apklimov
04 October 2014 @ 08:53 pm
Логический кретинизм  
Когда я еще учился в институте, правительство Москвы разрабатывало проект по расширению МКАД. Один высокопоставленный чиновник предложил парадоксальное решение - сделать МКАД односторонним. Таким образом, как он полагал, главная дорога столицы расширится не на одну полосу и не на две, а сразу в два раза.

Чиновнику не пришел в голову элементарный контраргумент: в удельном смысле МКАД не расширится в два раза, а наоборот сузится, так как автомобили обоих направлений вынуждены будут ехать в одном направлении, то есть на той же дороге их останется то же количество, вдобавок половине из них придется совершать путь по большему сегменту МКАД из-за его односторонности.

Тот факт, что подобный абсурд исходил от высокопоставленного чиновника, говорит не просто о полной некомпетентности столичного правительства, но о незнакомстве высокопоставленных чиновников с простейшими логическими операциями, овладеваемыми обычным человеком в раннем школьном возрасте.
 
 
Current Music: Святослав Рихтер
 
 
apklimov
14 September 2014 @ 08:08 pm
Восьмидесятое историко-философское замечание: феминизм  
Феминизм, ставший достоянием масс, превратился из радикального противопоставления современности в банальное следование ей. Массовая женщина – такое же условное ничтожество, что и массовый человек, единица безликого количества.

В современном мире давно снято напряжение между качественными полюсами: кастовыми, социальными, политическими, гендерными. Все различия настолько условны, что считать их препятствиями могут только окончательно потерявшиеся операнды свободы.

Борющиеся за свои права геи, проститутки, наркоманы, женщины… утратившие последние представления о реальности, воспринимающие собственную беспомощность как следствие социального неравенства.

Эмансипация превращается в борьбу нуля за право считаться чем-то большим, чем он есть на самом деле. Пораженная феминизмом массовая женщина, то есть по определению пустое место, борется с тем, что хоть как-то ее обозначает - с мужчиной, кухонной плитой и детской коляской.

Женщина больше не хочет обозначаться в старых координатах и разрушает их, то есть устраняет близкого мужчину, ломает кухонную плиту и отказывается от коляски. Но после этого, так как сама по себе она не представляет ничего, женщина исчезает. Ее больше нет.

Процесс эмансипации завершается самоуничтожением, так как никакой свободы в действительности не существует.
 
 
Current Music: Zos Kia
 
 
apklimov
03 September 2014 @ 01:39 pm
Сказка #42: Сон Хирурга  
С Чистопрудного бульвара запустили трамвай для одаренных детей. Призеры школьных олимпиад от четырех до двадцати четырех лет съехались со всей России, чтобы прокатиться в почетном трамвае.

Двенадцативагонный состав отправился от памятника Грибоедову в сторону Павелецкого вокзала, начиненный радостными детьми и взрывчаткой. Трамвай взорвался в районе Новокузнецкой, раскурочив приведенную в божеский вид площадь перед рюмочной «Второе дыхание».

Все вокруг было завалено мертвыми и умирающими детьми, с которыми одаренность сыграла злую шутку. Экзальтированные завсегдатаи «Второго дыхания» вывалили на улицу. Не веря своим глазам, пьяницы и прощелыги топтались у дергающихся тел, не зная, чем помочь.

Наконец приехали экстренные службы. Они долго не подходили к умирающим, опасаясь второго взрыва, которого так и не произошло. Детей рассортировали по полиэтиленовым мешкам и носилкам. Мертвых и их фрагменты – в мешки, живых и почти живых – на носилки.

Черные мешки сразу куда-то увезли, и они больше никого не беспокоили. А вот с носилками пришлось повозиться. Четыре дня и четыре ночи лучшие доктора и знахари столицы разбирались с искалеченными телами, преодолевая последствия взрыва.

Последовали девяносто шесть часов, проведенных в реанимациях, операционных и курилках. Ни минуты покоя, перерывов на пищу и сон – только на сигареты.

В этом медицинском аду, героической битве со смертью сотен одаренных детей побывал и Хирург. Жесткий, неуступчивый, упрямый до тихого помешательства, вдобавок лишенный сентиментальности, испытывающий уважение исключительно к массовым страданиям, трепещущий перед болью и смертью, помноженным на большие числа, Хирург идеально подходил для помощи жертвам теракта.

Как и все остальные, он девяносто шесть часов не спал, не ел, не притрагивался к спиртному и женщинам, если не считать таковыми некоторых одаренных детей (были и совсем старые). Хирург спасал: нещадно ампутировал конечности, вырезал разорванные органы, аппендиксы и гланды, ломал кости, вправлял суставы, делал безболезненные уколы и мучительные пояснения задыхающимся от ужаса родственникам.

Четверо суток Хирург безостановочно трудился. Словно сомнамбулой, не приходя в сознание, на полном автомате продлял несчастным жизнь. Боролся за их минуты, часы, годы, продолжал детское страдание, не в силах нарушить клятву Гиппократу, речитативом повторяющуюся в голове.

