МИМО...

в горе

*
Он умер.
Ее мальчик.
Сын.
Ему было чуть больше двадцати одного.
Остался второй.
Шестнадцатилетний оболтус, похожий на отца, рыжий, необузданный и неласковый.
Она скорее по привычке кормила его и гладила его рубашки. Но все чаще задерживалась в офисе и обходилась телефонными звонками младшему сыну, вроде «разогрей там себе…».
Сашка, и прежде бывший не особенно близок матери, оторвался от нее окончательно, пропадая, как он говорил, у отца, при этом не обременял информацию особой достоверностью – «хочешь - верь, хочешь - нет». Людмила без огорчения отметила в себе отсутствие беспокойства за Сашкину жизнь и с какой-то сладкой русалочьей холодностью продолжала отдаляться от дома, уюта привычных вещей и предметов. Она обнаружила в своем нынешнем существовании очарование отстраненности от того, что когда-то составляло смысл ее жизни: дом, неторопливая обстоятельность порядка и правил в быту - определенные дни для стирки, уборки; непременные обеды в шесть часов вечера с идеально накрытым по правилам сервировки столом; одни и те же вопросы о школе и институте, задаваемые сыновьям нарочито слабым, в нежных модуляциях, голосом; подчеркнутое игнорирование темы отца, ее мужа, с которым она разошлась лет пять назад, застав его со спущенными штанами, лихо пялящего прыщавую курьершу. То событие ее серьезно обрадовало, потому что, наконец, появился неоспоримый повод избавиться от опостылевшего своей активностью жиреющего рыжего борова, при этом остаться с солидной компенсацией в виде квартиры, машины, обязательств содержать детей и безусловного сочувствия родственников и общественности.
Так она жила, пока ее старший, Юрка, не разбился на той самой машине.
Она помнила похороны, лица всех, что приходили, четко отмечая и занося во внутренний счетчик, кто плакал, кто молчал, кто какие цветы принес. Помнила холод полированного гроба, который обнимала, изящно прогнувшись в тихом, и таком щемящем, стоне.
Потом были девять дней с икрой, рядом с которой стыдливо вяла кутья. Пьяный плачущий рыжий бывший, насупленный Сашка, скорбные гости, утешающие того и другого. Она смотрела на обоих, как смотрят на чужих домашних животных, чуть плотнее сжав свой слегка кривоватый рот. Общественное мнение уже записало ее в стоическую страдалицу, и потому никто не смел оскорбить ее «глубоко запрятанное горе» банальными обывательскими сочувствующими фразами. Ей понравилось, как прошли поминки. Стол был богатым, но соответствующим теме. Сама она выглядела достойно и с нужной долей странноватой молчаливости, что благоприятно оттеняли истерические всхлипы бывшего мужа и неказистая грубость младшего сына.
После, убирая посуду с подругой, которая была одновременно ее начальницей, она подумала, что хорошо бы уронить слезу на вымытые стаканы и как бы невзначай поднести руку в хозяйственной синей перчатке к щеке. Она так и сделала. Лариса подошла сзади, провела рукой с короткими ногтями по ее спине и с казала:
- Ну, ну… Полно… У нас начинается новая жизнь. Завтра будет Димка.
Назавтра Димка, мелкий, некрасивый мужичок, принятый Ларисой в штат в качестве программиста и получивший неизвестно за что аванс в триста долларов, вез Людмилу в фитнес-клуб. Он был в курсе ее драмы и с острым до болезненности состраданием, косясь в ее сторону, видел полоску спины над джинсами под короткой курткой, трогательно стекающую в тень между оголенными ягодицами, не прикрытыми низким по моде седлом штанин.
Потом он вез ее назад, в офис. Нужно было что-то установить, что-то настроить… Кривоватый рот Людмилы, ее блеклые раскосые, подернутые русалочьей печалью, глаза не позволяли ему возражать против «ненормированности» распорядка. Он ходил за ней тенью по офису и вдыхал запах духов, в который сумрачным стеблем врос аромат камфары. Димка неожиданно для себя застыдился не проглаженной пересохшей футболки (жена его была молодой и неопытной), с отчаянной досадливостью стянул ее с себя, оставшись по пояс голым и, краснея, натужно засмеялся:
- Жарко… Я б щаз яишенки поел… - и еще сильнее покраснел, мучительно забившись во внутреннем раздрае потребностей, намерений и – вообще – ориентации в ситуации.
Он не понял, как оказался на Людмиле, как ее жесткие кривые губы оказались втянутыми в его рот, как ее рыбьи глаза перестали быть просто близкими и поглотили его вместе со всеми сомнениями и воспоминаниями о маленькой черноглазой жене, прислушивающейся к толчкам в двигающемся животе. Ощущения были совсем не похожими на те, что млели и пахли в складках его семейных простыней. Голова кружилась, ягодицы покрывались холодными мурашками..
Людмила, как изнасилованная монахиня, погладила его затылок и прикрыла глаза.
- Что ты наделал… - прожурчала она шепотом.
Димка лежал на ней, еще сокращаясь больно и сладко внутри нее. Его слюна стекала ровно вдоль бретельки ее бюстгальтера.
- А теперь я. – голос Ларисы был визглив и настойчив. Она стряхнула Димку с Людмилы, быстренько слизнула мутную каплю с Димкиного члена, уверенно пристроив свое жирное, в складках, тело бочком и, небрежно стерев помаду с вывернутых губ, припала ими к мокрой промежности Людмилы.

