|
|
Пишет zhzh (![[info]](http://lj.rossia.org/img/userinfo.gif){kind=small} zhzh) в ![[info]](http://lj.rossia.org/img/community.gif){kind=small} slova@ 2009-04-24 13:45:00 |
 |
|
 |
|
|
|
|
|
|
 |
|
 |
Мы так долго живем, погруженные в чудо...
Весенний поэтический выпуск "Сетевой Словесности":
Александр Кабанов: "И мой сырок со мною плавленый".
Сергей Шестаков: "Перемена мест".
Алексей Сомов: "Жил да был Франкенштейн (Очень Плохие Стихи)".
Ренат Гильфанов: "Набросок декорации", стихи 1994-1997 гг..
Борис Панкин: "Однажды лирика уходит".
Виктория Кольцевая: "Сюжет в замызганном окне".
Андрей Дитцель: "Андрогений".
Геннадий Антошкин: "На площади Испании".
Весенний поэтический выпуск "Сетевой Словесности":
- Александр Кабанов: "И мой сырок со мною плавленый"
- Сергей Шестаков: "Перемена мест"
- Алексей Сомов: "Жил да был Франкенштейн (Очень Плохие Стихи)"
- Ренат Гильфанов: "Набросок декорации"
- Борис Панкин: "Однажды лирика уходит"
- Виктория Кольцевая: "Сюжет в замызганном окне"
- Андрей Дитцель: "Андрогений"
- Геннадий Антошкин: "На площади Испании"
Александр Кабанов: "И мой сырок со мною плавленый".
- Мы так долго живем, погруженные в чудо,
будто в бочку на заднем дворе,
к нам приходит подводный апостол Иуда,
акваланги его - в янтаре.
Говорит, собирайтесь в дорогу, длиною
в 40 тысяч мучительных лье,
и фонарик включил, и раскрыл предо мною -
от Жюль Верна Евангелие.
Вы, товарищи, темные в этих вопросах,
сомневаться и медлить нельзя,
вот вам шахматный хлеб и резиновый посох,
вот протоптана мною стезя.
Пузырьки выпуская, качалось кадило...
Рассчитайтесь на первый-второй!
Дефицитное солнце над нами всходило,
словно баночка с черной икрой...
...до сих пор продолжается это скитанье
по следам от раздвоенных ласт.
Почему он спросил: Кто из вас на прощанье
поцелует меня и предаст?
Сергей Шестаков: "Перемена мест".
- небесной механике больше невмочь
цирконы пускать на запчасти,
пока одинокая тикает ночь
на маленьком левом запястье,
пока баснословный не выпит настой
и призраки рыщут оравой,
но август упрям, и уже запятой
пульсирует жилка на правой,
и время, тасуя пространство одним
сплошным тектоническим сдвигом,
горючему сердцу щебечет: сим-сим,
откройся, и парное мигом,
как в нежные ножны горячий клинок,
вложу для мгновенной проявки,
и тайный поднимут над вами венок
малиновки, пеночки, славки...
Алексей Сомов: "Жил да был Франкенштейн (Очень Плохие Стихи)".
- ... белесые сухие небеса,
глядящие осмысленно и цепко.
И воздух будто взвешен на весах
аптекарских -
ни грана без рецепта.
И церковь, и ограда, и кресты -
все слишком просто, буднично, осенне,
поскольку мир спасен от красоты
и заодно - от веры во спасенье.
И только удивленный холодок
проскальзывает где-то между ребер.
Ты видишь -
ангел в пластиковой робе
босой ступнею пробует ледок?
И снова настигают голоса,
дома, деревья, улицы и лица.
И надо всем - пустые небеса,
простые небеса Аустерлица.
Ренат Гильфанов: "Набросок декорации", стихи 1994-1997 гг..
- ПАМЯТИ АРТИСТА
Пирамида венков, обострившийся профиль и рать
пожилых театралов, к партеру придавленных болью.
Что тут скажешь... Я думал, что смерть невозможно сыграть -
чепуха! Вы прекрасно и с этою справились ролью.
Мочит весла угрюмый Харон. Исчезает корма,
растворяясь в багровых парах. Размышляя об этом,
я шепчу: в перспективе туннеля мне видится тьма.
Хоть для Вас-то, конечно, он должен был кончиться светом.
Далеко разбегаясь от весел, не выдаст волна
каменистому брегу ни всплеска, ни матовой пены.
На земле только смерть не способна предать, но она
для оставшихся жить есть сама разновидность измены.
Посмотри ж на меня из полночной своей темноты.
Дотянись до меня - не рукою, так сумрачным взглядом.
Из унылых краев, где обрел ты пристанище... Ты
и суровые тени, с тобою стоящие рядом.
Борис Панкин: "Однажды лирика уходит".
- однажды лирика уходит
и остается ерунда
поэт пером впустую водит
туда сюда
стучит в открытые ворота
на грани бездны водку пьет
дрянная в сущности работа
сизифов пот
впадает в неуместный пафос
в бессмысленное шутовство
казалось бы потел старался
ан - ничего
выходит ночью на дорогу
невыносимо одинок
не нужен ни себе ни богу
ни так, ни впрок
без цели тащится устало
в глухую сумрачную хмарь
где ледяная рябь канала
тоска фонарь
Виктория Кольцевая: "Сюжет в замызганном окне".
- Нас вынесло к пустующему берегу -
в привычке этих сумрачных широт
молчание от беринга до беринга,
гадание на редкий пакетбот.
А всей земли-то - марево ощерилось
клыком, перекусившим мезозой,
жуан-да-гама катится в расщелину,
и виснет командор - один, другой...
Что позади - то рай земной, припомни-ка:
песцы - чуть тень, каланы - только свет...
Но мы, как звери общего питомника,
надели шкуры съеденных в обед.
Что впереди - по снегу низкорослому
тире горбуш и точки глухарей -
морзянка от апостола к апостолу,
руки ослабевающей верней,
да ветер легче, чтоб воде не пениться,
покуда sos поют на небеси.
Захочешь подхватить такое пение -
на три минуты губы закуси.
Андрей Дитцель: "Андрогений".
- njvfntzvfht
разбитая коленка,
запекшийся корочкой сыр
бойся лишь муравьев,
не оставайся лежать в траве, не спи, не спи
Моорфлет с гнилыми канавами
будет твоей слободой,
утопленица расчешет волосы
трехпалым корнем, если уснешь
Геннадий Антошкин: "На площади Испании".
- ПИСАТЬ НЕ МОГУ
А знаешь, я все же писать не могу
В такие сезоны, звучанья, табу,
В такие слова и когда в голове
Такой Коктебель - все дрожит о тебе.
Кусочком погоды и пригоршней ветра -
И больше ни чувством, ни смыслом, ни метром
Останусь, точнее, я так и живу:
Когда не по кромке, так просто - по шву.
Не миф и не сказка, а все-таки - жизнь.
Возьми ее в руки, и это... - держись.
Смотри, к январю тут пищат комары,
И пусть ни о чем этот перистый Крым.
Тут камни огромны, и где-то узорны
В такие озимые нами сезоны
Всё так же о светлом писать не могу
По белому снегу, на белом снегу.