    Клянусь Аполлоном, врачом Асклепием, Гигиеей и Панацеей, всеми богами и богинями, беря их в свидетели, исполнять честно, соответственно моим силам и моему разумению, следующую присягу и письменное обязательство: считать научившего меня врачебному искусству наравне с моими родителями, делиться с ним своими достатками и в случае надобности помогать ему в его нуждах; его потомство считать своими братьями, и это искусство, если они захотят его изучать, преподавать им безвозмездно и без всякого договора; наставления, устные уроки и все остальное в учении сообщать своим сыновьям, сыновьям своего учителя и ученикам, связанным обязательством и клятвой по закону медицинскому, но никому другому…

Наконец все прекратилось. Живых детей больше не осталось, а другие были вылечены и отданы на попечение других служб. Хирург получил благодарность. Министр здравоохранения Центрального административного округа Москвы и Московской области вручил ему грамоту и поцеловал в лоб.

- Спасибо вам за все, что вы сделали с этими детьми, - сказали Хирургу на прощание.

В самом деле, он сделал все, что было в его силах. Продлись вереница страданий еще на одно тело – и самого Хирурга пришлось бы заворачивать в черный мешок. К счастью, все обошлось, и наш герой отправился домой.

Но по дороге решил зайти в пиццерию. Он понимал, что стоит оказаться дома, как он мгновенно отключится, а во сне умрет от истощения. Организм требовал энергетической подпитки. В пиццерии Хирург заказал три больших пиццы и шесть литров пива, чтобы восполнить запасы витаминов, минералов и органических веществ.

Съев и выпив все, что принесли, Хирург заснул. Просто вырубился, застыв в кресле огромным куском бесформенной человеческой плоти. Его храп громыхал настолько громко, что посетители, а за ними и работники, в ужасе покинули заведение.

Стекла пиццерии дребезжали, с трудом выдерживая звуковую агрессию. Храп Хирурга был слышен на другой стороне бульвара. Он вызывал такой ужас у прохожих и городских животных, что им пришлось убраться из района пиццерии и не возвращаться до полного пробуждения Хирурга.

Спустя неделю в пиццерию вошел хозяин, который и разбудил посетителя.

- Эй, толстяк, быстро на тренировку, - крикнул он.

Хирург проснулся, как ни в чем не бывало, расплатился, вышел из-за стола и отправился на работу.
 
 
Current Music: Ah Cama-Sotz
 
 
apklimov
26 August 2014 @ 02:18 am
Семьдесят девятое историко-философское замечание: цветовой императив  
Древние амазонки держали для развлечения небольшое количество мужчин. Поведение мужчины было строго регламентировано: передвигался он на четвереньках, а спал на корточках. Мужчине было все запрещено, он служил антипримером для подрастающего поколения амазонок.

Но было у него и другое предназначение. Когда амазонки рассаживались в кресла и начинали наводить красоту, мужчины сновали вокруг них на своих четвереньках и, приближаясь, окунали торчащие из носа волосы в лак, который затем наносили на ногти хозяек.

У каждой амазонки были свои цветовые предпочтения и свои мужчины, узнаваемые по оттенку торчащей из носа кисточки.

Спустя столетия женщина утратила главенствующую роль, став героиней дамского романа, наивного и неуклюжего как ногти без маникюра, а вот мужчина… Мужчина сохранил привязанность к цветовой дифференциации, заменив древнюю амазонку спортивной командой. Мужчина не отказался от оттенков любимого клуба, продолжив бережно подкрашивать волоски в носу.

В наши дни особенно отчаянные мужчины объединяются и ищут встречи с вражескими цветами. Они сцепляются носами, и начинается противоборство. Перед бойцом ставится цель – вырвать как можно больше волосков соперника, которые затем помещаются в музей славы и выставляются в галереях по всему миру.

Несмотря на все предосторожности и скрытность участников процесса, о субкультуре крашеных волос в носу можно узнать из газет, теленовостей, фильмов и книг. Разноцветные волоски пользуются большой популярностью и заслуженным уважением абсолютно у всех, включая самых вредных и отвратительных пижонов.
 
 
Current Music: Hybryds
 
 
apklimov
19 August 2014 @ 07:36 pm
Поэтесса Алина и Акакий Акакиевич  
На днях встречался с поэтессой Алиной, книгу которой мы готовим к выпуску в сентябре. Вылезли из метро на Пушкинской, долго озирались по сторонам, словно впервые в столице, с грехом пополам нашли тихую кофейню.

Алина заказала огромную чашку кофе, почти ведро, и маленькую бутылочку вина. На протяжении переговоров поэтесса странным образом чередовала напитки. Однако в конце крохотная бутылочка все же взяла верх, ведро кофе было побеждено.

Но обо всем по порядку.

Мы обсуждали, главным образом, деловые вопросы. Я – издатель, Алина – автор. Вот и зародыш конфликта, драматическое напряжение, которое не преминуло выплеснуться наружу к концу встречи.

Пока обсуждались вопросы изданий, презентаций, публичности, Алина демонстрировала осмысленность, рациональность и приятную сдержанность, но затем… Литературные вопросы иссякли, встреча приближалась к завершению, и маленькая бутылочка вина стала теснить поэтессу. Из хрупкой оболочки литератора показался шумный, напористый политик.

Алина на глазах преобразилась в нетерпимого монстра, обличающего силой своего политического авторитета. До этого жалующаяся на нелепые бытовые трудности, Алина приступила к обличению оппозиции, причем предельно путано и алогично.