Comments

*
Чем поган адюльтер...
Тем, что с детьми знакомить нельзя... Они - как лазутчики из чужого лагеря... Их боятся, даже если они безмятежны и неопасны, и не помышляют о шпионстве...

Comments

*
...духи и конфеты кончились...
Спасибо, дорогой...
Было очень вкусно...

Comments

редкий праздник

*
Дегтем перемазали не только ворота, но и стену дома. Под окнами криво на бревнах черно-рыжими буквами было написано, кто она и что ей надо. Слова были короткие и всем понятные. Деревню озарило - это любовь.
К Валиному дому с утра стекались селяне, бесстыдные в своем по-детски невинном любопытстве. Старая колхозная пенсионерка - доярка баба Дуня, мучимая артритом в шишкастых, корявых кистях рук, не спала ночью и все видела: кто и как размалевывал ворота и стену дома напротив. И едва дождавшись утреннего хлопка пастушьего кнута – сигнала для сбора в табун деревенской скотины – выгнала свою тощую буренку со двора и засеменила, теряя в вязкой грязи глубокие «татарские» калоши, навстречу продавщице Стеше. Та, зевая, хмуро поругивалась на свою корову и шлепала ее по коричневому боку. Услыхав новость от бабы Дуни, Стеша немедленно перестала зевать, ожившие и заблестевшие ее глаза сощурились и забегали по горизонту в поисках новых объектов для сенсационных бомбардировок.
Словом, и часа не прошло, а уже вся деревня успела и поглядеть, и узнать, и обсудить…
Потом деготь срубят, зачистят рубанком... Те же добрые люди, что поначалу, криво ухмылялись под смех и визгливые комментарии баб, пряча растерянные или лукавые взгляды за едким дымом вонючих цигарок, спохватятся и дружно примутся за веселую работу… Это - потом.
А пока смеялись… И завидовали. Потому как – любовь.
Валя, дом которой в дегте стал главнее сельсовета, была некрасивой, вечно растрепанной училкой биологии, разведенкой с двумя пацанами. Ее толстые очки были мутными от школьного мела. А юбка всегда перекручивалась на толстом животе застежкой вперед. Ее возлюбленный, ошалевший от последнего дурного наката страсти, лысый, маленький физик Николай Евсеевич бегал к ней огородами, теряя в потемках карандаши и пуговицы.
В деревне знали про этот блуд и жалели Надежду, красивую, но всегда мрачную и неразговорчивую жену Николая Евсеевича. Ждали, чем все кончится… Но чтоб такое!...
Баба Дуня с упоением главного свидетеля по многу раз пересказывала подробности этой ночи. Как кралась Надежда с ведром дегтя, как кистью для побелки выписывала матерные слова…
Люди качали головами, вслух соглашались с тезисами из дегтя… И завидовали. А как же… Завидовали, конечно… Ведь, любовь…

Comments

*
...всякое новое место становится обследованным ровно настолько, чтоб хотелость сбежать еще куда-нибудь.
А покуда не найдешь - куда, прячешься и поскуливаешь...

