О пользователе
Ниже указана информация о пользователе gvardei. Если вы -- этот пользователь, вы можете отредактировать её (или выбрать, какую информацию показывать общественности) на странице Редактировать личную информацию.

Пользователь:	gvardei (3942)
	я сам как он есть
Имя:	gvardei
Местоположение:	ее, Russian Federation
Дата рождения:	04-04
Биография:	1. Родился я в Страшные Годы Застоя, то есть через две недели после того, как космонавта Леонова в космос выпустили, где он на верёвочке и болтался, непутёвый, битый час. Великое, скажу я вам, было достижение! Когда к мамке моей скороход из повивального дома №1 прибежал, дескать, сынок у Вас, та даже по началу не поверила, закричала, чего это вы тут шутки такие сложные шутите? А когда показали меня под стеклом, она даже расстроилась: у моего, говорит, мужа, усы и борода, в очках, одетый вполне и вообще попредставительнее, чем этот бог невесть кто, который только валяется голый и мочу делает! Потом только попривыкла, пусть, говорит, пока голый и без бороды, со временем всё, что надо, прирастёт, лишь бы там, где положено, а то, к примеру, вырастет борода на животе, или усы даже стыдно сказать где, как я с ним тогда? 2. Матушка моя в Те Далёкие и Мрачные Годы била в тарелки на похоронах и через это имела немалую популярность, да и кормилась с того. Её даже иногда одну, без оркестра приглашали, так складно она в тарелки била. Вообще фигурою она была неординарная, только сейчас не о фигуре речь идёт. Родилась матушка моя в семье двух казаков, терского и яицкого, и с младых ногтей принуждена была влачить нищету, по выражению бойкого на язык Пантеона Забутова. О детстве своём она и поминала только, что её кто-то нагайкою бил, даже кто, – и того вспомнить не могла. Более того (тёмная она у меня), вместо слова «нагайка» ей в голову почему-то втемяшилось другое – «гайка», так что получалось у маманьки моей при рассказе вообще что-то несуразное: «Из детства моего, сынок, помню только, что меня кто-то гайкою бил». Поначалу, посмеиваясь, я всё поправлял её, а потом подумалось мне: а я-то чего умничаю? С годами матушкин рассказ становился всё более откровенным, и однажды я услышал: «Сколько себя помню, сынок, всё с тарелками». 3. Батя мой был человеком нелёгкой судьбы. Происхождения и детства своего он не помнил вовсе. Просто однажды, лет за пять до моего рождения его, голого, в очках, с бородою и усами, как было указано выше, нашли в трамвае третьего маршрута. Говорил он что-то вовсе невразумительное, дескать, денег на проезд нет, и не предвидится ввиду отсутствия карманов на голом теле. Ругал какую-то продавщицу овощного отдела за то, что она ему вместо картошки продала обманом книжку Карнеги «Как начать беспокоиться и перестать жить». Сетовал на кариес и паховую грыжу. Имени своего он не помнил, так что, растроганная контролёрша попросту назвала его Кыгликом, а фамилию дала свою, то есть Цытыла, таким образом, de facto усыновила. Стал он жить-поживать у неё в погребе, откуда она его изредка выпускала для того, чтобы он с женщинами общался, ведь не мальчик всё-таки. Так прошло три года. Однажды контролёрша захворала манией величия и стаяла, как свеча, в считанные дни. Да и то, пожила она немало, родившись в первый год Крымской войны. Так случилось, что на похороны была приглашена моя потенциальная мать. И вот что она рассказала мне однажды: «Ну, вот, стою, значит, луплю в эти свои тарелки, народ умиляется. Кто-то плачет тихонько, кто-то подпевать пытается. Вижу тут, - один какой-то, с бородою, в очках, только голый почему-то, даже в танец пустился, вальсирует вдохновенно, с душою… Мы разговорились. Я чуть позже нашла какое-то покрывало и накинула на него, болезного. Он ещё больше расчувствовался, начал мне про кариес, паховую грыжу… Через месяц и свадебку сыграли, то есть всё, как у людей. Я ему костюмчик справила, а то всё в этом покрывале шастал». 