Поэтесса как кошмар политического спектакля.

В пух и прах раскритиковав оппозиционных деятелей, отобрав у них маркер оппозиции, Алина заявила, что никакой оппозиции вообще нет, есть только власть и ее силовой ресурс, все остальное для дураков. После чего парадоксальным образом объявила единственным российским оппозиционером – себя.

Мне вспомнились смешные бытовые сложности, которые упоминала поэтесса до преображения содержимым бутылочки, и я понял, что передо мной уже не Алина, а персонаж классической повести Акакий Акакиевич.

Однако как изменились нравы!.. Во времена Гоголя Акакии Акакиевичи смирно сидели в своих канцелярских столах и грезили овладением шинелью. Весь XIX век бедолаги слонялись по российским городам в своих шинелях, а в XXI все радикально изменилось.

Даже представить сложно. Акакий Акакиевич, думающий исключительно о своей шинели, внезапно обнаруживает в себе задатки тотального нигилиста, революционера, ниспровергателя власти и циничного критика чужих мнений.

Акакий Акакиевич, всю жизнь пролежавший в канцелярском столе между карандашами и скрепками, покрывающийся испариной из-за малейшего намека на бытовую трудность, вдруг предстает непослушным дитя дикой свободы, не считающимся ни с чем. Акакий Акакиевич – революционер и ниспровергатель, критик власти и оппозиции, единственный оппозиционер его высочества, бунтовщик, циник и нигилист.

Акакий Акакиевич, вселившийся в хрупкую поэтессу Алину. Он, необъятная чашка с остатками кофе и пустая бутылочка из-под вина. Что ж, это остроумно, признался я.

Вскоре мы попрощались. Выйдя на улицу, Алина поинтересовалась, какие у нас отношения с Фаланстером. Превосходные, соврал я. Приятно слышать, поэтесса подмигнула, и я побежал к метро.
 
 
Current Music: Joy Division / Fear Factory
 
 
apklimov
15 August 2014 @ 11:27 pm
Семьдесят седьмое историко-философское замечание: невоздержанность  
Чужая невоздержанность часто вызывает недоумение. Обычно речь идет об областях, к которым осуждающие обыватели равнодушны. Например, малоимущему библиотекарю может показаться возмутительной чья-то страсть к богатству. Мол, богач и без того уже богат, а все никак не успокоится. Сам библиотекарь никогда не нуждался в больших деньгах и не знает, как ими распорядиться, окажись у него такая возможность.

Денежная невоздержанность сродни страсти к алкоголю. Есть занятия, в которых нельзя удовлетвориться достигнутым результатом, то есть статичным состоянием, его следует постоянно развивать (или усугублять). Политическая борьба, накопление богатства, спортивная конкуренция, алкогольное опьянение – все это не терпит остановки, а напротив, нуждается в непрерывном продолжении.

Если вы игрок, спортсмен, политик, бизнесмен или пьяница, вам не придет в голову остановиться. Там, где обычный человек берет тайм-аут, начинается самое интересное. Но не для обычного человека, ему как раз самое время вернуться к своим ежедневным заботам, а для увлеченных индивидов, больных усугублением своего состояния (денежного, политического, классификационного или алкогольного).

Обывателю претит все, что не умещается в узких рамках его крохотного внутреннего мира, того, что он может понять. Поэтому самое распространенное состояние для обычного человека – недоумение, переходящее в нетерпимость.

Путь от недоумения к нетерпимости – тоже своего рода увлечение, которое, как любой другой индивид, обыватель вынужден усугублять. К старости он достигает предельного мастерства, становится невозможным в общении и изымается из общественных отношений, превращаясь в одинокого монстра.
 
 
Current Music: Alcest
 
 
apklimov
10 August 2014 @ 10:54 pm
Труд vs. Капитал | Скупость тюльпанов | vice versa | камушек в ботинке  
В самые жаркие дни, когда Москва и окружение превратились в натуральное пекло, грациозно вывалился из ниоткуда двойной 13-й Опустошитель: Труд и Капитал. Внутри на этот раз целых четыре моих текста:

1. рассказ «Скупость тюльпанов», в действительности являющийся продолжением романа, начатого главами «Спутники» и «Вырождение». Кстати, роман уже закончен и будет напечатан отдельной книгой в следующем году, если хитрый господь не придумает что-нибудь еще;

2. пояснительная записка «Камушек в ботинке», открывающая одноименную рубрику;

3. эссе «Удавка морали», отталкивающееся от короткометражной работы Киры Муратовой «Кукла»;

4. триптих «Артюр Краван, Андре Бретон, Александр Дугин», запускающий серию vice versa. Очернение всеобщих любимцев и апология общепризнанных негодяев.

 
 
Current Music: Apoptose
 
 
apklimov
06 August 2014 @ 01:50 pm
Демокрит  
Вера рассказала, что на философском факультете РГГУ учился студент по фамилии Демокрит. Как студент никакой ценности Демокрит не представлял: учился посредственно, никакими оригинальными качествами не обладал. Несколько раз его собирались исключить, но каждый раз оставляли, отдавая должное звучной фамилии.