Comments

Articulus

*
Макушку мордатого венчала пластмассово повязанная новая черная бандана. Под ней пространство подо лбом горизонтально пересекали узкие очки, такие же непрозрачные, что и бандана, отчего полоска потного лба казалась одним огромным глазом с бельмом. Весь мордатый был «мордат» с головы до ног. Толстые ляжки колыхались и распирали полосатую ветхую ткань грязных брючин. А над ширинкой, из отверстия рубашки с потерянной пуговицей, вздувался кусок бледного живота с ямкой пупка, похожей на вмятину в тесте…
У мордатого был на удивление хороший мужской голос. И, если на него не глядеть, то негромкие уверенные модуляции его голоса приятно щекотали мозг в том самом потаенном месте, где женщины сортируют на «зацепило-не зацепило». Этот зацепил… Почему-то хотелось глядеть на него… Не беспрестанно, в блаженном восхищении, а время от времени, с удовольствием мелкими глотками-взглядами ухватывая уверенно-небрежные жесты его толстых длинных пальцев и пухлых, как от укусов пчел, кистей рук… Это рыхлое тело в нелепой короткой дерматиновой куртке, с бритым, в тугих складках, затылком под банданой, говорило и двигалось несообразно своей некрасивости, как будто в смешном маскарадном костюме прятался атлет…
- Вы подождете пять минут? Это быстро… - Он смело ввинтил свою старенькую «пятерку» между железных столбиков и быстро, без суетливости, выбравшись из машины, исчез за белой дверью модуля с надписью сверху «Запчасти».
Он вернулся скоро. Открыл дверцу машины и сказал своим потрясающим голосом:
- А Вы не хотите сюда заглянуть? Я бы подождал…
- Нет, спасибо… Не нуждаюсь…
- У Вас подбородок увял… - Мордатый бухнулся на сиденье, швырнув назад пакет. – Вы не возражаете, если я закурю? - Дождавшись кивка, он щелкнул зажигалкой, повернул ключ зажигания смуглыми, с желтоватым пушком, пальцами…
Машина дернулась… Пакет на заднем сиденье раскрылся… Из него выпала пухлая, как от укусов пчел, кисть правой руки…

Comments

"такая дела"

*
- Елизавета Николаевна, собирайтесь! – Длинный Женька всунул под притолоку несоразмерную тонкой шее обширную кучерявую голову. – Шеф сказал - Вы поедете…
- Куда? – Севастьянова обалдело моргала накрашенными ресницами.
- К чеченцам. Да вы что? – Не знаете что ли?..
- Что ты плетёшь? Женька, вроде ты непьющий….
- Пьющий, но серьезный… Ланге уже ждет. С ним поедете. Шеф сказал: мол - пусть Севастьянова… По дороге обсудите…

Узкий и извилистый, как катакомбы, коридор все не кончался. Они шли гуськом, заложники собственной компании, которой нужно было купить эту гребаную недвижимость у двух братьев чеченцев. Лиза шла впереди, и стук сбитых набоек на ее сапогах резал мертвое кондиционированное пространство без окон и щелей, извивающееся между близко расположенными друг к другу толстыми стенами. Каблуки стучали, издавая мгновенно глохнущие, короткие, как насечки на металле, звуки.
Позади Лизы шел Ланге, начальник юридического отдела, за ним – риэлтор Юра..
На всем протяжении пути их конвоировали охранники, бесшумно и незаметно сменявшие один другого за каждым поворотом…. Все одинаково большие и с автоматами…
Прошли в кабинет. Навстречу им из-за стола встал сурового вида мужчина…. Чеченец… Глаза черные, полуприкрытые… Тщательно выбритые смуглые скулы, седина в волосах – как соль с перцем…. Если б не дорогой английский пиджак – чистый Хазбулат.
Хазбулат пожал руки Ланге и Юре… на нее коротко взглянул из-под век… показал на стулья за столом в форме «Т»… Уселись: Юра с Ланге рядом… Лиза в одиночестве по другую сторону ножки от «Т»… Позади нее мрачный лысый гигант с «ружьем», как она мысленно окрестила эту страшную черную штуку; с левого бока, рядом с хозяином – чуть в стороне – его старший брат….
… Хазбулат говорил негромко почти без акцента… время от времени слегка шокируя вставляемым посреди какой-нибудь фразы «такая дела»… Нужно было приступать к разговору, ради которого они приехали… Юра моргал своими косенькими глазками, Ланге задрожал пальцами, его влажные зрачки забегали за очками… Лизе стало неловко за паузу…. Она начала говорить… Хазбулат повернул к ней голову и коротко улыбнулся….
- Как Вас зовут? – мягко перебил он ее… И потом весь диалог о покупке и цене вел с ней, по-восточному надолго уходя от темы в пространные описания трудностей собственного неизвестно какого бизнеса… Несмотря на неторопливость монолога Хазбулата невозможно было нащупать удобную паузу для того чтоб вставить слово…
Лиза нервничала и посматривала на большие напольные часы…. Ей нужно было успеть в прачечную и за феном, чтоб забрать его из ремонта… Эта миссия по договоренности о покупке или аренде была неожиданной и нежеланной… Она слушала голос Хазбулата и впадала в отчаяние от безнадежности дослушать его до конца как длинную восточную сказку…. «что молчат эти козлы? – думала она.- Когда заговорят о деле? Яйца что ли у них вспотели от страха…»
Отчаявшись дождаться от спутников поддержки, стала смело перебивать Хазбулата, говоря о цене, сроках, возможном протоколе разногласий, и подвела к тому, чтоб оставить предварительный договор о финансовых намерениях. В этом месте посмотрела на Юру. Юра, как проснувшись, суетливо приподнял зад, согнув спину, и протянул листки, скрепленные степлером, Хазбулату…
Тот не глядя взял их и бросил на стол рядом.
- Посмотрим – сказал он и встал.
Лиза сделала вид, что поняла этот жест, как намек на окончание переговоров, и тоже встала… Правильно поняла…. Хазбулат, выйдя из-за стола, подошел к ней…. Он протянул ей свою сильную ладонь и, чуть сжав ее пальцы, легонько пожал их… Ланге и Юра подошли к нему. Им он тоже пожал руки, быстро и небрежно…. Вышел первым… за ним – брат…
Назад шли тем же коридором… И так же их сопровождал стук Лизиных каблуков , и менялись гиганты с «ружьями».
Оказавшись на улице, все трое молча бросились к машине Ланге,. … холодный ветер забирался Лизе под юбку и разгонял по шее стаю пупырышков…
По дороге Ланге и Юра со спокойной усталостью вернувшихся из боя разведчиков небрежно обменивались смешками в адрес какого-то таинственного ОБГ… Она спросила: мол - что это?… Они засмеялись снисходительно и терпеливо объяснили тупице бухгалтерше….
Едва войдя в офис, она схватила пакет, квитанцию и бросилась за феном в мастерскую… Рабочий день кончился. Мастерская была закрыта.

