_trick_ster

Лелька сидела на выщербленной плите балконного парапета и хотела умереть. Причем совершенно не так, как обычно в этом возрасте хотят умереть экзальтированные (с придурью, прим. бабушки) девы – чтоб в последний момент спасли бы, поняли, полюбили, простили… Нет, умереть Лелька хотела по настоящему, и сама себе удивлялась. Еще неплохо бы сделать все тихо, чтобы не заметили, и не сильно страдали – расстраивать близких Лелька не любила; она вообще не переносила лишний шум, крики, слезы, звон посуды.</font></p>

Пятнадцатый этаж – почти небо, выше только взбитое ватное облако, похожее на огромное кресло с примятыми подушками. Наверное, Бог, если он вдруг есть, пил там чай и подушки примял. Во всяком случае, будь Лелька Богом, чай пила бы именно там.

Отношения со Всевышним у Лельки, откровенно говоря не складывались. Особенно в этом месяце. Причем не по ее вине, она и в храме с Маринкой свечки ставила, и почти неделю в начале поста колбасы не ела, и все зря.

Сначала кошелек потеряла, и, к тому же, парня нет. Ну, это, конечно не главное, и об этом вообще-то говорить не стоит, хотя… Умом Лелька понимала, что пока оно не критично, а вот остальной организм с этим не соглашался. Вот не далее, как вчера, на Веркином безднике немножко много пива выпила, и тут же именинница и обнаружила своего бойфренда с Лелькой в ситуации, не то, чтобы двусмысленной, напротив, кристально ясной, и оттого сильно Верку разозлившей. И как теперь объяснить, что обнимал-то Гориков вовсе не Лельку, а ее наполненную пивом неодушевленную оболочку? К тому же, теперь, стоит об этом подумать (да и просто о чем-то подумать), нестерпимо начинает болеть голова, и умереть хочется еще сильнее.

И не сказать, чтобы безнадежная она какая; любовь c Лелькой случалась, даже целых две. Первая была хила, задумчива, дышала тяжело, неритмично и по системе, употребляла странные слова и не менее странные травы, совала Лельке под нос книжки с каким-то бородатым загорелым мужиком и постоянно норовила просветлиться. Лелька безропотно все терпела, в тантрических экзерсисах ногу подвихнула, и навернулась в глубокую нирвану – до сих пор щиколотка ноет. А он вышел однажды прочистить чакры в одних носках и не вернулся. Просветлился, очевидно, в хлам.

Вторая любовь под конец приняла довольно странные очертания. Добавила Лельке пару гармонирующих с тенями гематом под оба глаза и разместила ее портфолио на сайтах жертв спермотоксикоза, - так страдальцы девчонке ящик обвалили. Спасибо, хоть телефон не указал, сцука.

Лелька кинула взгляд на часы – половина восьмого, через полчаса аква-аэробика, нужно было или уже прыгать, или идти сумку собирать.

- Эх, сказала бы я тебе пару слов, - бросила она далекому облаку, и едва перебросила ногу обратно на балкон, как…

- Говори, - раздался спокойный голос откуда-то сбоку. От неожиданности Лелька чуть не свалилась вниз по первоначальному плану, но удержалась, вцепившись в перила. Рядом с ней на парапете сидел худощавый парень в заляпанных синих джинсах.

- Ты кто? – севшим голосом осведомилась Лелька.

- Бог, - буднично ответил он.

- Как?… Сам? Весь?

- Ну, не весь, - он смутился, - Одна ипостась. Мужское начало, эманация третьего сегмента божественной сущности.

- Какое-какое начало? – страх, как рукой сняло.

- Опция – творец, - торопливо добавил он, - Так что хотела-то?

- У тебя пятно на джинсах, - ляпнула первое, что пришло в голову.

- Ах, это, - он рассеянно махнул рукой, - Чай пролил. Кресло старое, продавилось, зараза, - он с досадой посмотрел куда-то ввысь, послюнил палец и потер брючину. Пятно исчезло.

- Хорошо быть богом, - Лялька с завистью рассматривала результат, - Никакого пятновыводителя не нужно.

- Ничего хорошего, - сварливо отозвался он, - То сведи какую дуру с наркоманом, то разведи, то падение ей тантрическое обеспечь, то ногу ей подверни. Никакой личной жизни…

- ТЫ?? – Лялька пораженно уставилась на него, - Это ты все? А на фига?

- А кто же, Скрудж МакДак? Просила сильных ощущений, выдали тебе сильные ощущения.

- Разве такие просила?

- А какие на складе были, такие и выдали. Уточнять параметры надо.

- А весь остальной геморрой зачем?

- Ну, ты же хотела похудеть? А трескать при этом за обе щеки не переставала. Как худить тебя прикажешь? Уж и кошелек отбирали, и муки душевные обеспечивали – она знай, эклеры наворачивает. Скажи спасибо – так, у креативной группы вообще была идея оснастить тебя неизлечимым заболеванием.

- Креативной группы?

- Творцы. Креаторы, - терпеливо пояснил он

- Так я же из-за ваших креативов чуть не туда, - Лелька ткнула пальцем за парапет.

- Ну, да, так и планировали. Только потом отдел божественной бухгалтерии отчет спустил в божественную канцелярию, а там статья раскаявшихся самоубийц за квартал уже закрыта. Пришлось аврально все менять. Всю ночь работали, - пожаловался он, - Для вас старались. Я все дела забросил, спасаю тут тебя в последнюю минуту, - он посмотрел на часы, - Ну, да, последнюю. И никакой благодарности в ответ. Палец о палец не ударят… Порожденья крокодилов.

- Мы - крокодилов… - она задохнулась, - Да я неделю ничего такого не ела, одних свечек в церкви наставила… а ты… а ты…

- Зачем?– озадачился он.

- Нууу, - Лелька вскинула брови, - Тебе же там все свечки ставят...

- Мне?! – ошарашено перебил он, - Ты меня там видела?

- Ну… да… На картинках.

- На картинках?! Сказать где я тебя намедни на картинках видел?

- Ну, ладно, ладно, - болезненно поморщилась Лелька, - Ты-то на сайт зачем полез?

- Отслеживал твой путь земной, - как-то очень быстро ответил он, и зарумянился, или это была игра божественных красок на образе скулы божественной эманации мужского начала.

- Так, значит, и это ты устроил? - с внезапным подозрением спросила Лелька, - Чтоб Вовик фотографии мои…

- Был косяк, - вздохнула эманация, - Но уже исправляем. Сейчас Вовик заходит на сайт… редактирует… ага… и добивает твой телефон.

- Зачем?????

- Как зачем? Сразу после этого тебе начнутся звонки. Молодые, красивые, репродуктивного возраста. Первого ты облаешь, от расстройства, и печали, а со вторым договоришься о встрече.

- Молодой и красивый? Репродуктивного возраста?

- Угу. Вася. Маньяк.

- Маньяк?!– у Лельки перехватило дыхание, - Он… меня?.. ДА?

- Что? Ах, ты про ЭТО… Ну, да, да, какая разница… Ты главное слушай. На шум соседи вызовут милицию, спасать тебя будет сам сержант Сизолупов. Вооот, - он с довольным видом откинулся назад, облокотившись на какую-то невидимую, но, очевидно, удобную спинку.

- Молодой и красивый? Репродуктивного возраста?

- Старый, лысый хрыч с брюшком. Но он тебе скажет что-то важное… не помню что, про баб, которые сначала виляют… не помню чем, а потом визжат… не помню как, и именно из-за этой фразы ты впадешь в смыслообразующую депрессию, в ходе которой к тебе придет осознание.

- А. Ты. Мне. Это. Сказать. Сейчас. Не. Можешь? – раздельно произнесла Лелька, нехорошо сузив глаза.

- Говорю же тебе, забыл, как там дословно. Да, не волнуйся, точную формулировку Сизолупов воспроизведет на месте, я все продумал.

- А если я не пойду к Васе?

- Как это не пойдешь? – удивился он, - Почему?

- Ну, не стану облаивать первого репродуктивного, с ним стрелку забью?

- С Тошиком? – взвизгнул он, - Банкиром? Не вздумай! Слышишь?

- Почему?

- Потому что он ничего смыслообразующего тебе не скажет, а сразу затащит в койку, где вы и проведете ближайшие пятьдесят лет, лишь иногда выползая на работу и поесть. Умрете в один день, - он вытер лоб и перевел дыхание.

- И что?

- Как что?! Как что?! Ты же тогда так ничего и не поймешь!

- Что не пойму?

- Ну, в чем смысл жизни…

- А оно мне надо?

Он изумленно уставился на Лельку:

- Неужели не интересно?

- Да ты знаешь, как-то вот… А давай ты мне по-быстрому откроешь в чем смысл, и я пойду, а то мне скоро звонить должны, а?

- Не знаю я, - печально вздохнул он.

- Как??? Ты ж… Вы ж нас создали, нет? Так зачем создали, должны знать?

- Да, если б знали, - огрызнулся он, - Сначала ж все делают, потом думают..

- Совсем, как мы, - восхитилась Лелька.

- Что? А, ну да, вы же по образу и подобию… Вот, теперь одна надежда, что вы сами до этого докопаетесь, и всем расскажете. Ну, я хочу сказать, вы же в этом тоже заинтересованы. А уж мы, чем можем, тем поможем, условия там всякие вам создадим, вы только думайте, думайте…

Лелька задумалась.

- Скажи, - внезапно ее осенило, - А с Гориковым на Веркином дне рождения тоже ты устроил?

- Ну, ты, мать, даешь, - покачал головой он, - Кто ж тебя заставлял столько пива жрать? А теперь виноватых ищешь…

- Ладно, я пойду, - Лялька слезла с парапета, - Звонит кто-то.