Пикантности добавляет тот факт, что студент узнал о своем древнегреческом аналоге только в середине третьего курса, причем совершенно случайно. Демокрит был польщен, бегал по коридорам университета со счастливым видом, а по результатам весенней сессии был отчислен.

Сейчас он поступает в какой-то технический вуз на факультет малого приборостроения.
 
 
Current Music: Old Silver Key
 
 
apklimov
02 August 2014 @ 07:45 am
Сказка #41: Бракоразводный полдник  
С самого начала вы попадаете в конвейер. Бракоразводные пары следуют одна за другой. Заходят в некий подъезд, ждут в окружении самых близких друзей и родственников. Затем их куда-то уводят. Они появляются вновь. Позируют на фоне колонн, их фотографируют. После чего выводят на улицу под вопли остальных гостей.

Новобракоразводных закидывают разноцветными бумажками и вливают в них шампанское. Все кричат, новобракоразводные целуются, их снова фотографируют. Обычно мужчина держит женщину на руках. Потом все рассаживаются на велосипеды и уезжают. Остается только карлица, которая убирает пустые бутылки и разноцветные бумажки.

Все это занимает от силы пару минут.

Желая повторить приключение остальных, мы заходим в тот же подъезд. С нами родители и ближайшие полуродственники. Родителей (по одному с каждой стороны) играют первые попавшиеся прохожие.

Моя мать – истеричная болтливая красотка лет на пять старше меня. К концу церемонии она всем осточертеет и будет публично выпорота. Верин отец (Папаверин) – импозантный крупный мужчина с черно-белым ободком у рта, а так же опиумный алкалоид, лекарственное средство спазмолитического и гипотензивного действия в виде ректальных свечей.

У нас забирают паспорта и оплаченную госпошлину и спрашивают, пойдем ли мы в зал.

- В зал? – удивляемся мы. – Разве мы уже не в зале?

Нам объясняют, что есть еще один зал.

- У вас торжественная церемония или неторжественная?

- Обычная, - говорим мы. – Не до торжеств сейчас.

- Тогда ждите. Отойдите в сторонку.

Мы отходим в сторонку и ждем. Полуродственники бросают тревожные взгляды на наши безымянные пальцы. Наконец выкрикивают наши имена, фамилии, научные степени и спортивные достижения. Мы несемся по длинному темному коридору.

- Суйте скорее, - кричат нам.

Суем безымянные пальцы в дырки в стене. Что-то влажное, теплое и мягкое обволакивает наши пальцы, и мы вытаскиваем их уже без колец. Без наших чудесных серебряных колец ручной работы, которые вечно спадали и царапали кожу. Сколько мороки они нам доставили, и вот наконец мы от них избавились.

Нас вталкивают в крохотную комнатку, похожую на чулан с дворническим инвентарем. Так и есть. На низкой тахте сидит та самая горбунья, что убирает за новобракоразводными.

- Кольца сняли? – спрашивает она.

После наших кивков она швыряет нам паспорта.

- Последние страницы мы вырвали. Теперь вы никто друг другу и можете делать что хотите. Хотя бы даже и со мной.

Горбунья ложится и с вожделением смотрит на нас.

- Нет, только не с ней, - шепчет Вера.

- Тогда пошли вон отсюда, - кричит горбунья. – Вон, я сказала.

Мы выскакиваем из этого кафкианского кошмара обратно в зал, где нас встречают взрывами хохота.

- Так быстро? Даже с горбуньей не порезвились? - От удивления у Папаверина съезжает ободок и теперь болтается где-то в районе шеи.

- Хотя бы эти идиотские кольца сняли, - удовлетворенно отмечает полусестра Веры.

- Наденьте их обратно, - кричит мамаша.

Ей объясняют, что колец она больше не увидит, как покойного мужа.

- Мой покойный муж… - хнычет мамаша.

Ее успокаивают обещанием шампанского, за которым толпа гостей выламывается на улицу. Две бутылки улетают как четвертинка пластикового стаканчика. Нас, счастливых новобракоразводных, фотографируют на память. Нас и наши безымянные пальцы, которые вновь обрели девственность. Даже из-под ногтей вылизали грязь.

- Ребята, я вам так завидую, - признается полусестра.

- Чему ты завидуешь, Пусик? – вмешивается ее полумуж в образе омартышевшегося Венедикта Ерофеева. – Мы ведь и сами развелись на прошлой неделе.

- Развелись, - соглашается полусестра. – Но затем вновь сошлись. – Она с негодованием разглядывает свое окольцованное безымянье. – Заставить бы всех придурков пооткусывать себе пальцы вместе с кольцами. Вот это будет разумно. В Москве из-за их пальцев вообще невозможно жить. Архитектурной красоты, всех этих балкончиков, арок, колонн и раздельных санузлов, еще недостаточно, чтобы жить без леса, луга и реки.

- Я с тобой полностью согласен, Пусик, - полумуж пытается поцеловать полусестру, но та лягает его каблуком, как того хача, что пытался ее изнасиловать.

- Вас пытались изнасиловать? – мамаша скептически осматривает полусестру.

- Не пытались, а изнасиловали. Причем самым натуральным образом.

- Да-да, - кивает полумуж. – Показать ей справку, Пусик?