На другой день утомленная борьбой с мокрыми волосами, Лиза опоздала на службу и кисло сморщилась от досады, обнаружив вчерашние документы, требующие подписи начальника. Пошла к нему в кабинет, неся перед собой синюю папку и наплевав на писк секретарши… За ней вошел Ланге….
- Да! Кстати, о вчерашнем…. – начала Лиза.
- Мне Александр Сергеевич рассказал….- перебил ее начальник.
- Он Вам все рассказал? Хотя, да… он и Юра помалкивали и тщательно тренировали память, пока я вела переговоры….
- Елизавета Николаевна, что Вы могли полезного сказать этому скользкому чеченцу? Он Вас и не слушал… - Ланге ласкал ее иезуитской улыбкой… Начальник смотрел откровенно брезгливо…
-…. а теперь с дерзкой отвагой перебивает меня – добавила Лиза.
- Так. Можете идти, Елизавета Николаевна. Мне достаточно информации. Остальное мы обсудим с Алексадром Сергеевичем без Вас…
Она посмотрела на них и подумала: «Какие же вы одинаковые. Несмотря на внешнюю непохожесть… Два труса…»
…а в голове все крутилось «дошло до меня, о, великий царь!...»… Причем тут царь?... и что могло дойти?... Царь представлялся в чалме и сидящим на атласной подушке, расшитой золотыми огурцами, с кисточками на туго торчащих уголках…
Зазвонил телефон шефа. Громкая связь голосом охранника Саши бодро загудела с легким потрескиванием:
- Алексей Владимирович, тут для Севастьяновой…
Шеф нажал кнопку, обрывая звук селектора и взял трубку…
- Несите сюда. – и - обращаясь к ней: - Вы свободны, Елизавета Николаевна…
Выходя, Лиза столкнулась в дверях с Сашей, в руках у которого мерцала чеканной латуни шкатулка. Саша хотел ей что-то сказать, однако подскочивший к нему начальник, затащил его в кабинет и закрыл дверь…
- Козлы!... какие козлы – едва не плача, думала она. - Два молодых подлых козла… хотя, конечно… мне не 26 лет, и я не смазливая секретарша… - и некстати вспомнила про неработающий фен…- Если не починят, завтра хоть вовсе не выходи на службу…
Она вошла в свой кабинет и услышала за закрывшейся за ней дверью отдаленное блеяние… К нему примешивался еще какой-то звук, непривычный в тихой конторской атмосфере… На широком подоконнике шумел фен, чуть заметно двигаясь под напором вырывающегося из него теплого воздуха… Шелестели жалюзи… Фен шумел и шумел, и Лизу совсем не удивило свободное покачивание над полом вилки на конце его шнура…

Comments

не все...

