третий класс, девять лет

   Ты жил в хрущевке-распошенке на Водном
стадионе. В под`езде, справа от входа, стояли коляски, но не всегда, а
когда они там не стояли, это было твоё личное пространство. Если гулять
было не с кем, ты сидел на острой батарее, сосал мокрую варежку,
растапливал ледышки, бормотал себе под нос. Пахло, ясное дело, кошками,
идущие с работы пугались, если замечали тебя в тени лестницы в углу.
Проходила мама, тоже с работы, сосредоточенно открывала двери локтем, в
обеих руках - сумки. Ты замирал в темноте и она проходила, не заметив.
На улице темнело, ты не шел домой, наваливалась тоска, потому что уроки
были не сделаны, несьеденный холодный суп стоял на плите и мама уже
обнаружила это, она уже звала тебя из окна, кричала в темноту, только
желтый пятачок под фонарем, но никто уже не гуляет, может быть ушли за
бойлерную, тогда не видно, но должно быть слышно, прислушивалась -
ничего, кричат какие-то дети, но в соседнем дворе, и кто разберет -
есть ли твой голос среди их голосов... Тогда мама не боялась за тебя,
ты с четырех лет гулял во дворе с ребятами, а до этого ты спал в
коляске под окном совсем младенцем, правда второй этаж, но тогда детей
не воровали... А впрочем, откуда ты знаешь, что мама не боялась? Как и
чего она боялась, ты не узнаешь, а она вряд ли помнит. Тогда на всю
Москву был только Ионесян, который представлялся "Мосгазом" и орудовал
топором не слабее Раскольникова. Да был ли он на самом деле? Во всяком
случае мы не были тогда такими тварями дрожащими, как теперь, то есть
не шарахались от каждой оставленной в автобусе авоськи.

    Наконец ты отлеплялся от ребристой батареи и плёлся по
лестнице на свой второй этаж. И перед дверью, за которой тебя не ждало
ничего хорошего, ты переживал тягучий прилив тоски, глубоко вздыхал и
жал на кнопку. Русский не сделан, сейчас начнется...