- С Васей, запомни, с Васей договаривайся, - образ начал таять, - Не с Тошиком! Не перепутай.

- Да ни в жисть, - улыбнувшись, Лелька помахала рукой, - Не перепутаю, не сомневайся.

В пространстве синего эфира (с) довольная до образа ушей эманация стремилась куда-то ввысь, к далекому, продавленному облаку. Маньяк Тошик плотоядно улыбнулся, набирая номер. Где-то далеко закончил просматривать отчеты директор банка Василий Семенович, и, зевая, открыл страницу сайта развлечений.

Сержант Сизолупов с рабочим отвращением надраивал табельное оружие. Впереди ночное дежурство.

Comments

То ли канун религиозного праздника, то ли к концу поста организм страдает от нехватки минералов и микроэлементов, но лента и топ-яндекс пропитаны духом страдания и сострадания. Из самых ярких, вот нежно любимая писательница народ провоцирует, ну я и не удержалась, не обижайтесь друзья :-))

Расскажу вам про Леночку.

Искать смысл жизни Леночка начала рано, но сразу по Достоевскому. Тварь ли я дрожащая, иль право имею, думала она, вытрясая из папиного кошелька его нехитрое содержимое. Оттуда выпало несколько бумажек с изображением дяди на лошадях и какого-то театра, и одна бумажка с изображением тети без лошадей и лифчика. Тетя была похожа на маму количеством выступающих частей, но существенно отличалась качеством. Неопытным глазом Леночка не распознала угрожающего отличия, и уже через десять минут скука в семье сменилась ярким перформансом. Мама убедила Леночку ремнем, а папу тарелками, что смысл жизни нужно искать в чем-то другом. Через пять тарелок и одну скалку папа с мамой согласился, и подвел итог, опять-таки по Леночкиной попе.

Сосед Валерка, потом объяснил в чем ошибка, и как нужно было понимать Достоевского – лишь не пойманная за руку тварь дрожащая имеет какие-то права. Но потребность стать человеком с большой Ч, холодной головой, чистой душой и вымытыми руками, толкала на дальнейшие эксперименты. Душа, как известно, страданиями очищается, и Леночка с энтузиазмом искала темы для страданий. Двойка по русскому и грудь нулевого размера за экзистенциальный повод к страданию не катили, и, собравшись духом, Леночка тяпнула молотком по пальцу. Прибежавший на визг Валерка объяснил, что жить нужно так, чтобы не было мучительно больно, а оттого, лучше не страдать, а сострадать кому-то, продвигая те же чувства, но опосредованно, через третье лицо. Лицо Валерки было вполне подходящим, Леночка тут же жахнула его молотком и, убегая, мгновенно включилась в сострадание.

Это только на первый взгляд на колонки газет кажется, что легко наполнить жизнь состраданием. Сколько ни искала, Леночка так и не нашла в округе голодного негритенка или нефтяную птицу, а облитые керосином в целях эксперимента бабушкины куры моментально дохли не годясь уже ни для сострадания, ни для еды. После серии уколов от бешенства сострадать бродячим животным она решила издалека, потомственный алкоголик Вася трижды гонял ее за бутылкой, после чего полез под юбку, что оборачивалось уже страданиями собственно, и от этого тоже пришлось отказаться. Оставались гомосексуалисты и трансвеститы. Леночка подумала, и набрала Валерку. По началу тот долго орал и отказывался, затем вылетел, хлопнув дверью.

К этому периоду жизни вспухшая на пару размеров грудь заронила сомнения, а верно выбран смысл? А некоторые его в любви находят, сказал ей телевизор, да еще в какой любви, добавил Интернет, только выбирать нужно правильно, объяснили в вендиспансере. Дабы разрешить сомнения, Леночка позвонила Валерке, который к тому времени уже звался Леркой, жил с Павликом, ни в сострадании, ни в любви, как ни странно, уже не нуждался и приходить отказался категорически.

Сведя баланс, Леночка пришла к выводу, что красота внутренняя и внешняя, равно, как и второй размер, отнюдь не самодостаточны, и уже через месяц закодированный Вася, тщетно взывая к состраданию, был представлен к алтарю.

Через восемь лет дочка показала маме папину электронку с картинками теть, чуть крупнее Леночкиного размера. Бить ребенка Леночка не стала.

Comments

- Шах, Семен Семеныч, - Сеня подтолкнул указательным пальцем белого слона и потянулся за пивом.

Он любил играть белыми, в этом было что-то светлое из детства, где белые рыцари на белых конях, и все такое. Белыми он всегда выигрывал. Когда приходилось играть черными, Сеня был невнимателен, тороплив, неизменно проигрывал и, надо сказать, не особенно огорчался. Откровенно говоря, он неважно играл в шахматы. И не только.

Оценив расстановку фигур, он легонько крутанул доску и посмотрел через стол. Мужчина напротив был весьма симпатичен, ну, на Сенин взгляд. Не красавец, конечно, но, такой надежный, положительный, спокойный, каменная стена, одним словом, и небольшое брюшко тому лишнее доказательство. А бабы – дуры. Давно известно. А какие внимательные и умные у него глаза, а! А ведь это – зеркало души, да-с, а зеркало не обманешь.

Он оторвался от зеркала, и, почти не думая, передвинул черного короля.

- Сееемен, Семеныч! – укоризненно покачал головой, вновь возвращая доску белыми к себе, - Ну, как так можно? Шах и мат!

- А вот и хрен-то!

Вобщем, не было бы никакой причины подпрыгивать на стуле и таращить глаза, если бы Сеня, как обычно, продолжал беседу сам с собой.

Вот только звук-то шел из зеркала напротив. На глазах изумленного Сени отражение смело на своей доске белую ладью прозеванным черным конем, и, независимо от своего оригинала и законов физики, даже нагло как-то, хлебнуло пива.

« Белочка» - мелькнуло в голове Семен Семеныча, «Ну не с пива же! Это несправедливо! Не имеют права! Этак, скоро и квасу не выпить!»

- Ты чего это? – трусливо и, вместе с тем, агрессивно обратился он к зеркалу, - Прекращай! Ты – мое отражение!

- Это еще смотря, кто чье отражение, - недовольно буркнул зеркальный двойник и поставил бутылку.

- Как это, - удивился Семен.

- А так это, - передразнил двойник, - В моем мире как раз ты – мое отражение. Причем не самое лучшее.

- Параллельный мир! – озарился Сеня.

- Соп-прикасающийся, - икнуло отражение, - Одной плоскостью.

- Чем???

- По геометрии, поди, двойка была, - сочувственно кивнул двойник, - Смотри, Х и У

у нас общие, а то, что вы меряете осью Z у нас…, - он назвал какую-то букву, созвучную «и» краткой.

- А какая разница?

- Большая. Эти оси идут параллельно. Про параллельное измерение слыхал? Вот – оно и есть. Мы не видим всего, что вы измеряете по оси Z, вы не видите того, что у нас по Й. Мир, который мы видим друг у друга через зеркало, кажется нам плоским, шутки друг друга кажутся нам плоскими… Заметил, почему женщины так любят перед зеркалами крутиться? У них во взаимном отражении животы плоскими кажутся.

Про себя Семен заметил, что если бы у него в доме перед зеркалом и завелась бы какая женщина, последнее, о чем бы он думал – насколько плоский у нее живот. Но вслух говорить этого не стал. Вместо этого, внезапно развеселившись, уточнил:

- Как-как, говоришь, Х, У, и что там у вас?

- Говорю же – шутки у вас плоские, - обиделось отражение, - Вы, между прочим, среди всех миров на последнем месте.

- Почему это? – теперь уже обиделся Семен, причем за весь мир разом.

- Z – последняя буква алфавита, - тоном школьной дразнилки сообщил двойник.

- И чё?

- И ничо. Посмотри на себя – сидишь в халупе, ремонту сто лет не было, жены нет, с работы поперли, денег ни копья, сам с собой в шахматы режешься и плачешь о том, что невезучий. А все потому, что треть твоей действительности идет через Z, - тут собеседник захохотал над понятной ему одному шуткой.

- У тебя не через Z, - рассердился Семен, - Халупа у тебя, между прочим, точно такая же, бабу я в этом зеркале тоже вроде не видел, и чем это вы лучше в этом своем мире?

- А тем, что мы все можем, - лениво ответил двойник, - А вы – ничего. Кстати, тебе – шах.

- То есть как все?

- А так – все. Захочу – здесь жена появится, и не одна, а с обедом, первое-второе-компот, захочу, вообще вокруг особняк будет и терраса с видом на море. Или даже океан. И две мулатки с опахалом. Или даже три… Хотя, нет, двух вполне…

- Подожди, - Семен ошеломленно огляделся, - То есть… если у тебя там все это появится, то и у меня, наверное, отразится?

- Наверное, - безразлично пожал плечами визави.

- ТАК ЧТО ЖЕ МЫ ТУТ СИДИМ? - набрав воздуха в легкие, завопил Семен и вскочил со стула - Что же мы столько лет…?????!!!!

- А не хочу, - спокойно возразил двойник и уставился на доску.

- А если я захочу, у нас не отразиться?

- Нет.

- Почему?

- А в этом и различие наших миров. Вы там по оси Z всего хотите и ни черта не можете, а мы тут по Й все можем, но абсолютно ничего не хотим. Результат одинаковый.

- Уево, - безнадежно вздохнул Сеня.

- Именно, - со значением отозвался его собеседник.

- Подожди, - Семен встрепенулся, - Но ведь какие-то желания у нас совпадают? Ну, когда, к примеру, я хочу почесать нос, ты ведь тоже…

- Это ТЫ хочешь почесать, - наставительно произнес двойник, - А я так. От скуки чешу.