*
- Бывают же радости в жизни! Вот, как нынче утром. Проснулся без головной боли и привычного привкуса крови во рту. Маменька не бранила. Не разбил ни одного горшка. Солнышко яркое, горячее. Кожаный жилет уютно прилип к мгновенно вспотевшим бокам, как вторая кожа.
И сегодняшняя женщина оказалась удивительно красивой. Вот взглянул на ее тонкую шейку и волнистые черные волосы, и понял, что день удался. Грациозная и неторопливая, хоть и хрупкая. Богатый коричневый бархат чудом держится на небольшой груди, слегка оттягивая торчащие в стороны и вверх возвышенности, не поднятые клеткой корсета.
Все женщины, которых он видел здесь, были без корсетов, но таких красавиц он еще не встречал. Хотя, все же все они были похожи друг на друга… Темными кругами вокруг тревожных глаз и бледностью губ. Он привык к этому и научился воображать их лица в разных состояниях: в радостном смехе и в нежной улыбке, в сладострастной неге и материнском благостном спокойствии…
Эту красавицу он запомнит. Она – редкое удовольствие в его жизни. Он потер руки..
. . .
- Надо же такому произойти, что именно сегодня все так неказисто и некстати… Короткий предутренний сон только усилил головную боль. В правом виске пульсировала жилка, бешено качая кровь в дергающийся глаз. Черный завиток волос прилип к брови и неприятно щекотал веко.
Это сумасшедшее солнце!.. Режет воспаленные глаза и освещает всю убогость ее туалета и грязные разводы на шее.
Подол порвался, зацепившись за торчащий гвоздь, и тяжелый пыльный бархатный кусок неблагозвучно шлепает по доскам, волочась коричневой тряпкой.
Сколько было восхитительных мужчин в ее жизни. А нынче, в довершение ко всему, ей достался вот этот сутулый губошлеп, воняющий и сопящий. Какой у него отвратительный, бесформенный, огромный, в черных дырочках, нос… И такой тусклый, грубый, в зазубринах и мерзких пятнах топ…….

Comments

...знаешь, сынок...

*
Пионеры неисчислимой толпой бегали за Павликом Морозовым… Правые руки у всех были подняты под углом, с ладонью лодочкой надо лбами, в смысле «всегда готов!», а в левых они держали деревянные сабельки с целью порубать Павлика, аккурат пополам на уровне диафрагмы, и водрузить верхнюю его часть на фанерный постамент с красной надписью «пионер? – герой!». Из толпы пионеров выскочил батька Махно и, бросившись ко мне, вставил мне в ухо деревянную кобуру от маузера. Кобура выстрелила и защекотала «Любо…любо…».
- Какая я тебе нахер Люба? - яростно ковыряя в защекоченном ухе, зло спросил я и проснулся. Надо мной стояла Светка и, одной рукой придерживая бюстгальтер на груди в засосах, а другой теребя меня за ухо, приговаривала торопливо и испуганно:
- Одевайся быстрей. Проспали, бля, подъем…
Было лето. Светке было 14, а мне 19. И Светкин отец, свирепый физрук и начальник пионерского лагеря, буде застукав нас, не стесняясь, отстегал бы дочь крапивой, украшая пленер раскатами физруковского рыка, а меня, вожатого-первогодка, изящно сослал бы за три Караганды, обеспечив право на трудовые свершения в недрах какого-нибудь ГПЗ, в космической, непреодолимой дали от диплома пединститута….