- Подотрись этой справкой, - обрывает заскучавший Кручиняка. – Хватит здесь торчать с пустыми стаканчиками! Все закончилось! Бежим на бракоразводный полдник!

Нас щелкают на прощание еще раз двадцать, и мы устремляемся через дворы, гаражи и штрафстоянки к заказанному ресторану. Это полуподвал между станцией метро и Макдоналдсом. Небольшой закуток, где обычно пьют после работы или в ожидании знакомого.

Так называемый китайский ресторан, где нам отводят банкетный зал на два стола и показывают, куда бегать в туалет. Коридорчик к туалету тут же заполняется китайцами, шастающими из одного банкетного зала в другой.

Насилуя свои ширинки из-за частых возлияний, мы словно перемещаемся в фильм про гонконгскую мафию. Повсюду низкорослые китайцы самых причудливых расцветок и конфигураций. И еще наш банкетный зал без единого китайца, за исключением пары официантов.

- У нас заказан бракоразводный полдник, - объясняю я на входе.

- Знаем, знаем, - кивают вежливые китайцы. – Ваш полдник длится уже больше двух часов, вы подходите к нам в пятый раз. Если не умеете пить, лучше не выходите из своего зала или просите кого-нибудь сопровождать вас в туалет. Вы снова потерялись?

Я устало киваю.

- Потерялся.

Китайцы берут меня за руки и ведут обратно. По дороге я донимаю их расспросами:

- А вот если взять всех китайцев и устроить им бракоразводные полдники. Это ведь почти миллиард полдников придется провести. Хватит у вас банкетных залов?

Меня швыряют в помещение и просят больше не выпускать. Советуют оборудовать место где-нибудь в углу, чтобы я мог отливать и не высовывался в колидол.

- В коридор, - поправляют китайца. – Ко-ри-дор, мерзкий желтоглазый.

- Желторожий.

- Узгоглазый.

Наконец подают торт. Новобракоразводных приглашают разрезать его в знак окончания совместного ада.

- Ну же, - кричат нам. – Кромсайте торт или хотя бы друг друга. Не зря же мы здесь торчим столько времени.

Я с вожделением посматриваю на Веру, играя огромным ножом, практически тесаком.

- Только не меня, - кричит Вера и бросается под стол.

Ее вытаскивают, успокаивают, объясняют, что это продлится недолго и вообще всего один раз.

- Один раз – не пидарас, - кричит Кручиняка, блюющий в моем отхожем месте.

- Погоди у меня, Кручиняка, - грожу я тесаком.

И тут замечаю, что торт выполнен в форме гниющего пердака, забитого ржавыми гвоздями.

- Ода шестеренке, - подмигивает Малая Ватрушка. – Это наш подарок с куском желтоватого сала, точнее, Мамишей.

- Вообще-то это мой пердак, пардон, подарок, - встревает полусестра, играя бордовыми елдаками, точнее, желваками.

- Вообще-то это мой сын, - вмешивается мамаша.

- Вообще-то это мой брат, вернее, друг, - влезает Аркадий. – Это я открыл его для литературы.

В зал влетают китайцы с ножами и пистолетами. Кто-то даже с салатными мисками и пекинскими утками для лежачих больных.

- Заткнитесь все! - выпаливает самый главный китаец с самой узгоглазой, желторожей физиономией. Ваше время вышло. Собирайте все, что недоели и недопили, и вышвыривайтесь. Я сказал, вон отсюда.

- Но у нас бракоразводный полдник, - обиженно шелестят гости.

- Продолжите свой полдник в сквере. Это Москва, здесь любая автобусная остановка, любой подъезд приютят отдыхающих.

- Но не ваша забегаловка, - добавляет кто-то из полуродственников, после чего нас вышвыривают со всей китайской едой и пронесенным бесплатно бухлом.

Так завершается наш бракоразводный полдник.

И начинается что-то другое в окружении ансамбля мультиварок и богемского хрусталя. И бесконечных коробочек с китайскими объедками, которыми мы питаемся с Верой вот уже неделю.


Карлица, убирающая за новобракоразводными, и регистратор операций с ними
Read more... )
 
 
apklimov
30 July 2014 @ 02:07 pm
Семьдесят шестое историко-философское замечание: препарирование Кручиняки  
В лекции «Психология сверхсильной личности» Александр Дугин рассматривает феномен взросления в различных обществах. История разбивает человечество на три этапа: традицию, модерн и постмодерн.

В традиционном обществе детство обрывается резко и болезненно через индивидуальную инициацию, за которой показывается абсолютно новый человек. В обществе модерна инициация становится более мягкой, разрыв между детством и взрослостью – менее заметным. И наконец, в обществе постмодерна, по мнению Дугина, взросления не происходит вообще. Нет больше инициации, индивид утрачивает способность выйти за пределы ребенка, всю жизнь страдая недоразвитостью.

В такой парадигме Кручиняка предстает идеальным воплощением постмодерна. Это действительно в высшей степени инфантильное существо, пребывающее в предельной дезориентации. Подобное состояние хорошо тем, что носителю не приходят в голову унизительность его положения.

Отсутствие взросления в постмодерне все же представляется нам некоторым упрощением. Конечно, зазор между ребенком и взрослым постепенно сокращается, но не исчезает целиком. Достаточно сравнить первого попавшегося офисного работника с Кручинякой.