- А ты от скуки… бабу какую-нибудь… не можешь, - робко произнес Сеня, - Ну хоть не мулатку, - торопливо добавил, - Ну, или… домишку, там, на берегу, а?

- Не хочу, - отрезал двойник.

Помолчали.

- Скажи, пожалуйста, - Сеня внимательно смотрел на доску в зеркале, - А мы ведь впервые так… не синхронно отражаемся, а?

- Второй раз, - нехотя ответил собеседник.

- А когда первый? – удивился Семен

- А ты тогда в туалете сидел. А я… не хотел.

- Пусть второй, - Сеня кивнул, - Ну а почему мы так рассинхронизировались?

- А потому что ты в шахматы говенно играешь, - со злостью выплюнуло отражение, - Потому что каждый раз из-за тебя мои черные….

- Подожди-подожди! - Семен перебил его, - Значит, ты ХОЧЕШЬ, чтобы черные выиграли….

- Не. Не хочу, чтобы белые…

- Ладно, - махнул рукой Семен, - Х с ним, с твоим Й. Давай выпьем, чтобы когда-нить мои желания совпали с твоими возможностями.

- Это вряд ли… Хотя, - задумался двойник, Если вдруг четвертые измерения совпадут….

- Четвертые?? – у Семена голова пошла кругом, - Мы же трехмерные, нет?

- Лох чилийский. А время? У вас же времени навалом, и тянется оно как сопля в пространстве.

- Так и у вас время.

- Неее, у нас – деньги. Время – деньги, слыхал? Ваше временное измерение у нас равно денежному.

- Как же вы время тогда меряете?

- Легко. Триста баксов тому назад. Две тыщи косарей до нашей эры. Верну через четыре зарплаты… Ну, и так далее…

- И я так могу, - обрадовался Сема.

- Ага. Откуда они у тебя. Ты тут время штанами протираешь. Шах тебе. И мат.

- А вот найду, - обиженно засопел Семен, - Вон меня Ленька с себе звал. Менеджером торгового зала.

- И что не пошел?

- Да как-то не досуг было, - Сеня замялся.

- Именно. Страх это ваш, инстинкт. Боитесь из своего временного измерения выпасть. Правильно, вобщем-то боитесь, времени тогда у вас почти не будет - все в деньги уйдет.

- А вот черта с два, - вестись на слабо – слабость Сенина давняя, - Вот прям щас возьму и позвоню.

- Даже и не думай! – предупредило зеркало, но в воздухе уже неуловимо что-то начало меняться. То ли по оси Z, то ли где-то параллельно…

- Язык мой – враг мой, - обреченно вздохнуло отражение, и синхронно потянулось к телефону.

Закончив разговор, Семен Семеныч повесил трубку и подмигнул зеркалу.

- Вот так-то брат. Давай по последней и спать, а то вставать завтра рано.

Отражение, как и прежде, безмолвно глядело на него.

- Это ничего, брат, - улыбнулся ему Семен, - Это ничего. Завтра все будет по-другому. Выпьем брат? За нас! – он потянулся бутылкой к зеркалу, звонко чокнулся. С серебряной глади на него смотрело непривычно счастливое лицо.

Comments

О пользе масонства в РФ

Сказочка. Просто сказочка.

Семен Семенычу потребовалось пойти в масоны. Срочно. Желание возникло у него спонтанно, после митинга, через который он пытался протолкнуться ко двору. Там, в частности, облив его пивом, сообщили, что власть и деньги в руках жидомасонов. В общем, идея богатая, а он уже который месяц не только без власти, но и без работы и денег.

Два дня ушли у Семена в мониторинг газет и журналов, но объявления о наборе ему так и не попалось. То ли не сезон, то ли печатались они где-то еще, помимо «Работы для Вас» и брачных объявлений. Рассудив, что хлеб-таки да, за брюхом не ходит («таки» он стал вставлять в речь намеренно, для перестраховки, хотя известно, что после Пьера Безухова в масоны принимали даже украинцев), он сам дал объявление в газету. Откликнулись двое. Некий Варлам обещал быстро и безболезненно посвятить его вечером того же дня, просил принести с собой бутылку водки и триста рублей денег, что в ситуации Семена было катастрофично. Жанна Н., водки и денег не просила, зато сообщала, что она незамужняя женщина без м/ж проблем, без в/п, и с ч/ю. И тоже предложила встретиться.

Шифруются, - понял Семен и сменил тактику – надел тапки и пошел к соседу. Лев Михалыч был масон со стажем, у него всегда были деньги, и личный автомобиль. Деньги он никогда не одалживал и даже дверь не открывал, когда Семен, поддавши, ходил к нему бить морду.

Потоптавшись на цветном половичке, Семен нерешительно тронул кнопку звонка.

- Денег нет, - предупредительно прозвучало за дверью.

- Мне не деньги, - заверил Семен и тоскливо добавил, - Трезвый я… Потолковать нужно. Открой, а?

От неожиданности Михалыч растерялся и засов отворил.

На кухне кратко, в сжатой форме Семен изложил теоретическую часть, и просительно закончил, - Ты уж помоги, а? Мужик ты хороший, - дипломатично покривил он душой, - А я в долгу не останусь.

Думал Михалыч минуту, не меньше.

- Ладно, - наконец решился, - Ты посиди здесь, а я позвоню.

Катая мизинцем крошку по клетчатой скатерти с неведомыми символами, Семен прислушивался к обрывкам разговора.

- Да, да, от меня придет человек… Не пьет… почти. Ну, кто сейчас совсем-то, ладно тебе… Да брось, сам говорил, люди нужны. Да, скажет от меня.

«Конспирация», - уважительно подумал Семен.

- Значит, так, - Лева возник на кухне уже с клочком бумаги, - Завтра пойдешь по этому адресу. Встретишься с Великим Мастером, называй его Иваном Петровичем, так надо.

- Лева… - Семен от радости растерял дар речи, и, поднявшись, двинулся к соседу, - Я ж, тебя… тебе…

- Тихо-тихо, - Лева загородился рукой, - Не проспи завтра. Вольный каменщик.

Посвящали Сему на рассвете. Антураж был на высоте – разбросанные камни, раствор в огромных чанах. Кроме Семена тайн мирового знания искали еще двое: Рафшан и Джамшут, правда, искали как-то суетливо, периодически втягивая голову в плечи и косясь в сторону Великого Мастера. Международная организация, - понял Сеня, - значит не зря говорили.

- Действие номер раз, - Великий Мастер вручил Семену ритуальный мастерок, - Раствор отсюда, и – сюда. Аккуратно, чтоб не свисало. Действие номер два – берешь кирпич… Рафшан!! – гаркнул он, перебив себя, - Не поперек, а вдоль клади кирпич, уууу… - и выдал долгую и малопонятную, но очень символичную тираду. Семен слушал, затаив дыхание.

- Тебе все понятно? – обратился к нему Великий.

- Па… почти, - пискнул Сеня, - А как же…

- Что еще?

- Ну, деньги, власть?

- Деньги, - Иван Петрович уважительно кивнул, - Деньги регулярно. Двадцатого числа каждого месяца. А власть… - он задумался, - Будешь хорошо класть, поставлю бригадиром. К Рафшану и Джамшуту.

Comments

Настена сделала глоток и закашлялась. Не оттого, что крепко - здесь у нее как раз была профессиональная подготовка двух институтов, а оттого, что яма. Кто ни разу не глотал виски в воздушной яме, тот и не поймет. Летать Настена боялась давно и панически, непуганные с детства самолетом, опять-таки не поймут. Однажды ей объяснили, что ничто не красит женщину лучше бутылки водки (не раскрыв, правда, подробностей алгоритма), нужной водки в дъютифри не было, и украшаться пришлось вискарем. К посадке Настена подошла уже достаточно красивой, имея в сумочке полбутылки резервной косметики, и сейчас наводила последний глянец под неодобрительным взором соседки-божьего одуванчика справа.

- Ик, - сказала она, завершив бутылку..
- Ик, - подтвердил самолет откуда-то извне. Несильно тряхнуло.
- Ой, - испугалась Настена.
- Не волнуйтесь, все в порядке, - успокоил сосед слева - лысоватый мужчина с небольшим брюшком в расцвете пятидесятилетних сил, - Все по плану.
Забавные штуки творил алкоголь, Настене сначала казалось, что кресло пустует.
- По какому плану? - уточнила она на всякий случай.
- Ну, сначала откажет левая турбина.
Самолет встяхнуло. Сзади начали немелодично повизгивать.
- Потом - правая.
- Ни хрена себе план, - поперхнулась Настена, - Предупреждать надо.
- Бздынь! - толстячок стукнул пальцем по зажатой в зубах желзной хреновине, - Бзыынь.
- Что это?
- Предупреждаю, - сквозь стиснутые зубы отозвался собеседниик, - Бздынь!
- Не поняла...
- Конечно, - мужчина вынул изо рта железку, и с отвращением сунул ее в нагрудный карман, - Просил же - дайте трубу. Варган - компактнее, варган лучше, у тебя слабые легкие! - передразнил неведомо кого, - Бюрократы хреновы.
- Вы - террорист! - догадалась Настя.
- Если бы, - улыбнулся собеседник, и, понизив голос, доверительно сообщил, - Ангел я.
- Хранитель! - ни к месту развеселилась Настена, кажется, накушалась вхлам.
- Да не совсем, - помрачнел ангел, - Скорее наоборот.
Настена задумалась. Самолет трясло.