Comments

транзит

*
- Кто это?.. – женщина щурилась из-под красных набрякших век..
- Это я, Виктор Мохов, Нина Сергеевна..
- Витя.. Поспел к похоронам.. Ну проходи, Варенькин гостёк… Вот видишь, лежит..
Покойница лежала в розовом платье. Лицо ее было закрыто мокрой марлевой маской. В глубокой ночи ярко освещенная комната, с гробом наискосок, была похожа на сцену в маленьком театре. Свечи у изголовья мёртвой и на столике старушки-чтицы, пристроившейся рядышком в углу, вытягивали вверх почти неподвижное пламя, напоминая дешевые гирлянды с такими же вот неподвижными стелянными наконечниками «под свечи». Виктор шагнул в «театр».
- За ноги подержи. – Нина Сергеевна деловито и спокойно взяла его руку и положила на каменную туфлю, торчащую из-под покрывала.
- Садись. – Она подвела его к табуретке со стороны бабушки- псаломщицы, и он тут же почувствовал раздражение от тоненького пошептывания той, прерываемого нежным всхрапывающим свистом. Бабушка привычно бормотала слова молитвы и то и дело засыпала стоя, а когда ее очки опасно сползали на самый кончик носа, ловко подхватывала их за перемотанную синей изолентой дужку и продолжала свой заунывный щебет.
Они посидели с Ниной Сергеевной молча по разные стороны гроба пару минут, в которые он сумел разглядеть отошедшую под свернутой головкой гвоздя красную драпировку дешевого гроба, а Нина Сергеевна поправила крашеные кудельки под черным с люрексом платком.
- Что ж ты ночью-то, Вить? Завтра бы пришел. Ты у кого остановился?
- Проездом я.. Поезд у вас почти два часа стоит. На станции Юрку Баронина увидел, он и сказал..
- Ааа. Он – поди – пьяный опять?
- Да, вроде…
- Совсем парень спился.. Вы ж все вместе учились? – Она тихонько затряслась без слез.. Потом вытерла платочком сухие глаза и спросила:
- Дети есть, Вить?
Он кивнул:
- Сын.
- А у Вареньки никого не осталось. Не получалось у них с Борькой что-то. Да и не жили они давно вместе, хоть и не разводились. Плакал он сильно. Ой, как плакал… Его все медичка наша корвалолом отпаивала. Спит сейчас.
- А Вы что же?..
- Так нельзя покойника одного ночью оставлять.
- А она? – он кивнул в сторону бабушки с молитвенником.
Нина Сергеевна молча махнула рукой – пустое-мол.
В открытую дверь прошелестели шаги. Вошла заспанная женщина, похожая на Нину Сергеевну, повязывая на ходу платок.
- Это кто же? Ой, Витя.. Вот, Витя, как пришлось погостевать тебе у Вари… - Она подошла к нему и погладила по плечу. – Нин, его покормить надо. С дороги ведь… Пока все спят… А то с утра не до того будет.. Борька проснется… Люди пойдут… Батюшка приедет… - Она говорила быстро, не останавливаясь, и уже повернулась к выходу, давая понять, что сейчас же станет хлопотать, кормить ночного гостя. Присутствие гроба не надломило в ней встроенного с рождения инстинкта заботливости к усталому путнику.
- Нет, нет.. спасибо. У меня скоро поезд.. Я вот, попрощаться…
- Так может, ты с ней один побыть хочешь? – Не дожидаясь ответа, Нина Сергеевна, опрятно сняла маску с лица покойницы и, свернув ее, положила в уголок гроба.
- Ну, посиди маленько, простись…
Женщины вышли, на ходу несуетливо шепчась.
Он сидел и смотрел на неподвижное лицо, и недоумевал оттого, что не может совместить его с воспоминаниями о доброй, тихой троечнице Варе, улыбчивой и немногословной, одинаково теряющейся до пунцовости на щеках как от умных, так и от скабрезных вопросов..
Бабушка в углу снова свистнула носом… Виктор встал, наклонился и поцеловал Варю в бумажную полоску на лбу, задев щекой один из клеенчатых цветков вокруг ее головы.
И вышел.
На улице он свернул в темный закут между домами и, прислонившись к холодному кирпичу стены, расстегнул ширинку. Его рука действовала параллельно рассудку, повторяя движения, казалось забытые с той подростковой поры, когда он, бросив портфель и вспоминая трясущиеся на физкультуре упругие сиськи одноклассниц, самозабвенно «тесал» в кулаке свой орган, пока родителей не было дома…
Он облизал набухшие губы и почувствовал вкус формалина… «Что это я?.. Ведь я никогда ее не любил.» Он вспомнил о покойнице, сильно сожмурил глаза, почти с физической болью изнутри ощущая выворачивающий его стыд. Достал носовой платок и, с силой сминая губы, вытер рот.
Пора было идти к поезду…