Считать офисную активность разновидностью взрослого поведения – слишком оптимистично. Но по сравнению с Кручнякой работник демонстрирует хоть и минимальные, но все же признаки субъекта. Инфантил Кручиняка лишен возможности устройства своего существования, в любой ситуации выступая безвольной жертвой обстоятельств. Объектом вместо субъекта.

Тотальная недееспособность подкрепляется причудливой компиляцией психологических сведений. Современному человеку достаточно найти, как называется его недуг в наукообразном дискурсе, чтобы считать его естественной частью своей индивидуальности, не нуждающейся в преодолении.

В первой половине дня Кручиняка пассивен из-за того, что он сова, а вечером он пассивен из-за того, что жаворонок. Ночью Кручиняка спит, уверенный в научной обоснованности своего киселеподобного существования. Прекрасная иллюстрация дебилизации современного человека: увеличение объема информации делает его все более глупым.

Лишенный взросления, субъектности и понимания Кручиняка, не способный не только к действию, но хотя бы к осмыслению собственной роли в обществе, инфантил среди полуинфантилов, наверно, всю жизнь проболтается бесформенным киселем и умрет, так и не догадавшись о своем убожестве.

Уподобление младенцу, уснувшему в лесу среди хищных зверей. Младенец не видит их и не подозревает об их присутствии. Ему кажется, что он лежит рядом с мамой, которая защитит его ото всех опасностей. Проснувшись, Кручиняка ползет к ручью, чтобы попить воды, и видит немолодого, обрюзгшего, небритого толстяка с отсутствующей улыбкой имбецила. В котором, разумеется, не узнает себя, полагая что все еще спит где-то поблизости под мышкой у заботливой мамы.

Возможно, совсем скоро мы, наконец, окажемся в полностью детском обществе, окруженные кретинами-переростками Кручиняками.
 
 
Current Music: Herz Juhning
 
 
apklimov
05 July 2014 @ 04:58 pm
Музыка детства и встреча с Гигантом  
Слушаю в последнее время много тяжелой гитарной музыки, к которой охладел еще в институте. Заново открываю старые группы. Причем, что удивительно, иногда удается продлевать интерес на новые альбомы, которые не слышал раньше.

Это хороший показатель. Обычно музыка, слушаемая из ностальгических соображений, увлекает исключительно узнаваемым материалом. Да и то совсем ненадолго. А здесь практически вторичная любовь.

Началось с группы Metallica. Загрузил ее в плеер и слушал, пронзая город от одного конца до другого. Вспомнил, как в седьмом классе получил от старшей двоюродной сестры Светы магнитофон с кассетами. На лето она уезжала домой и оставила нам на хранение свои студенческие вещи.

Одной из кассет оказалась самодельная копия сборника баллад Metallica. Никаких обозначений на кассете не было, о подобной музыке я до этого я не знал. Но песни жутко понравились. Поэтому я отправился в музыкальный магазин и решил расширить свою аудиотеку.

Собственно, никакой аудиотеки не было, если не считать оставленных сестрой кассет. Ориентируясь исключительно по обложкам, я купил ранний альбом Metallica «Ride the Ligthning». Музыка моментально понравилась, более того, в альбом была включена одна из баллад со Светиного сборника.

Гуляя под песни, которые я слушал в двенадцать лет, практически два десятилетия назад, я представляю двоюродную сестру Свету, слушающую эту музыку в восемнадцать. Спустя двадцать лет Светлана превратилась в успешного дизайнера, занимается интерьером богатых пространств.

Об ее нынешних музыкальных предпочтениях мне ничего не известно. Полагаю, это что-то совсем скучное вроде Radiohead или Depeche Mode. Жутко интересны предпочтения юной девушки, приехавшей в Москву осваивать художественную профессию. И совсем не интересны предпочтения состоявшегося дизайнера.

От Metallica и других групп детства я перешел к тем, что открыл в более позднем возрасте. Сейчас вот много слушаю Tiamat. Ранние, дум-металлические альбомы, бесподобны. Но интерес представляет и эволюция группы. Поздняя готика, по крайней мере, приятна, пока не скатывается в откровенную слезливость.

Металлическая группа, выражающая скорбь и уныние, не прибегая к тяжелому звучанию, скатывается в неэстетичный примитив. Кажется, именно из-за этого металлистов считают дегенератами. Из-за того, что, лишившись гитар, они выражают простейшие человеческие эмоции слезами и соплями. Электронные и индустриальные группы справляются с этой задачей гораздо лучше.

В вот, рассуждая обо всем этом, я вдруг увидел, что навстречу мне идет Гигант из сказки #39. Он был с полуторалитровой бутылкой пива.

После сказки #39 Гигант пропал. Я не видел его ни с бутылкой, ни без. Я думал, наверно, Гигант отправился в Каспар Хаухер, но тот закрылся и Гигант растворился в мегаполисе, в его безграничных возможностях. Возможно, Гигант позвонил в Ходасевич и спросил, не приютят ли они его на пару ночей.

Ему ответил пухлый карлик, хозяин лавки. Противным неуверенным фальцетом он сказал, что, может быть, приютят, приходите. По интонации Гигант понял, что в Ходасевиче ему не уместиться. Еще и с матрасом.