- Ну, если вы - ангел, вы должны меня спасти отсюда, нет?
- Частично, - уклончиво ответил он.
- То есть?
- Ну, целиком тебя спасти не удастся, - терпеливо обьяснил ангел, - А вот душу твою... За оставшиеся четыре минуты... Вот скажи, зачем ты здесь?
- Затем, что поездом пришлось бы через Иран-ик, Ирак и Палестину, а у меня отпуск-ик не резиновый, - огрызнулась Настя.
- Нет, зачем человек на землю приходит?
- Вырастить сына, дом, дерево?
- Победить себя. Понимаешь, сейчас ты должна преодолеть свой самый большой страх. Изначальный.
- Который-ик? - Настя прислушалась к себе, страшно отчего-то не было.
- Ну как же, - заволновался ангел, достав замусоленный органайзер, зашелестел страницами, - Вот же - страх разбиться в самолете, основной, страница пятьдесят четыре. Снится постоянно. Преодолевай, давай, три минуты осталось.
- Тю, тоже мне страх, - слава виски, на душе было легко и радостно, - Я вот еще рожать боюсь.
- Как рожать, что рожать? - ангел панически зашуршал органазером, - Где ты тут нашла рожать?!
- Ребенка, как вариант, - Настена зевнула.
- Какого ребенка?! Нет тут никакого ребенка! У тебя и мужа-то нет, и вообще никого нет, что ты несешь?
- Потому и нет, что боюсь рожать. Снится постоянно. Поищи там на странице пятьдесят пять. А я пока посплю. Разбуди, как найдешь.
- Бздыыынь!!!

- Ну, чего еще?
- Скажи, - ангел замялся, - А тебе действительно это снится?
- Еще как! - подавила зевок, - Снится, рожаю я четвертого ребенка, и тут такое...
- Четвертого, - ахнул он, - Уверена? Может все-таки первого... Или второго, на крайность?
- Четвертого, - неумолимо отрезала Настя.
Толстяк согнулся пополам, обхватив руками живот
- Желудок? - поинтересовалась Настена.
- Сердце, - прохрипел он.
- Сердце - вот здесь, - Настя прикрыла рукой свой четвертый размер.
- Это у вас - здесь, вы ж ни о чем кроме себя не думаете. А у нас оно большое - оно за все мироздание болит... А давай так, - отдышавшись продолжил он, - Я тебя отсюда вытащу, но ты пообещай, что тут же будешь рожать - времени у нас мало...
- Тут же, наверное, не получится, - неуверенно пробормотала Настя, закрывая глаза.
- Ты пообещай! - взмолился ангел, - А я все устрою...

- Наш самолет прибывает в аэропорт Хургады, - разбудил приятный голос, Настена огляделась. Кресло рядом пустовало.
- А где ангел?
- Пить надо меньше, девушка, - осуждающе покачал буклями божий одуванчик, - До зеленых ангелов допрыгалась.

Неделю спустя, тихая арабская маршрутка бежала по двойной сплошной трассы к аэропорту, аккуратно с заносом объезжая встречных коллег. Девушки визжали, Настена хохотала. От темного загара зубы были ослепительно-белы. На коленях - мечта женщины - сумка крокодиловой кожи, справа вторая мечта - блондин крокодилового вида.
- Ничего не боишься, - восхищалась мечта.
- Почему же, боюсь, - повернулась к нему Настя, и шепотом, - Пауков боюсь. Больше всего на свете. Маленьких таких, бррр.
Какой-то пассажир сзади внезапно согнулся, обхватив живот руками. Очевидно, скрутило, от непривычной арабской пищи.
- А я боюсь летать, - признался он, - Давно. С детства, - замолчал, прислушался, - А что это за звук?
- ??
- Ну вот, - он нетерпеливо пощелкал пальцами, - дзынь-дзынь, - не сышишь разве?
Настя задумчиво поглядела на спутника.
- Напомни мне виски в аэропорту взять. В дорогу.

Comments

Макроэкономика для чайников, или финансовый кризис российских деревень.

Кризис этот случился давно в двух бескрайних российских деревнях с исконными именами Американо и Капучино о двадцати домов каждая. С той поры прошло немало лет, но история, как это с ней бывает, опять никого не научила, и даже не пыталась.

Деревня Американо стояла на пригорке и считалась элитным жильем, Капучино же в половодье смывало, зато люди там были веселые и открытые.

Тон в селе Американо задавали два брата близнеца самогонщика, по имени Дима. Говорят из отец, Дмитрий Дмитриевич, чтил семейные традиции и имел бедную фантазию. Как бы то ни было, крепче первача от Дим в селе считался только мат от Митрича. В народе братьев Дмитриев прозвали Доу и Джонс, чтобы хоть как-то различать, кому из них отдавали деньги за самогонку.

В Капучично тоже гнали по полной, с той лишь разницей, что брали исходно-чистое сырье - навоз, узнав рецепт из какой-то детской книжки.

Все началось с местного аналитика из Американо бабки Фроси, увидевшей сон о подорожании сахара.

Проанализировав тенденцию последних восьмидесяти лет на своей памяти, Ефросинья Макарна закупила у братьев всю дневную выгонку, мотивировав предстоящими ей лично, похоронами.

Слух о том, что бабка Фрося помирает, мигом пронесся по деревне. Кинулись, было, к братьям за самогонкой, но Доу и Джонс только руками разводили. Тогда хитрый мужик с вилами Митрич предложил уплатить братьям вперед, закупив весь завтрашний продукт. Родился первый фьючерс. Вскоре во фьючерсах сидела вся деревня, а самогон Доу Джонса был распродан на месяц вперед. «Может и правда дешево продаем», - задумались братья, что было им, вобщем-то, не свойственно.

Слух о скачке соседского самогона до Капучино дошел лишь к вечеру. Местные поставщики навоза тут же взвинтили цену, за что были биты, но позиций не сдали. Пили в тот день недоверчиво и настороженно.

Бабка Фрося, поспорив с Митричем, насколько подорожает самогонка, выиграла десять рублей. Внук бабки, поспорив с другом, что бабка не лоханется, добавил в бюджет еще десятку. Остальные тоже не пальцем деланные, сообразили, где кроется источник дохода.

Вскоре на повышение уже играли обе деревни, периодически опохмеляясь.

Спор Митрич vs Доу и Джонс по сей день считается самым эффектным по красоте сюжета, на его тему сложено много ругани и прибауток. Все финансы братья поставили на двадцатикратное подорожание самогонки в течение дня, и действительно в двадцать раз задрали цену. Залитые под завязку односельчане, матом удивились. Ни одной сделки в тот день не было проведено.

Вдобавок, Митрич потребовал свой выигрыш, забрав у братьев отложенные на сахар деньги. Жители деревни впервые почувствовали, как пахнет природа вокруг, если в ней не гнать самогон. Намечалась паника.

Узнав об этом, капучинские коровы резко отказались давать навоз. Угроза трезвости нависла над округой.

Собрав сход в клубе Американо, председатель предложил выделить братьям в безвозмездный долг сельский общак, собираемый регулярно на закупку теплых штанов к зиме.

Но суровый Митрич, пообещав засунуть вилы глубоко и надолго любому, кто потянется к казенным деньгам, обрушил сельскую экономику. Денег братьям решено было не давать. Без самогонки деревня была трезвой и злой….

В Капучино не было ни Митрича, ни вил, а потому выходить из кризиса никто не мешал. Накопленные на штаны за десять лет деньги, с песнями и плясками влили в навоз. Без штанов ходить здесь привыкли, а вот вдохновение было необходимо. Напившись, выходили на пригорок, радостно голосили и тыкали пальцами в сторону озлобленно-трезвых американ. Правда, сидели на пригорке лишь до заката – с заходом солнца голым задам становилось прохладно. Зато по производству самогона и дерьма Капучино грозило занять лидирующую позицию. ©

Comments

роlter-zeit-geist

Меня зовут Джон Смит, и я абсолютно счастлив. Я танцую стрип, пою по утрам, не пропускаю ни одной сучки и сутками рублюсь в комп. Мне тридцать пять. Тридцати шести не будет. Никогда.

Еще два месяца назад я был в полном дерьме. Дерьмо, которым я занимался, называлось структурным продуктом, дерьмо, в котором я жил называлось среднестатистическая семья. Под этим термином, как под могильной плитой, лежало не так уж много. Только надежды на удачный брак, надежды на удачный секс, надежды на успешного сына.
По первым двум пунктам – мы с Джулией вышли из религиозных семей, каждый со своим багажом убеждений. Я – о том, что Всевышний – один из самых удачных проектов человечества, она – что брак, секс и домашний ужин – вещи практичные и последовательно совместимые. Причем, последовательность именно такая. За тринадцать лет нашего брака ужин был всегда.
По последнему пункту – мой сын Джеймс – то самое поколение next, которое перестаешь понимать уже не в четырнадцать, а в девять лет. Пожалуй, больше добавить нечего.
Ах, да, еще попугай B.J., чью страсть к пению сдерживало одеяло, пес Чиби, чью страсть к размножению еле сдерживал поводок; и семь лет грядущих выплат за дом.
Как видите, от счастья меня отделял один шаг. И этот шаг был сделан в то утро, когда рухнул ипотечный рынок, в активы которого я вложился давно и намертво.
С работой тоже возникли проблемы – кому нужен структурный продукт, когда рассыпалась сама структура?
Падало все, не нарушая тенденции, я тоже шагнул к окну.
Полет не был долгим, а потом я увидел Бога. О, да, Он – есть, и, знаете что самое удивительное? Он – негр! Ха, ха, теперь, отбросив бренную оболочку, я могу сказать это громко, не опасаясь обвинений в неполиткорректности, всевышний – НЕГР, в рот мне ноги!
- Гребаный сукин сын! – крикнул Он мне, о, да, что Бог суров я знал еще с детства. А дальше был свет и была тьма.