Comments

пастораль

*
- Айда, Тань. Не ссы. Там не страшно!.. Мы быстро-быстро.. Смотри – вот так… – Дети побежали на подвесной мост и, рассыпавшись горохом по редким, полусгнившим доскам, ловко цепляясь грязными, в заусеницах, пальцами за канаты, которые были вместо перил, с ясным, беззаботным гоготом стали бегать взад-вперед от одного берега к другому.
Речушка была узкая, полувысохшая, ее легко можно было перейти вброд, что – собственно – все и делали. И люди, и животные. Вот и сейчас половина ленивого стада разбрелась по вялому теченью мутной узкой речки. Другая половина щипала редкую, в кругленьких листочках, траву на месте высохшего русла или валялась в сумеречной дреме неподалеку от страдающего похмельем пастуха. Мост простирался высоко над землей, соединяя два краснеющих глиной обрыва – прежними берегами угасшей некогда полноводной реки.
Таня, ласково подталкиваемая сопливыми товарищами, ступила на сухое тепло досок и ухватилась за канаты.
- Иди, не бойся, - сзади уговаривали ее близнецы Борька и Лёшка, а впереди, приплясывая босыми ногами обеими руками манила ее к себе чернявая Ритка, самая старшая из всей ватаги, 13-летняя дочка пасечника.
- Глянь, - говорила она, - я, видишь, не держусь. Да ты не бойся, иди сюда, я тебе помогу.
Таня медленно двинулась ей навстречу, еле передвигая вдоль стальных тросов крепко сжатые ладони, на которых сразу же ободралась кожа, и стало сильно саднить.. Она двигалась медленно к центру моста, который оживал под ней и то вырывался из-под ног, то подбрасывал ее вверх, сбивая и без того неровный шаг.
- Я боюсь, - тихонько пискнула она.
Но Борька сзади больно толкнул ее между лопаток и прокричал:
- Иди, корова, мы что – ждать тебя будем что ли?!..
Танькино лицо страдальчески обвисло углами рта, а глаза, намокшие слезами внезапного ужаса, устремились к Ритке - к единственной надежде на спасение. А та отбегала все дальше и дальше, крича нараспев Борькин призыв:
- Иди-иди, корооова.. Иди-иди, корооова…
Когда стало ясно, что Ритка не поможет, Таня повернула голову на занемевшей шее в сторону братьев. Те отбежали от нее и приплясывали, совсем как Ритка, на другом конце моста. Мост гудел и колыхался. Он подчинялся этим троим маленьким извергам и ненавидел Таню, приготовившись избавиться от нее.
- Даваааай! - заорала Ритка. И дети, как опытные циркачи, ухватившись за поручни и уверенно упершись расставленными ногами на знакомые им надежные доски, стали раскачивать мост.
- Боженька… Боженька – шепотом закричала Таня. Ноги ее подбрасывало и больно колотило голыми пятками о трухлявый край рассыпающейся доски. В уши влетал, то в одно, то в другое, шершавый ветер с обрывками счастливого детского смеха. Большое, подсвеченное красным от закатного солнца, облако ударило ее по вздох, и она отпустила руки…

- Вы что делаете, выблядки?? – сиплым голосом закричал ангел.
Мост снова стал раскачиваться под девочкой, но она уже срослась с ним, его доски стали ее ребрами, частью ее плоти… Ангел простучал старыми кирзачами по мосту… каждый его шаг – казалось – шелестел по ее телу, не больно, настойчиво приближаясь к голове… Вот ангел наклонился над Таней и, дыхнув чесноком и перегаром, сказал:
- Поднимайся, девонька. Ну? Отпускай ручки. Не бойся. - Потом поднял ее обмякшее тело, и она, укачиваемая на его крыльях, растущих из пропахшего овчиной ватника, поплыла к зеленому берегу, а вечерний ветер с реки холодил ее ноги, облепленные мокрым от мочи веселеньким, в цветочек, ситцем платья…

Comments

Бедная...

*
...Лиза просто поскользнулась на мосту...
Новые атласные ленты, аккрутно пришитые к старому капору, не держали узел и развязывались...
Развязались и на этот раз. Капор резво сполз вслед за левой, устремившейся за ветром, лентой и полетел в воду... Лиза наклонилась, сбитая до отполированного блеска деревяшка каблука скользнула, кринолин коротко и зло пискнул, съезжая по перекладине перил... Юбки - верхняя, тарлатановая, и нижняя, алюминеево накрахмаленная, - вывернулись, как зонтик против ветра...И бултых... И как во всем этом плыть?.. В холодной воде, с намокшим и облепившим голову и руки крахмалом панциря?!...