4. Отец, как говорят, был человеком душевным, отзывчивым. Он наследовал место контролёра в трамвае третьего маршрута и, как говорят, был душою местного трамвайно-троллейбусного управления. Чуть что не так, он, - тут как тут, и всех успокаивает, советы душевные даёт. Многие, ой, многие работники ТТУ не раз и не два сладко плакали у него на плече. Правда, были у него две странности. Во-первых, он патологически терпеть не мог женщин по имени Пульхерия и мужчин по имени Кандид. Имена-то, конечно, по нашим временам редкие, но уж коли попадались ему эти самые Пульхерии и Кандиды, то можно было ожидать от батюшки моего чего угодно, вплоть до членовредительства и смертоубийства. Во-вторых, он никак не мог определить свою национальность, и мучило это его неизбывно. То и дело он примеривал к себе ту или иную личину: один день говорит с явно грузинским акцентом, в бурке какой-то ходит, другой день австралийского аборигена из себя корчит, каких-то червяков из земли наковыряет, сидит, жрёт их поедом, - а довольный-то! В общем-то, мы к этому ко всему привыкли, хотя иногда, честно признаюсь, раздражало, особенно в бурятские дни, когда он тухлое мясо медвежье дома варил. Исчез он из нашей с мамкою жизни, помнится, мне и года не было. Предоставим слово мамке: «Костюм-то, мною дареный, он и не снимал вовсе, даже спал в нём. И вот однажды, помню, раз, к вечеру ближе, - скинул его с себя, почесался в своё удовольствие, шасть со двора, в чём мать родила, и поминай, как звали. Говорят, сел в трамвай третьего маршрута, благо, к тому времени у него был уже бесплатный проезд. Больше его никто никогда не видел. Видать, таковая неприкаянная его душа… Лишь года через два после этого письмишко черкнул: «У меня, дескать, всё путём, только вот кариес и паховая грыжа местами поменялись». Таким вот образом батин костюм перешёл мне по наследству. Он и сейчас на мне. 5. Первые месяцы жизни вспоминаются мною смутно. Помню, всё больше лежал, обёрнутый в какие-то тряпки и делал под себя. Блаженное, скажу я вам, было время! Я и сейчас иногда, бывало, обернусь в простыню какую не жалко, лягу на пол, поближе к батарее центрального отопления, и вспоминаю невозвратное, постепенно со сладким трепетом ощущая влажность простыни. Зубов у меня не было и тогда. 6. Скоро, мне не исполнилось и двух лет, для нас с мамкой наступили тяжёлые времена. ООН торжественно объявила о том, что 1967 год провозглашён «Годом Здоровья». Люди категорически перестали умирать, мамкины услуги с тарелками стали не востребованы вовсе. Одно время она выходила на трамвайную остановку и что есть сил колотила там в свои медные штуковины, но денег давали мало, а вот били часто, в основном, - местные старухи, торговки семечками. Потом от отчаяния мамка стала коллекционировать спичечные этикетки. Я, как мог, помогал ей в этом. Так и бродили день-деньской от одной мусорной урны к другой, разгребая всякую дрянь в поисках пустых коробков спичек. Сейчас наша коллекция, - одна из самых больших в мире. К нам даже какой-то профессор из Южной Кореи приезжал, восторженный такой, только вот по-нашему ни бум-бум, так что просто посидели, помолчали, он и ушёл вскоре. А потом наступил новый, 1968 год, и все, кто задержался на этом свете в году предыдущем, как с цепи сорвались. Мать ещё до весны купила себе мышиную шубу, а мне подарила ботинки «Прощай, молодость!» 46 размера, на вырост. Они и сейчас на мне, хотя по-прежнему на четыре размера великоваты. 7. В четыре года меня по ошибке записали в первый класс школы. Ошибка обнаружилась лишь два года спустя, и меня выгнали. Директор школы, чахоточный трансвестит, называвший себя не иначе, как Лолита Эразмовна, помнится, заходясь кашлем, доказывал матушке, что травести, – тоже люди, они имеют право на изыск, а я (то есть я), - самозванец, неизвестно как пробравшийся в ряды школьников, и что меня надо отправить в закрытый спец. интернат для детей, страдающих самозванством. Для матери авторитет педагога был непререкаем. Она долго искала адрес подобного рода интерната, но так и не нашла. И директор к тому времени уже уволился, эмигрировал в Израиль, и, как говорят, до сих пор промышляет проституцией в Эйлате. Так что остался я дома, при одном строжайшем условии: мамка категорически запретила мне впредь читать книжки и смотреть фильмы про Лжедмитрия и Емельяна Пугачёва. Чтобы не было соблазна то есть. Здраво, согласитесь. 