Нет ни рая ни ада, мама, ты была не права. Мы все остаемся здесь, рядом с вами. Мы можем стоять у вас за плечом, вы ни хрена не поймете, лишь вздрогнете внезапно. Мы можем войти в ваши сны, в ваши мысли, ха, вы зовете это озарением, и голосом свыше. Мы можем стать вами, жить вашей жизнью, чувствовать вкус хлеба и вина, мы можем все, кроме одного – быть самим собой.

У меня был большой выбор. Влезь в голову своему боссу, стать Анджелиной Джоли, черт возьми, наконец, пойти в Овальный кабинет! Я мог быть Президентом США!
Я пошел домой.

Тринадцать лет привычки, наверное – так. За тринадцать лет семейных ужинов я был ей должен. Что-нибудь, может быть одно озарение, одна подсказка свыше, например, что с последней кредитки не растрачен небольшой лимит… А потом, потом я свободен.

Знаете, я чуть было не крикнул с порога «Дорогая, я – дома!». Хотя, что бы это изменило… Джулия разбирала постель, как заведенная механическая кукла. Сколько прошло с того моего шага? Я не знаю.
Я делаю шаг, и вот я – это ты.
Я ждал чего угодно. Депрессии, горя, тоски, в конце концов. Но… Но?! Гребанный сукин сын??? То же самое я слышал от Бога. Джули, за что?
За все эти годы?! За все однообразные вечера? Чертовы семейные ужины?! Несчастна все это время? Мой уход лишь добавил проблем, не изменив по сути, ничего. Просто, очень плохое, вдруг, стало просто безвыходным. Ну, да, я думал так же, но я же не знал, что так думаешь и ты. Джули, девочка, почему ты молчала? Чего ты хотела все эти годы? Жить. Смеяться. Танцевать. Петь. Петь?! Т-твою ж мать.
Я вылетел пулей, если такое сравнение допустимо. Меня где-то носило, над ночным городом, над чьими-то снами, над чужим смехом и звоном чужих надежд.
Я вернулся.
Мы легли спать. Нам снился я. А кто же еще? О, да, я был великолепен! Я делал такое… Дьявол, а что это такое я делаю, Джули? Я никогда так не делал. Джули, проснись! Ага, вон мы чего, оказывается, хотели? А почему мы нам этого никогда не говорили, а? Хренова пуританка. Мы ж были не против… Мы ж могли…
Духи не умеют плакать? – чушь собачья. Я рыдал в голос, и сон становился кошмаром. Проснулись мы поздно. Джеймс куда-то ушел. Надеюсь в школу, хотя…

О чем-то я забыл? – А, да, кредитка. Ну, давай же, тебе нужно наклониться. В тот ящик, давай, давай. Цап! Вот. Код ты помнишь, думай, думай, два-два-четыре-два.
Потом мы побродили по улицам. До вечера. Зашли в бар Карло, заказали пиво. Кажется, это – я сделал, она здесь ни разу не была. Привычка, опять чертова привычка.
Как интересно пьянеть, когда пьешь в первый раз. Наверно, зря я привел ее сюда, - тот тип за соседним столиком на нас пялится… А как он должен смотреть на одинокую женщину, хлещущую пиво? А он – довольно ничего, ик. Стоп! Кто из нас сказал это?
Он купит нам пива? Пжжаллста. Станцевать? Лихко!
Да, я прекрасно танцую. Лучше всех в нашей группе в коллежде. Я люблю танцевать. Всегда любила. Почему не знал? Да, потому что, блядь, никогда не спрашивал. А теперь заткнись. Хочешь стриптиз? Как это не надо? Надо. И мальчики просят. А вот так - неплохо? Сука.
Оп-па! Смотри – они нам деньги суют. Нуу, тогда еще и вот так, сейчас сниму это.
Оп! – хозяин бара. Ну, что – допрыгалась?
Что? Это я - милашка? Танцевать по вечерам? – Почему нет? С завтрашнего вечера? Могу. Нет, мы и сейчас можем поговорить, я не пьяна. Дда…

Мы ходим туда вечер за вечером. Я увяз в Джулии, растворился в ее мыслях, в этой незнакомой мне женщине с горящими глазами, в этой извивающейся на подиуме полупьяной чертовке, сбрасывающей одежду под хриплые крики. Я был почти счастлив. Меня почти не стало. Пока однажды не зазвонил телефон.
- Ваш сын не был в школе уже три недели, - строго произнесла трубка, - И мы хотели бы уточнить….

- Засранец, о чем ты думаешь? – я в ярости влетел в комнату, - Пока мы с матерью с таким трудом… Особенно сейчас…
Он даже не оторвался от гребанного компа.
- О чем ты думаешь? – с отчаянием повторил я. Действительно – о чем? Я никогда этого не знал. Что тебе нужно? Что? Завалить этого урода? И все? Ну, давай. Уж если играть, то играть красиво, ты ж помнишь, чей ты сын? Да? Чертова лузера, который… Брось, я не бросал вас. Я не боялся. Может, самую малость… Ладно, хватит. Давай, взлетай. Как не летает? Дракон должен летать. И плевать пламенем, иначе это – не дракон. Нет опции? Здесь вообще мало что есть – голимая игра. Постой, откроем-ка сайт разработчиков… Почта.

Мы честно отрабатываем наши деньги. Сначала обновленным драконом. Потом тестами новых игр. Для 13-и лет неплохо, да? О, да, отец бы гордился. Да, я так уверен, даже если бы был жив.
А мама – мама занята, и с Чиби нужно что-то делать. Хотя бы выгулять.
Тише! Держи его – у соседской сучки – течка. Не натягивай поводок, сколько раз говорил, ему ж один раз рвануть, скотине бездумной. Бездумной? А интересно….
- Стоять! Стоять! Чиби – назад! – я слышал свозь пелену морока.
Не помню. Не знаю. Хорошо. Но я – вернулся. Чесался всю ночь, к утру вырвал себя из собачьего естества, из тягучего животного безумия.
Хорошо. Так хорошо, как не было никогда до. Никому из нас. А почему? Что мешало? Что может быть проще, чем просто делать желаемое? Быть самим собой? Неужели…
Кто я? Меня почти не осталось. Хотя, так ли это плохо? – Хорошо.
Я танцую стриптиз. Пою по утрам. Я играю в комп сутками, и, клянусь Богом, не пропущу больше ни одной сучки. Когда-то меня звали… а как меня звали?

- Что это? – человек в белом халате кивнул на пациента, стоящего на четвереньках и лающего на монитор.
- Аааа, - доктор Тейлор кивнул, - Это удивительный случай, коллега. Парень выбросился из окна небоскреба. Как все они, - он мотнул головой влево. Там, за окнами, белели небоскребы Уолл Стрит.
- С какого этажа?
- Со второго.
- Повезло.
- Не совсем, - доктор усмехнулся, - Он угодил на прохожего. К его несчастью, это был Тайк Мейсон.
- А, тот самый афро, простите, рестлер?
- Он самый, - доктор кивнул, - Так что к вывиху стопы добавилась черепномозговая травма, оторванное ухо, неделя комы, а теперь мы имеем то, что имеем.
- Он не знает, кто он?
- Знает. Он поочередно воображает себя своими домашними – сыном, женой, собакой.
- Интересно. Он узнает своих домашних? Жену? Сына?
Доктор слегка приподнял бровь:
- У него никогда не было семьи. Его отец умер, когда ему было тринадцать. Мать пошла на панель, чтобы оплатить учебу сына в колледже.
- Бедняга.
- Почему же? – доктор улыбнулся, - Он – счастлив.

PS На самом деле, предполагался Вася Иванов, но Вася несовместим с небоскребом.

Comments

Сумерки богов

- Я так больше не могу, - простонала Красная Шапочка, с отвращением теребя растаманский берет, - Что это, скажите на милость?

- Видишь ли, девочка, - мягко начал Мудрец, - Все дело в том… ИИиэх! – внезапно оборвал он себя, хлопнув ладонью по лбу, и зашелся дурашливым хохотом. Над столом повисла гнетущая тишина.
- Надо чаще встречаться, - нарушил безмолвие Отшельник, - Вместе мы сможем с этим что-то сделать.
- Ну, уж нет, - отрезала Мать, - Глаза б мои все это не видели.
Дева, чиркнув зажигалкой, картинно затянулась, положила ногу на ногу, открыв обзор. Стало видно все, за исключением нижнего белья, его Дева не признавала принципиально. Раздались рыдания.
- Папа, держите себя в руках, - презрительно процедила Дева. Подняв заплаканное лицо, Отец затравленно огляделся.
- Простите, - прошептал он и потянулся к пяльцам. На синем поле краснели васильки гладью.
- Да? - раздался визгливый голос, - А мне тогда что? Вешаться? – Трикстер вскочил, сидящие воззрились на него, - Почему это я должен выбирать? И почему обязательно добро? А если я не хочу выбирать? Почему вы меня заставляете? И почему я – баба? И почему это я должен выполнять твою работу, - она ткнула пальцем в сторону Матери, - И твою, - в Деву, - И… твою? – поколебавшись, направила перст в Героя Любовника. Тот меланхолично пожал плечами.
- Как жить, - голос Отца надломился, что предвещало солидную истерику, - В постели – тролль-извращенец, в метро – мутанты, о, Боже, Боооожеее!
- Сделайте же что-нибудь! – мать повернулась к Герою Любовнику.
- А что я могу? - безразлично отозвался тот, - Вот еще пару лет назад, когда я был просто геем, попытаться бы можно… А сейчас, - он с любовью огладил силиконовые груди…

За окном обрушилась Останкинская башня.
- Опять, - покачал головой отшельник, - Вторая за неделю. Боги больны.

