Розанов «Последние листья» С трудом. Я родильные запахи и фалы чересчур буквально представляю, меня от них воротит. Вот недавно смотрел старый сериал
«Get a Life », и натурально чуть не проблевался, когда инопланетный урод из пародии на спилберговский «E.T.» начал лить из себя какое-то молочко. Аня испугалась за меня, а я растроился, потому что такой слабости в себе не подозревал.
Патриотические восторги по поводу войны и описания австрийских зверств напомнили «Примеры исключительной доблести» из Швейка («Но солдаты ничего не читали: когда им на фронт присылали подобные образцы храбрости в виде брошюр, они свертывали из них козьи ножки или же находили им еще более достойное применение, соответствующее художественной ценности и самому духу этих «образцов доблести».) Жалко. На оптимизм насчет невозможности революции - как же, мол, при революции на работу ходить, жениться, зарплату получать? - ответить хочется в розановском духе, каким-нибудь а-вот-таком или никаком. Жалко.
«Целительница-война – так, может быть, будущее назовет эту войну 1914года.»
« И вот вся Россия, все 170 000 000 людей ушли и копошатся в «безотлагательных мелочах». Как же вы это одолеете революцией, которая в первом же шаге своем есть задержка этих «безотлагательных мелочей», - следовательно, «стоп» человеку, который идет обедать, «стоп» усталому, который идет спать, «стоп» любви, которая только что началась, «стоп» в получке жалованья, в оплате, в работе, во всем. Ведь «революция в серьезном смысле» была бы «внутренняяч война», вроде (и хуже даже) – «Алой и Белой розы» или «Столетней». Но это возможно и выносимо было при прежнем редком населении и когда все люди жили на «подножном корму», всякая лошадь «щипала траву под ногами», а во время революции «все базары закрыты» – конечно, невозможно.»
«Читаешь «Севастополь» Толстого: и кажется, что не было «осады Севастополя», а все «как они закуривали трубочки» и при тревоге засовывали трубочки за голенища и выбегали к пушкам.
Это – издавна.
-Эх, вывалилась люлька (трубка). Не хочу, чтобы и люлька козацкая доставалась чертовым ляхам, - говорит Тарас. И стал искать трубку в траве. Набежали ляхи и связали Тараса.
Трубка безумно живет. У Гоголя и у Толсиого. И из-за трубки не видно человека. А уж России, во всяком случае, не видно.
Это не мелочь и не особенность этих двух писатеелй. Это всеобщая черта русской литературы. Пушкин, кажется, последний, который интересовался Россиею и любил Россию ("«стальной щетиною сверкая"» (как и "«Адмиралтейская звезда») (помнится, это заметил Перцов). После него уже не Россия, а «огурчики», - «мои товарищи», воспоминания детства и прочее.»
Вот красиво: «Этот день вертится около своей оси. Год вертится около «годовой оси». Юность – около 7 своих лет (14-21). Прошло. И эта ось выкидывается из человека, «как отработавшая», и вал-человек надевается на «ось старости» и опять начинает вращаться около этой совсем другой оси.»