8. Наши финансовые дела шли настолько хорошо, что на день рождения в 1971 году мать купила мне восьмиколёсный велосипед, а себе – лодочный мотор «Ветерок». Помнится, в тот день у нас была масса гостей, даже один профессор из Северной Кореи приехал, напился, как свинья, и всё время орал: «Минчжэый кагыл тычжа!», что, как оказалось, переводится как «Четвертуем американских империалистов». Мы в то время по-корейски ещё не разумели, но очень хлопали и одобрительно смеялись. Меня попросили прочитать стишок. Я, вдохновлённый остервенелыми уговорами, сопровождавшимися пощёчинами и подзатыльниками, выдавил из себя что-то про то, как идёт по крыше воробей, несёт коробочку соплей. С этого, пожалуй, и началась моя литературная и сценическая карьера. 9. Ах, какое славное было время, Господи ты мой! Как сейчас помнится: Я, - во дворе, путаясь в колёсах велосипеда, пытаюсь произвести впечатление на местных старушек, сидящих на скамеечке у подъезда. То и дело то одна, то другая, после моего очередного падения с этого монстра, посмотрит, бывало, в мою сторону, и скажет сердечно: «Ну, весь в мать пошёл, выблядок!» Эти слова рождали в душе моей такой невероятный подъём, что я не только что с велосипеда бы, я и просто так готов был падать, в ногах запутавшись, лишь бы в очередной раз заслужить похвалу наших матрон, авторитет которых во дворе был попросту абсолютным. А когда одна из них как-то, приветливо ухмыльнувшись, прошептала мне: «Ты хоть бы пошёл домой, штаны сменил бы, не то запах шибко вонький», я понял, что завоевал их сердца, может быть, навсегда. Вот я поднимаюсь по лестнице домой, вхожу внутрь, благо, входной двери уже года два как не было, (кто-то вынес, по ошибке, должно быть), и проблема потери ключей от квартиры меня нисколько не волновала. Мамка, кое-как прикрепив лодочный мотор «Ветерок» к единственной в доме панцирной кровати, пытается завести его. С пятисотой, должно быть, попытки ей это удаётся. Мотор ревёт, горит масло, бешено крутится винт. Мамка, повернувшись ко мне и буравя меня восторженным взором, орёт, пытаясь перекричать мотор: «Вот, сынуха, это техника, - так техника! Нам бы ещё лодку купить, эх, поплавали бы, где помельче! Ладно, уж, хоть так порадоваться…» «Ветерок», если уж его удалось завести, работал сутками, а мамка сидела рядом с ним, прямо на полу, и с восхищением следила за работой столь изощрённого механизма. Соседи к этому привыкли достаточно скоро, и даже иногда приходили для того, чтобы использовать вращающийся винт, как миксер. Мамка никому не разрешала использовать его, как миксер, считая это унижением своего достоинства, но соседи почему-то упорно появлялись чуть не пять раз на дню и уговаривали её разрешить им использовать лодочный мотор «Ветерок» в качестве миксера. Миксеры в то время были большой редкостью, скажу я вам. Кроме того, и смешивать-то особо нечего было. Только если пиво с водкою, а это вредно как сейчас, так же было вредно и тогда. 10. Вплоть до девяти лет я, пользуясь активнейшей творческой поддержкою мамки, упорно концертировал по соседним домам и дворам со своим коронным номером про воробья с коробочкою. Меня стали узнавать на улице. Это льстило мне, но мамка вовремя осаживала меня, приговаривая, дескать, что это всего лишь хорошее начало, но нельзя останавливаться на достигнутом, ибо перспективы неоглядны. Я охотно верил ей, тем более, что это мне ничего не стоило. Следующий этап моего становления, как артиста разговорного жанра, был более мучителен, ибо новый опус насчитывал не привычные две, а целые четыре строки: «Ах ты, котик – обормотик, ты зачем написал в ботик?..» - ну, дальнейшее известно. Обычно мы разыгрывали эту сценку с мамкой; она играла роль рассерженной домохозяйки, я же, понятное дело, котика. Из каких-то лоскутков она соорудила