- Почему? - Трикстер подпрыгнул, - Что случилось? Почему не болели боги прошлого – Чехов, вот, - совершенно здоров, Толстой – даже не кашлял, Тургенев, - он задохнулся, взор Девы стал мечтателен, она глубоко затянулась, пустив тонкую струю сквозь дымовое колечко.
-Бросьте ваши фрейдистские намеки, - прошипела Мать, Дева гнусно ухмыльнулась.

- Драйзер, Ремарк, Лондон, Маркес, Хэмингуэй, на конец! – Бодрячком! Гомер – уж когда жил – полная антисанитария, - и – ничего! Никакого поносу!
- Достоевского мутило, - робко подал голос Отец, оторвавшись от пяльцев, Трикстер лишь махнул рукой.
- Я спрашиваю вас, что случилось с современными богами? Гонорары им платят исправно, вроде, цензуру отменили, мораль тоже…
- Может в этом все дело? - прошептала Красная Шапочка, но, поняв, какую ляпнула глупость, смешалась, натянула на лицо берет.
Останкинская башня со свистом рассекла воздух.

PS Литературу ХХ века нужно сжечь(с). Лем.

Comments

Зоя Мещанская была девушка воздушная с тоской во взоре и загадочным изгибом шеи. Поэты городка изливались ей безответно в ямбе и хорее под сенью смородин. Зоя была нерешительна, и не говорила ни да ни нет вот уже 15 лет со дня совершеннолетия.
Семен был художником в душе и даже что-то рисовал кистью. Получались барышни с тонкой костью и зрительно ощутимым искривлением шейного отдела на фоне аквамаринового поля. В них была печаль, и не было жизни. Ни с эстетической, ни с медицинской позиции. Для подлинной страсти ему не хватало натуры. Временами мимо проходили обычные добрые девушки, и тогда аквамариновое поле расцветало крупным рогатым скотом среди могучих пастухов.
Он признался Зое в масле в стиле постимпрессионизма. Взглянув на холст, она рекомендовала ему отгрызть себе ухо. А лучше – два, - добавила, и ушла к поэтам под смородину.
Семен промучился всю ночь и к утру его вырвало верлибром. Что это?- брезгливо спросила Зоя, передернув плечиком. Стала заметна неровность в шейном отделе.
Семен отчаянно впал в самосовершенствование. Началась борьба с курением, бессмысленная и беспощадная.
Он похорошел лицом и прибавил в талии. На прессе появились кубики, почему-то в форме валиков. Его полюбили обычные добрые девушки. Одна из них – Галя, даже бросила проходить мимо, а навсегда перевезла к Семену четыре чемодана и полинялую кошку. Это был поворотный момент в искусстве.

Сначала Семен неуверенно набросал свинью в апельсинах. Затем – в торносливе. Постепенно свинья обрастала знакомыми чертами, и уже к концу года Галю в персиках маслом впервые купила не потребкооперация, а какая-то совсем другая организация, не производящая колбас.
Зоя пришла к нему зимой, когда облетела смородина. Поэты разбежались, подступал климакс и сила слова меркла перед силой изображения.
Он вышел на балкон и почти не узнал ее, если бы не легкая кривизна, принявшая уже угрожающие очертания.
Яваслюблючегожеболе, скороговоркой произнесла она, но тут балконная дверь за спиной Семена угрожающе скрипнула, и Зоя растаяла, оставив запах залежавшихся рифм.
Наутро Галя с подозрением всматривалась в кривую зеленую кляксу, возникшую на холсте среди абсолютно здоровых арбузов шестого размера.
- Мерзость какая, - произнесла она, без паузы добавив, - У нас будет ребенок.
Семен вздохнул и ушел в запой. Его следующее полотно удалось с большим трудом всучить местной санэпидемстанции для рекламного буклета инсектицидов. Картина называлась Напасть, и являла поникший сухарик, к которому тянулись десятки плотных тараканов. Рука алкоголика дрогнула, и один из самых крупных был несколько кривоват, а у второго усы загибались в арбузную женскую грудь.
Последующие полотна художника «Я помню чудное мгновенье», «Да, помню я, помню» «Тихо!» и «Отъебитесь от меня, бляди» художественной ценности не представляют, и рассматривать их мы не будем.
Он сам согласился лечиться. Психиатр был сед и бодр, его дипломы обещали скорейшее счастье для всех заблудших.
- Сейчас посмотрим, - обнадежил он, - А, ну-ка, батенька, взгляните, что это по-вашему? – он протянул Семену белый лист, на котором красовалось пятно, кривое в верхней части. Семен со стоном сполз на пол

Вот это не Сеня, конечно, но тоже вполне шизоидная личность двадцатого века набросала. А так и не скажешь....

Comments

Деревня Бывших

Что тебе, милая? От комаров? Есть, есть и от комаров и от мышей, и гвозди вон завезли… Только от комаров? Есть, есть, здесь все есть. А как же? Гвоздей вот навезли, они знаешь, как идут! Строятся же все. Рожают.

Как нет молодежи – есть молодежь. У нас, вон, почитай, кажную субботу дискотека в клубе… Да… Музыка. Танцы. Я вон прошлую субботу всю ночь забор караулила. А как же – они дерутся штакетником, отрывают, да ладно б отрывали – ломают, бугаи, спины-то крепкие. Встанешь с утра – нет забора, как же…

Да, нет, тихое село, хорошее. У нас тут благодать, свет, вот, газ, магазины. Ага. Нет, там где вывеска, он давно закрылся, там баба Зина была. Померла она, внук ее убил. Не знаю, деньги, говорят, нужны были. Да, там денег-то. А вот поди ж ты, пропал человек, посадили. Вот теперь и осталось два магазина – этот, да Ларискин.

Нет, в тот не ходи – тот армянский. Все тут берут, или у Лариски. В армянском-то? Нет, не дороже. Так же, как здесь. И как у Лариски. А кое-что у них и дешевле – они ж из Пензы товар возят. Ну, почему, и у них иногда берут – у армян-то дешевле, но там деньги отдавать надо.

Здесь как? Да, нормальная выручка – вон полна тетрадь лежит, выручки-то. Кто до конца месяца в долг берет, кто – надолго. А как, не подождешь - не продашь, денег-то нет ни у кого. Ну, за кем и ходить приходится, здесь Толик ходит – он здоровый такой, ему отдают. Кого-то уговоришь, кто сам вернет… Люди все, живые.

Нет, а так – хорошо, тихо – у нас чужих-то нет, все свои. Не воруют. Нет, ну без присмотра-то оставлять тоже не след – это ж везде так. А чтобы по-крупному – нет такого. Раньше было – вон братья Попадинко – их четверо, – скот угоняли, резали, да. Троих засудили, один вон сидит тихо, не безобразит. Да, у нас и участковой смеялся, говорил – с такой фамилией воровать не след, а по мне – воровать-то, оно с любой фамилией негоже.

Ну, а как иначе – работы-то нет. Колхоз был – в колхозе работали, а щас… Йэх…

А кто как может. Кто самогонку, кто – калымит. Ну, калым приезжие перебивают. Они ж за все хватаются. Карась давеча дачу подрядился тут одним делать – крышу там, пол… На деньги сговорились. Не успел запить – Санька его калым и перебил. Приезжий Санька. А кто ж его помнит, когда он приехал – лет пятнадцать назад. Конечно, приезжий, а какой-же? Карась криком орал - он тот калым заранее пропил, ага, в долг, а отдавать чем?

Почему, нет, Карась – мужик серьезный, на все руки. Он все может. Да, местный он, здесь родился. Эх, какой парень был! Фотографировал, да, книжки читает. И руки золотые. Церковь видела – он делал, ему за нее Деву Марию дали. Что обшарпана – так он когда ее делал-то, она уж с той поры вся развалилась. Стихи пишет, - как мужики соберутся, он им читал. Да. Тока смеяться нельзя – бьет крепко, как выпьет. Руки-то – о!

Да с ним сейчас и не пьет никто, он же дурной делается, с ним только Рыжий Славка пьет – но тому все равно, он как из Чечни вернулся, в леса ушел, землянка у него там, кабанов бьет, лосей. Нет, егеря не лезут, егерей он тоже бьет. Вот как из землянки придет, к жене зайдет, и к Карасю – сидят, разговаривают. Карась – он умный - музей тут открыл, в клубе, не видела? Ну да, камней натащил, доказал, что мамонты это были. Да, нет, давно уж, он тогда не пил. Тут ученые копались – у него жили, ковырялись всё в низине. Сдвиг, говорили тут какой-то… Во-от. Он с ними там неделями пропадал, - книжку, говорит, напишу. Он же какой у нас был, Карась-то! Жену его не видала, нет? А! Первая красавица была. Не, щас-то она не показывается, ей как Карась челюсть сломал, у нее что-то там гнить начало, лицо испортилось. Да, она теперь вот этой центральной улицей не ходит – все больше через парк, лесом. Стесняется.

Нет, бабы у нас тут редко пьют – их таких - по пальцем пересчитать. Валька вон, да Щука – пьют по-черному. А остальные нет, они ж почти все – кодированные. Ни даже в рот не берут. И – правильно. Вот Щука – какая фельдшерша была, отец ее выучил! А! Спилась, деньги просила, грозить стала, я, говорит, тебе такое сделаю. Выгнали ее. Ее теперь и знать никто не знает, и на порог не пустят. Я тебе говорю. А безотказная была. Новая фельдшерша, вон, по зиме в Ивановку не поехала, а за ней лошадь присылали. Село это ниже, там своих врачей нет. А там ангина у Люськиного младшего – задыхался. Да, а Щука, она ж пешком, зима-не-зима, в пургу. Вон, и в этот раз, как от Люськи пришли, а никто не поехал – она подхватилась, да туда. Ну, мало что не работает, помочь-то она может, руки все помнят. Она Люськиного младшего всю дорогу на руках держала, до больницы довезла. И к корове, если что – позовут – всегда придет, ночь-полночь.