Гигант был вынужден вернуться домой, где ему категорически запретили гулять с полуторалитровыми бутылками. Иначе – снова улица. Гигант испугался и подчинился. Поэтому я его не видел. Но вот он снова передо мной.

Мы разошлись, словно незнакомые люди. Но, как только я оказался дома, Гигант прислал мне письмо. Я приведу его полностью.

    Дорогой друг.

    Нечеловечески рад нашей встрече. Увы, твоей рекомендацией не удалось воспользоваться в Каспар Хаузере: магазин расформирован и утилизирован на фигурки для конструктора Lego. Я сунулся было в соседний Ходасевич, но и там меня ждало разочарование. Современный мир погряз в стяжательстве и идиотизме. Он не стоит теперь и слезинки ребенка.

    Устроился на работу в супермаркет. Ты не поверишь, после конца смены охранникам разрешается допивать бутылки, оставленные в камере хранения. Когда магазин закрывается, начинается ад. Охранники делят остатки пива, забытого в ящичках.

    Пока я работал (около недели), этими остатками отравилось два охранника. В пиво подсыпают какую-то гадость, от которой ребята дохнут, словно маковые росинки во рту Кручиняки. Так вот, на излете карьеры охранника я тоже решил приобщиться к забытым дарам.

    После смены я вместе с другими рванул к ящичкам и громко орал во время дележа бутылок. Мне досталась бутылка, причем полная. Полная, но открытая. Я подумал, наверно, битое горлышко. И действительно, от горлышка отвалился кусок стекла. На ободке лежали острые осколки.

    Тогда я подумал, может быть, осколки не свалились в бутылку, а осыпались по ее краям. И начал пить. Пиво было отменным. Я пил до самого конца. Замечательный напиток. Но на последних кубических сантиметрах вместе с остатками в меня влилась мука из крохотных осколков, которые разодрали все мои внутренности, и я умер.

    Вот так.
 
 
Current Music: Tiamat
 
 
apklimov
03 July 2014 @ 02:42 pm
Семьдесят четвертое историко-философское замечание: развитие против роста  
Американский ученый австрийского происхождения Йозеф Шумпетер в первой половине XX века ввел принципиальное разграничение между понятиями "экономический рост" и "экономическое развитие". Разница, сформулированная Шумпетером в терминах времени, такова: «Поставьте в ряд столько почтовых карет, сколько пожелаете – железной дороги у вас при этом не получится».

Подобное противопоставление необходимо и в области ментального развития. В век всеобщей информационной доступности на первый план выдвигается способность усвоения информации, некий культурный праксис, а не ее механическое накопление. Однако до сих пор преобладает культурная стратегия обыкновенного потребления.

Приведем пример. Последовательная эволюция предпочтений синефила от развлекательных популярных жанров к серьезному содержательному кино. В терминах Йозефа Шумпетера синефил, ориентированный на "рост", складирует предпочтения, ни от чего не отказываясь. У синефила, ориентированного на "развитие", напротив, поздние предпочтения в силу превосходства вытеснят ранние.

Представить синефила, испытывающего одинаковый восторг перед фильмами о Рембо и, скажем, Михаэля Ханеке или Кшиштофа Кеслевского, крайне сложно.

Ключевая функция селекции – отбраковывание исчерпавшего материала. Чтобы окружающее индивида море информации не превратилось в шум, необходима огромная работа по превращению информации (количественной категории) в знание (качественной категории).

Без селекции, постоянного отбрасывания всего лишнего, невозможно усвоение. Информация без критического восприятия загромождает сознание до полной атрофии последнего. Что мы и наблюдаем, всматриваясь в пустые лица наших молодых современников.
 
 
Current Music: Apoptose
 
 
apklimov
23 June 2014 @ 11:16 pm
Артюр Краван: Я мечтал стать республикой, но стал кровоточащим сердцем размером с материк  
Читал переписку Артюра Кравана с Миной Лой, ставшей впоследствии его женой. Любовная переписка имеет одну особенность, бросающуюся в глаза всем, кроме ее участников. А именно: большая часть времени уходит на настойчивые просьбы продолжения.

Поэт-боксер Артюр Краван предстает раненным, истекающим сантиментами влюбленным. Гилейский сборник имеет подзаголовок «Я мечтал быть таким большим, чтобы из меня одного можно было образовать республику». Автозаметка Кравана в контексте переписки с будущей супругой выглядит особенно анекдотично.

Получилось так, что вместо республики Краван превратился в огромное сердце, истекающее любовным гноем. Поэт-боксер, вошедший в историю благодаря нападкам на именитых современников, демонстрирующий цинизм и бесстрашие человека, которому ничего терять, угодил в нелепейшую ситуацию.

Спасаясь от армейского призыва он вынужден был покинуть США и пережидать Первую мировую войну в Мексике. Однако перед побегом успел влюбиться в поэтессу Мину Лой, которую на протяжении всей переписки (30 писем) умоляет приехать к нему.

Краван скрупулезно описывает ухудшение своего здоровья, удручающее эмоциональное состояние, внезапные приступы слезливости и предполагаемое помешательство из-за разлуки с предметом страсти. Основной упор он делает на выпрашивание новых писем и приезда Мины Лой.