Comments

8 МАРТА

*
Горбатенькая Кира Львовна, сильно западая на правую ногу, подскочила к Нельке и закартавила, кривя карминовые губы:
- Посмотгите на себя, милочка! На что Вы похожи! Вы, пагдон, имеете затасканный вид в 9 часов утга. И потом, от Вас разит, как от табачной лавки!
- И Вы посмотрите на меня, - томно, с нежной хрипотцой, сквозь до трещин исцелованные губы, простонала Нелька, невыспавшаяся, опоздавшая на час в ненавистный отдел, в котором царила хромая и горбатая старуха Кира. – На себя Вам лучше не смотреть, захромаете на вторую ногу. – В гробовой тишине Нелька с неторопливой грацией отгулявшей период гона тигрицей опустилась на стул, достала из сумки пачку сигарет и, постукивая браслетом о стол, вытряхнула из нее одну сигарету. Потом так же не торопясь, отклячив восхитительную задницу, обтянутую до барабанного звона джинсами, вытянула из заднего кармана зажигалку и, закурив, со сладостным свистом втянула первый дым…
Кира Львовна восковой, зеленоватой от ярости карлой молча пучила нездоровые, в красных прожилках, буркалы.
- От меня еще спермой должно «разить», - медленно и ласково окидывая взглядом Киру с ног до головы, добавила Нелька. – Но Вам не дано. У Вас выборочная аносмия...на сладкое.
В этом месте из дальнего угла офиса охнула 50-летняя Верочка, перепуганная жизнью до мышиной серости: ”зачем же такими словами, Неля!»
- Хотите – дыхну для ознакомления?... – Нелька вытянула трубочкой губы и потянулась ими к известковой маске с нарисованными черными бровями, т.е. к кириному лицу.
Бомба разорвалась. Но – в другом месте.
От двери послышался заикающийся молодой смелый баритон:
- Где тут моя ллллямур?
Наверное, так смотрели ветхозаветные пастухи на Вифлеемскую звезду.
Взорам разом обратившей головы скульптурной композиции под названием «коллектив» предстал молодой бог, уверенно явив галогеновому свету офиса свои несомненные доказательства нелькиной замученности под нагло выпуклым гульфиком и собственной полуобразованности в открытом и честном, беззаботном взгляде.
От гипсовой статуи коллектива откололась Кира и, мелко скрипя правой короткой ногой, засеменила к «богу».
Нелька улыбнулась, затуманилась взором, который не оставлял сомнений для окружающих – кто тут «лямур»…
А Кира все скрипела и скрипела в сторону двери…
- Молодой человек, - шелестящей фольгой прозвучала Кира. – Здесь нельзя посторонним.
Он долго, с ласковой скорбью, смотрел сверху на задранную к нему голову в свалявшемся начесанном рыжем перманенте, потом посмотрел на Нельку, махнул ей рукой «пошли» и вышел.
Нелька затушила сигарету об кипу договоров на столе и со стремительной грацией исчезла вслед за ним.

***
- Не делай больше так, Юра. Зачем ты сегодня приходил? Теперь тебя все запомнят.
- Не сердись, моя девочка. Мне не терпелось. Зато, смотри, лямур, что я тебе принес.
Давешний красавец взял со стола коробочку и раскрыл ее.
Кира счастливо захихикала и захлопала кривыми сухенькими пальчиками.
Он ласково поглаживал ее голое горбатое тельце, мерно покачивая его на своих сильных, в золотистых волосках, ногах и с нежностью смотрел, как она пачкая подбородок, вгрызалась в слегка остывший, но еще мягкий нелькин язык…

Comments

клиника

*
- Итак… расскажите, кем вы себя ощущаете..
- Сколько можно, доктор… я тут у вас пропадаю вторую неделю, а меня ждут подданные. Третий раз откладывается коронация. И Вам я, как крон-принц Абакана, обещаю торжественное отсечение головы.
- Мне бы абажюр поменять… с правого боку подпалина такая неприличная… А я ведь еще совсем не старый торшер…
- А в меня, сколько я ни просил, так и продолжают наливать какую-то дрянь. Я пузырек с изящными, не аптечными, формами, и должен пахнуть хотя бы мускусом, а не карболкой…
- Эти местные белые одежды так тесны… так тесны.. Мне, ангелу, нужно часто и помногу летать, а они стягивают мои розовые крылья..
- Сан Саныч, я тут Вам справку из ЖЭКа принесла.. Скажи своему Анике, пусть двери откроет… Снегу навалило, до вечера сгрести не успею.

- Виктор, выпустите дворничиху. Вы что, ватника на ней не заметили? Остальных – по палатам. И, наконец, поставьте этот пузырек в шкаф, налейте в него дистиллированной воды и не убирайте табличку «говорящий»!... надоел… Каждый раз одно и то же…

Comments