Вот какая женщина. Спилась. Ты с ней не разговаривай, она денег клянчить будет.

Нет, отпустить тебе не могу, я не продаю. Вот щас Надька вернется – отпустит, она домой побежала, меня присмотреть просила. А я за печеньем зашла, и вот фруктов купить. Вон тех – в сетке, пластмассовых. Нет, не детям, каким детям? Так, в вазу положить, на буфет поставить – гости придут – красиво, знатно.

У тебя соседи-то кто? А? Маришка-то? Проститутка. С одним жила, нет, официально они жили – ушла от него. Вроде, пил, бил… ну, как обычно. Да. Щас вон с Витьком спуталась, а он – женатый весь. Нет, с женой он давно не живет, еще Маришки здесь не было. И дочери у нее непутевые, младшая вон, родила не пойми от кого. Как отец не известен – известен, Павлик-то, он и живет с ней. Да, какой же это муж – он же Попадинко, ну! У них и мать-то на заработках в Москве, и братьЯ сидят. Ну, прижился у Маришки. У нее там вообще – шалман, племянник живет, Андрюшка, у него мать спилась совсем, братья Пашкины живут, как вернутся, мать маришкина – больная лежит. У нее даже собаки приблудные – полон двор – всех кормит. Проститутка, одно слово. Она даже Щуке самогонки иной раз наливает. Нет, ты с ней поговори, она ж с тобой по соседству, она тебе за домом присмотрит, тебя ж не бывает. Проститутка, не проститутка, а женщина она хорошая. И корова у нее здоровая – у ней все молоко берут.

Красиво у нас здесь. Все говорят. Дачники говорят – так и жил бы здесь весь год. Их много щас стало, дачников-то. А что – домов много продается, уезжают люди кто в город, кто в Москву – работы-то нет. А красиво! Туманы какие, а! Видела туманы? – Молоко. Юрка-церковник вот это сидел на веранде – из под носа лопату сперли – говорит, даже не заметил, кто заходил – такие тут туманы. Ну, как не знаешь, Юрка-то церковник, рядом с тобой живет, ну который жену убил. Ну, зачем говоришь, он ее еще там, у себя убил в Казахстане, сюда уже смирный приехал, после тюрьмы. Он сейчас всё при храме – батюшке свиней разводит. Там такое хозяйство! Старухи даже на церковь подавать перестали, говорят, все на церковный свинарник пойдет.

Места здесь хорошие, лебеди прилетают, цапли. Сейчас-то – что, а вот, осенью, как пойдут палить из ружей – не уснешь. Хорошие места. Рыба? Полно ее. А ты, что ль, рыбачка? Ну, поговори с мужиками, поговори, они тут все места знают, где ставить, чтоб рыба была, чтоб егеря не заметили. Егеря здесь, знаешь, зверствуют. Чем-чем? Удочкой?! Ха. А говорила, рыбачка…

Ой, вот и Наденька. Надюш, дачница тут тебя заждалась, гвоздей ей… Не гвоздей? Ааа, ну, давайте, давайте, пойду я. Запиши на меня, Надюш, восемнадцать сорок, за печенье и вон ту сетку…

Туманы

Comments

Убить дракона

- Иииех! – крикнул сэр Поль, пробиваясь к выходу.
- Пых, - ответил Дракон, для разнообразия светло-голубым газпромовским пламенем. Привычно зарыдала принцесса. Сэр Поль с тоской оглядел пещеру. Сейчас не помешал бы прекрасный принц, но тот предсказуемо сбежал вместе со снастью. Закон центробежной силы прекрасных принцев – при появлении драконьего пламени тела принцев стремятся к рыбалке.
- Пусти, а? – сэр искательно заглянул в желтый драконий глаз.
- Говно какая! - удивился реликт, - А убираться кто будет? Засрать тут все – это мы пожалуйста, а убираться? Опять я? А мне, между прочим не десять лет.
- И не двадцать! Тебе… сто…. пийсят, и пыхать огнем тебе вредно! – хотел крикнуть сэр Поль, но споткнулся на брошенной принцем бамбуковой удочке и замолчал.
- А ты куда смотрела? – повернулся дракон к преждевременно успокоившейся принцессе. Промакнув аквамариновые очи одноразовой салфеткой, та молча легла на пол, сплющилась и попыталась залезть под валун. К изумлению сэра Поля – вполне успешно.
- Ну, хватит, - проскрипел дракон, вздымая крыла,
- Подъем! Слышишь! Кому говорю! Павлуша!
И снова здравствуйте.
Гадкое имя. Откуда-то оттуда, где липкие руки, крошки печенья и заляпанные малиновым вареньем шорты. Что же теперь, всю жизнь мучиться? Ведь есть же нормальные имена – Паша, вот, Поль – опять же…
- Павлуш! - бабушка потрясла его за плечо, - Живей, живей. Просыпайся. На электричку опоздаем.

Опоздаем. Конечно. Что может быть страшнее, чем опоздать на дачу? В воскресенье в семь утра? Что может быть ужаснее, чем поехать на следующей электричке? Плодожорка, что крепилась всю неделю, сорвется, и за этот час разжует все шесть соток вдоль и поперек.
Он потер глаза и выполз на кухню. Красота. Все, что нужно упаковано, собрано, умыто и пьет черный чай. Папа любит кофе, а мама – зеленый. Папа любит рыбалку, мама – папу и Доктора Хауса. Забавно, когда они собираются вместе – мама, папа и воскресенье, им приходится любить семичасовую электричку, бескрайнюю малину, и люто мстить за это плодожорке, тле и случайно подвернувшимся кротам. И запивать черным чаем, с той же малиной.
Потому что есть ПОРЯДОК, и он так же вечен, как… Хотя, даже не так.
Давным-давно, когда земля была огненным шаром, и вообще задолго до того, в мире были бабушка и малиновое варенье. Кто возник первым, установить невозможно, как в вопросе с курицей и яйцом, известно только, как они вошли, Хаос закончился и началась Земля, моря, океаны, дача, грядки. Начался папа, и даже попытался сбежать на БАМ, - Пашка знал эту историю из разнообразных и ярких семейных скандалов.
- Ишь, говно какая! - сказала тогда бабушка, и тут же появились мама и собственно Пашка – как-то одновременно.
- Просто иди и сделай это, - сказала бабушка, затянув на папе галстук, и вручив ему цветы. Во всяком случае, именно так вспоминал папа, крича про «жизнь испорченную». Он вообще – сильный - перед тем, как сбежать на рыбалку, ругается с бабушкой. Потом та долго выговаривает маме все, что не успела сказать отцу, а когда мама расплачется – отпаивает ее чаем с малиной.
К возвращению отца про ссоры забывали и бабушка ложилась в кровать мерить давление и умирать. Тогда все дружно начинали бегать и суетиться - и папа и мама и врачи скорой. А однажды отец сказал бабушке: «Актриса». Ну, он же – смелый. И бабушка поумирала немного, а потом и вовсе прекратила. Почти.

И Пашка - в отца. Сама бабушка это сказала. Давно. В первом классе. Когда он хотел пойти на линейку в своих любимых сандалиях. Бабушка тогда сандалии отобрала и много чего сказала. И про папу – шалопая, и про мать – дуру лимитную, и, главное, про Пашку – что весь в отца.
Это он до сих пор с гордостью вспоминает, и скоро тоже будет все по-своему говорить и на рыбалку уезжать. Хотя… по воскресеньям, все же придется на дачу…

---------

- Ты должен мне помочь, папа. Нет, прошу тебя, никакой рыбалки. Только не завтра. Да, я знаю, хороший рыбак чует погоду, и завтра будет клев. Чутье тебя никогда не подводило, папа. Помнишь, сколько ты поймал, когда меня избили в школе? Ну, да, ты еще спрашивал, откуда у меня фингал? А как клевало, когда меня хотели выкинуть с бесплатного отделения… как? – ты даже не знал? Вот видишь. А когда мы запалились с той нелицензионной Виндой? Помнишь? Ты завалил нас щуками! Да, было вкусно. Но сейчас ты мне не нужен – ты просто необходим. Да-да, не смейся. Поэтому, прошу – никакой рыбалки, папа.

- Говно какая! – дракон подбоченился – Чего удумал-то! Поль внутренне сжался. Для этого разговора время было неподходящее, и подходящего времени для него в принципе быть не могло, но…

- Просто иди, и сделай это, - сказала Маринка, - Ебтвоюмать, тебе скоро двадцать, ты имеешь полное право жить отдельно, где хочешь и с кем хочешь! Конечно, если ты хочешь. А то я начинаю уже сомневаться, хочешь ли ты.

- Я этого хочу, - ровно произнес Поль, сжав под столом кулаки, - Мне скоро двадцать. Ты думаешь, я не имею права жить отдельно? Где я хочу и с кем хочу?! Ну… пожалуйста, только не кричи, - добавил он, опустив глаза.

Она долго молчала. Он испугался, что сейчас она вновь начнет умирать.
- Кхм, - сказал отец, - Кхм, кхм.
Спасибо, папа.
- Да делайте, вы, что хотите - голос дракона казался треснувшим… - Делайте, что хотите. Я так с вами устала… Вы даже не понимаете…
Она тяжело поднялась и направилась к двери. Мужчины перевели дыхание. Внезапно она повернулась и посмотрела Полю в глаза, он разглядел желтовато-тусклые белки и красные прожилки драконьего ока.
- Ты вырос, Павел, - тихо сказал дракон. А потом исчез. Маленькая сутулая старушка в выцветшей блузке прошаркала в свою комнату и тихо прикрыла за собой дверь. Странно, но именно сейчас почему-то защипало в горле, и очень захотелось вдруг услышать «Павлуша».