мне некое, весьма приблизительное и условное, подобие кошачьей шкуры, сама же обычно выходила к зрителям с внушительных размеров шваброю, которой частенько злоупотребляла по отношению ко мне. Но я не обижался, я и тогда знал, что труд актёра, - не сахар, что мне предстоит пройти тяжёлую, а подчас и жестокую школу сценического ремесла… Мы срывали бешеные аплодисменты, похоже, что затронутая в сценке проблема волновала многих обывателей нашего района. Апофеозом нашей известности стала статья в районной газете, озаглавленная «Куда смотрит мать?» Там же была опубликована и фотография, на которой ясно было видно, куда же она смотрит: на меня, конечно. 11. Пришло время в очередной раз идти в школу. Слава Богу, взяли меня сразу в третий класс, но, к несчастью, администрация школы регулярно забывала перевести меня в класс следующий, так что в третьем классе мне пришлось-таки просидеть те же три года. Однако мамка, в то время увлечённая изучением латинского языка, упорно твердила мне одно и то же: «Не расстраивайся, чадо, ибо «repetitio est mater studiorum». То есть повторение, - мать учения, переводила она мне неустанно. Мне нечего и без того было роптать на судьбу, ибо не переводили в очередной класс не только меня, но и всех остальных, а среди них были дети, намного более одарённые, нежели я (памятуя о скромности, которая якобы украшает). В конце каждого учебного года мы, уже покорно приемля неизбежное, не сдавали учебники, не покупали в магазине «Спутник» задорные и милые сердцу значки «4 класс», не прощались навсегда с нашей учительницей начальных классов. Да и она смирилась с подобным роковым status quo. Марта Фрицевна Грюненбаум, добрейшее и милейшее существо, не знавшее ни слова на русском литературном языке, к тому же, уже прочно забывшее неизвестно какой родной литературный язык, кротко воспринимала все удары судьбы. В этом ей помогал алкоголь, коим она пользовалась неустанно и с трепетом немалым. Бывало, заходишь с утра в родной кабинет, а она уже, - тут как тут, сидит за учительским столом, - и ни тяти, ни мамы, ни уха, ни рыла, мычит себе под нос чегой-то тихонько и очень душевно, пока не уснёт тут же и до конца смены. Потом её всё же уволили по неполному служебному соответствию (подралась с завучами, не поделили какого-то мужика), и мы тут же перешли в четвёртый класс. 12. Именно с пребыванием в четвёртом классе связана моя первая детская влюблённость. Её звали Анна-Мария-София-Фредерика, она училась в то время уже в десятом классе, но, как только я увидел её впервые, сразу понял, что разница в возрасте не будет сугубой помехой в наших отношениях. К тому же, по известным причинам, мне уже шёл тринадцатый год, а своим друзьям и учителям я зачем-то нагло утверждал, что в апреле меня ожидает весенний призыв в армию, и лишь упорные и постоянные тренировки по косоглазию и плоскостопию могут спасти меня. Учителя тут же с понятным любопытством просили продемонстрировать им мои успехи; приходилось импровизировать, то есть отчаянно косить глазами и плоскостопить. Зрелище, я думаю, стоило моих усилий. Постепенно не только учителя, но и однокашники дня не могли прожить, не упросив меня в очередной раз показать «несчастного призывника». И вот однажды произошло то, чего я с трепетом ожидал, и не ожидал одновременно: на одной из перемен ко мне подошла Она. «Это ты, что ли, глаза в кучу делаешь, и ходишь, будто в штаны наложил?» - спросила Она меня. Я же, не дожидаясь иных прочих вопросов, тут же, пыхтя и шаркая башмаками, стал Ей демонстрировать своё искусство. Так продолжалось не менее получаса, однако для меня они пролетели, как один миг. Всё это время Она с изумлением смотрела на мои эволюции, а под конец стала неуверенно и неуклюже пытаться вторить мне, явно заискивая. Ей не надо было этого делать. Только представьте себе, как это нелепо выглядело: искуснейший в своём ремесле ребёнок-самородок, и какая-то половозрелая дурёха, которая, кстати, так перестаралась, что косоглазие ей в ближайшие полгода так и не сумели исправить. В общем, мы расстались. Как оказалось, навсегда. 13. В пятом классе произошло событие, определившее всю мою дальнейшую судьбу. Помнится, шёл урок хореографии. Весь класс, стоя у станка и пристально вглядываясь в отражения в зеркальных стенах, выполнял очередное упражнение. Преподавательница, престарелая балерина в какой-то замызганной пачке, ходила на костылях вдоль стены с ременным бичом в руке, то и дело вытягивая им от души по чьей-то хилой спине, и орала чуть ли не басом: «Подонки козлоногие, я научу вас настоящему фуэте!» Тут-то в кабинет и зашёл хрупкий мальчик в балетном трико. Он скромно встал около двери и ожидал, когда наша мегера обратит на него внимание. Та не замедлила: «Это ещё кто пожаловал? Новенький, что ли?» Мальчик искусно сделал книксен, и тихо, но с достоинством, произнёс: «ПАНТЕОН ЗАБУТОВ, в полном вашем распоряжении, фрау». Мегера дико захохотала и швырнула в него костыль. Мальчик ловко увернулся, и тут же, выбежав на середину танцевального зала, вдруг начал бешено вращаться в фуэте. Мы, как завороженные, начали хором вслух считать обороты, но сбились на третьей тысяче. Престарелая балерина сидела на полу в углу зала и рыдала, как дитя. Кто-то из медперсонала школы незаметно сделал ей клизму, и она забылась сном. Да, именно так в мою жизнь вошёл Пантеон Забутов. Оказалось, что балетному мастерству он обучился самостоятельно. Однокомнатная квартирка, в которой, помимо него, жило ещё не менее десяти человек, предоставляла ему единственную возможность заниматься упражнениями: ночью, запершись в тесном санузле, он творил там настоящие чудеса (позже он мне их неоднократно показывал). На перемене, после урока хореографии, класс в полном составе подошёл к Пантеону (мы нашли его в учительском туалете на первом этаже, там он яростно догрызал копчёную куриную ногу), и предложил дружить. Пантеон поперхнулся, но скоро пришёл в себя, как-то светло, по-детски рассмеялся, и дружбу нашу принял безоговорочно. Даже поделился куриной ногой. 14. Пантеон не сразу обратил внимание на меня, несмотря на то, что я неустанно в его присутствии читал уже известные вам стихи, косил глазами и ходил, будто в штаны наложил. Однако я вовремя сообразил, как мне действовать, вспомнив любимое развлечение отца (о нём мне постоянно рассказывала мамка). И вот однажды на перемене, оказавшись в поле зрения Пантеона, который расслабленно и задумчиво крутил фуэте, я начал плевать вверх, и тут же ловил плевки на собственную макушку. Не прошло и пяти минут, как Пантеон остановился и удивлённо, будто бы впервые заметив, посмотрел на меня. Я ликовал, и не зря: он шагнул ко мне, на ходу доставая из внутреннего кармана пиджачка очередную куриную ногу (он ими одними только и питался). «На, возьми!» - произнёс он более чем дружелюбно, зачарованно глядя на мою заплёванную голову. Он пригласил меня к себе домой и показал свою коллекцию рыбных консервов. Я ещё раз показал ему батин фокус и рассказал стихи. Так началась наша дружба, длящаяся и по сей день.
Интересы:	7: ХОРОШИЙ пример: беситься, женщины, колбаситься, кошки, мужчины, мумзики, половая дискриминация. [Изменить ваши]
Друзья:	5: aculeata, bujhm, dimkin, klyuev, lost 1: lirika
Взаимные друзья:	4: aculeata, bujhm, klyuev, lost
Также в друзьях у:	72: 936, __uaa, ampir, andrey_maikov, apparent, aspirantus, bancini, benzopilat, bobus, bruno_westev, che_2, chelovek, chereza, curlysue, dara, dari_dac, diviva, do_, eltheriol, sonce.livejournal.com, onoskelis.livejournal.com, fuhrer, gaery, gfksx, glebo, gogabr, grizabella, idiotcol, kot_mail, kouzdra, kruchu_verchu, kykapeky, lcf, lenkasm, lihomanka, livasprava, lolepezy, lordakryl, maefisto, makimoto, mcparker, metalnikov, mihab, minenok, monov, natan, neklyueva, nenarokom, ni, nikakogowertera, nit, prorab, qu_qu, regenta, retard, sad_sadie, server418, sophi_grazh, stager, tapir, tengis, thief, war_mammoth, whatze_phuck, wind_de_nor, yatsutko, yegor_nachinkin, yushi, zamok_lguna, zebarev, zmey, zoara
Состоит в:	1: lirika

(подробнее...)