------

- Значит, так, - Маринка оглядела фронт работ, - Поль, ты выносишь доски, Вы, Николай Семеныч, разложите шкаф, чтобы его можно было вынести, а я пока уберу из него все.
В бабушкиной комнате царила разруха и молодой задор. Знакомые вещи были перевернуты, а к тем, что еще лежали на местах, уже неумолимо подбиралась Маринка, выставив вперед огромный живот.
- Мариночка, ты б полежала, мы сами, - попытался остановиться стихию отец. После смерти бабушки он сильно сдал – они с мамой стали похожи на двух потерявшихся старых детей. Поль подозревал, что хитрую дипломатическую многоходовку «Зачем платить за съемную квартиру, когда в своей места – хоть картошку сажай» родители затеяли в первую очередь из-за Маринки. Во всяком случае, отец уже второй день ходит за ней, как спаниель, ловя команды и жмурясь от похвалы.
- Хламье, - только выкинуть! Вот это – отнесешь в контейнер – в мусоропровод не пролезет, - под ноги Полю полетела коробка, раскрылась, пара детских сандаликов шлепнулась на пол. Поль присел, медленно поднял один за почти оторванный ремешок. Такие знакомые, только маленькие – левый вот просит каши, краска облезла, на правом разошелся переплет, и подошва протерлась, как раз там, где большой палец.

- Вы его обувь видели? – сквозь пласт времени всплыл надтреснутый голос, - Он в чем завтра на линейку пойдет? Шалопаи!
Она трясет сандаликом перед лицом матери – башмачок прыгает, вот-вот оторвется старый ремешок.
- Отдай! – тянет к бабушке руки он маленький, - Это мои совсем-совсем любимые!!!
- Хламье, только выкинуть, - ворчит она, уходит куда-то, и возвращается с парой страшных черных ботинок. А эти… Бабушка так и не выкинула их. Пятнадцать лет они лежали в шкафу, пока метла новой хозяйки не вымела старые воспоминания.
Ночью Полю снился дракон. Маленький, усталый и бесконечно одинокий у входа своей пещерки он смотрел на взрослых детей и тихо качал головой. А с утра захотелось малинового варенья. Того, домашнего, что уже давным-давно закончилось….

Comments

Повесть о насточщем человеке

Это уже потом, когда Владу третий и четвертый раз говорили - она не жилец, было смешно. А в тот первый раз - он испугался очень. В любимой девушке, вырезанной автогеном, торчала пара лишних деталей, осколок стекла, пройдя навылет сквозь щеку, надежно фиксировал в машинном окне нижнюю челюсть, да и верхнюю прихватывал, позвоночный столб оказался слабее салонных креплений старого москвича, внутренние органы.... Впрочем, отбитые внутренности медиков не особо интересовали - эти органы позарез нужны живым, а в то, что вырезка из москвича не дотянет до больницы никто не сомневался. Не учли одного - упорства и методичности, вписанной в нее генетическим кодом.

На протяжении веков ведущие корейские придворные династии упорно и методично вырезали друг друга. Периодически в процесс включались японцы, и тогда чистка шла живее, не утрачивая, впрочем, ни упорства, ни методичности. Пока одна из династий Тен оро Тенге (ни фига не отвечаю за спеленг) не заметила, что проигрывает по очкам, причем всухую. После чего аккуратно свернув последнюю циновочку, пересыпав последней горсточкой риса килограммы фамильного золота, и помянув добрым корейским словом драконов в принципе и японских в частности, отбыла строить дворец лучезарного счастья в немытую, но еще царскую Россию. Сложно сказать, чья карма подкачала - России, или корейской династии, но через несколько лет Тен, утратив "оро" и без единого тенге, уже копали лучезарный дворец средь поволжских землянок под указующим перстом бронзового вождя народов. Упс.

Примерно в то же самое время в поволжском городе в полном соответствии с заветами, наказами и т.д. разогнали к ебеням институт благородных девиц, средь разогнанных к ебеням благородных девиц были сестры из одной уже российской дворянской фамилии, сосланные после гибели отца в глушь, в Саратов, неутешными родственниками, приватизировавшими московское имение. Вот на этом самом месте рассказа сестры одной дворянской фамилии от нехер делать могли встретить братьев другой и зажить в мире и согласии на радость друг другу и товарищу Ким Ир Сену, вот только ни фига так не вышло, ибо, зачем нам с вами мелодрама, когда речь идет о сериале. А встретили сестры исследователя Матиссена; корейская династия встречалась внутрисемейно; а вот уже их потомки на бескрайних степях нашли друг друга. Представители русской дворянской фамилии нет слов, как обрадовались выбору дочери, но корейского зятя, воспитанного в суровых полях не брал ни мышьяк, ни стрихнин, а собаки вообще боялись, и спустя какое-то время, появилась Лиля - первый плод русско-корейской дружбы, причудливый микс восточного колорита и совершенно дикой красоты отца и изящной материнской утонченности.
Под пресс этого убойного обаяния и попал русский парнишка Влад. Мама Влада с незагаженной дворянскими кровями родословной, тем не менее, отреагировала на Лильку, как благородные сестры на корейского зятя. Парой превентивных обмороков и длинной тирадой о материнской линии. То есть, сделала все, как нужно, чтобы Влад, давно тяготевший к сыновнему протесту, взбзднул с полным на то основанием. Расчувствовалась мама только в больнице, где Лилька никак не хотела умирать.
- Бедная девочка, - плакала мама на плече Влада, - Я же говорила, у вас ничего не выйдет. Думать надо было.
Влад подумал и в тот же день ушел из дома к Лилькиным родителям. А в больницу передал - если захочет - пусть только мигнет, и он возьмет паспорта и вернется со штампом. Прямо в больницу.
- Ну, как, мигает? - требушил санитарок.
- Нет, фигу под одеялом скрутила, - вздыхали бабки.
Когда она смогла говорить - пояснила - Черта с два! Я хочу пройти в белом платье на своей свадьбе!
Вот насчет пройти - тут у эскулапов опять-таки сомнений не было. Ну не ходят люди с переломанным так позвоночником. А если и ходят - это уже голливудский фильм про зомби. Хорошо, если отбитые и забитые кровью легкие удастся восстановить.
Соседка Лильки в реанимации лежала после группового изнасилования и не хотела жить. Лилька жить хотела. Очень.
- А давай будем петь? - просипела как-то
- С ума сошла? - проявила признаки ненавистной жизни соседка
- А мы - тихонько, как получится...

Странное это было зрелище. Но песня строить и жить помогает (с) Сначала - жить - о самоубийстве в палате никто не думал, а потом строить...
- Ну-ка пошевели пальцами, - тихо хуело медицинское светило в окружении желторотых белохалатников. Лилька послушно шевелила.
- Не верю! - лепило Станиславского светило. Лилька шевелила опять. Капризная кокетка-природа в Лилькином случае сотворила спинной мозг значительно короче позвоночного столба.
Лильку в клинике любили. Она давала простор для экспериментальной фантазии. Такого здесь еще не было.
- Я те такую конструкцию сооружу, - радовался хирург-Кулибин, - сто лет простоит, ничо ей не сделается - российский металл, ничо его не испортит!
Как в воду глядел. Охвативший позвоночник российский металл действительно ничто не испортило. Он сам испортил позвоночник. Через полгода Лилька опять загремела на стол к хирургу. Чудо-конструкцию удалили вместе со всеми позвоночными отростками и кучей рефлексов. Впрочем, рефлексировать Лилька не собиралась - вшитая в спину новая конструкция являло гений уже западной титановой мысли. Что "железная леди" - отнюдь не фигуральный эпитет, мужчины понимали, только когда ловились на дикую восточную красоту хрупкой девушки, и пытались ущипнуть за бок.
Титановый сплав дал крен спустя год. Когда она, забив на все советы, вышла на работу. Работала упорно и методично, поблажек ей не давали, так как о железной аргументации на студии никто и не подозревал. А еще через полгода Лилька профессионально освоила тяжелую видеокамеру и окончательно добила титан. Когда ее третий раз шинковали вдоль позвоночника, то даже денег не взяли - сколько ж можно. Муж (трусишка, как и все мужчины) периодически сбегал то в Чечню, то в погоню за криминалом, то в полный байдарочный экстрим.
Отлежавшись после операции, Лилька приехала в Москву на пару дней. Побродить. Весьма условно побродить - после трех наркозов и с новой залатанной конструкцией ходить можно было лишь короткими перебежками на маленькие расстояния. Через две недели позвонила, мрачнее тучи.
- Судя по срокам - отец ребенка - ты.
- Ух, ты, - обрадовалась я, - Всегда хотела стать отцом, а вот получалось наоборот... А что врачи?
- Спрашивают, когда записать на аборт. По пять раз на дню.
- А ты?
- А по ситуации. Когда на хуй пошлю, когда лесом....

Ну, конечно, в медицинском не зря шесть лет учат, в том, что идея - дрянь, опять-таки никто не сомневался. Титановый каркас еле позволяет носить себя, о постороннем весе речи не шло в принципе.
На днях Лилька родила очаровательную девочку, смуглую и прожорливую. Влад тут же сбежал в очередной экстрим, но к выписке обещал вернуться. Вот так.
PS. События подлинные более, чем мне бы хотелось, имена изменены, хотя это никого не спасает.

Comments