Душераздирающие подробности распада слезливого боксера должны навести читателя на резонный вопрос: что же мешало бедолаге Кравану самому приехать к Мине Лой, а не ждать ее в Мексике, умирая от ужаса приближающегося сумасшествия.

Поэт-боксер неоднократно констатирует, что больше смерти боится потери рассудка. Бесхитростной логической цепочкой можно прийти к выводу, что больше сумасшествия Артюр Краван боится угодить в армию. Он не возвращается к Мине Лой из-за военного призыва. В армии поэта ждет смерть и утрата свободы.

Но смерти он боится меньше потери рассудка. Значит, маршировка пугает страстного влюбленного больше помешательства. Между свободой и рассудком Краван выбирает первое и немедленно превращается в сочащийся гноем цветок, нервно подрагивающий лепестками.

Так иллюзия свободы превращает человека в черт знает что. Артюр Краван разменивает все свои титулы на влажную любовь по переписке, расточительную на мольбы эпистолярную графоманию.
 
 
apklimov
21 June 2014 @ 03:42 pm
Сказка #39: Исчезновение Гиганта  
Гигант – огромный, два или три метра ростом, наголо бритый мужчина в красной куртке. Он гуляет по северо-восточному Измайлово между 15-й Парковой и МКАД. Один раз его видели в микрорайоне 1 Мая. Но чаще всего Гигант появляется на Первомайском проезде, соединяющем 16-ю Парковую и МКАД.

Гигант всегда улыбается, в руке у него полуторалитровая бутылка пива. Он почти всегда один, но изредка его кто-нибудь сопровождает. Один или в компании, Гигант всегда молчит.

Однажды я написал ему короткое письмо.

    Привет.

    Видел тебя вчера на Первомайском проезде с огромным матрасом. Ты опустил его на асфальт и тяжело дышал.

    Меня обдало перегаром еще на подступах – метров за пять. Но я не заметил у тебя обычной бутылки.

    Что-нибудь случилось?

Скоро пришел ответ.

    Здравствуй, мой милый друг.

    Я рад твоему письму. Особенно сейчас. Со мной, действительно, произошло нечто нехорошее. Меня выгнали из дома.

    Не спрашивай, кто и за какую провинность. Дабы избежать кривотолков, скажу лишь, что мое изгнание не связано с алкоголем.

    Мне сказали, чтобы я собирал вещи и убирался. Поначалу я растерялся, ведь раньше мне ничего подобного не говорили.

    Я прошелся по комнатам и понял, что никаких вещей у меня нет. Только красная куртка, в которой обычно гуляю, и матрас, доставшийся от <нрзб.>.

    Пиво я допил в подъезде и пошел куда глаза глядели. Мне хотелось встретить кого-нибудь из знакомых, кто приютил бы меня хотя бы на ночь. Но никого я не встретил. Так и слонялся по Первомайскому проезду, пока не ушел в глубь парка и там, выбрав место побезлюднее, свалился на матрас и проспал до самого полудня.

У нас завязалась переписка.

    Дорогой Гигант.

    Мне жаль, что не смог помочь тебе вчера, когда встретил на Первомайском проезде. Если честно, твое путешествие с матрасом, развеселило меня. Я не знал, что все так серьезно, не догадывался о трагедии изгнания.

    Увы, я не могу приютить тебя на ночь, потому что сам живу в крохотной кладовке, которую наша редакция снимает у консьержки. Нас здесь три сотрудника, а еще горы книг, журналов и пыли.

    Мы даже твой матрас не смогли бы приютить, потому что боимся напугать им наш матрас. Да тебе это и не нужно: зачем пристраивать матрас, а самому ночевать на улице.

    Но не отчаивайся. Мои друзья из вегетарианской бутербродной Kaspar Hauser на днях потеряли кота Германа (бедняга попал под колеса старушечьей тележки). Не исключено, что они возьмут тебя на его место.

    После Германа остался туалетный наполнитель и сухой корм. Попытай счастья – может быть, они поделятся с тобой кормом и наполнителем. А то и вовсе возьмут на место Германа.

Спустя пятнадцать минут почтовый голубь принес ответ.

    Огромное спасибо за наводку на Kaspar Hauser. Всегда хотел пожить в вегетарианской бутербродной. С детства прекрасно отношусь к сухому корму и туалетному наполнителю.

    Я немедленно выхожу из парка и направляюсь в это чудесное заведение. Надеюсь, Kaspar Hauser станет моим новым домом.

А еще через пару минут почтовый воробей принес в клюве post scriptum.

    P.S. Еще одно громадное спасибо и крохотный вопросик. Ты не знаешь, приютят ли меня с матрасом или лучше оставить его в парке?

Последнее письмо я писал в спешке прямо на крыле голубя.

    Дорогой Гигант, доброе утро.

    Боюсь, матрас лучше оставить в парке, а в Kaspar Hauser прийти с пустыми руками. Да и тяжело будет тащить его через пол-Москвы.

    Чтобы немного облегчить твое проникновение в вегетарианскую бутербродную, вкратце опишу ее сотрудников. Их трое и каждый имеет ряд особенностей, которые полезно иметь в виду.

    1. Веселый Дристальщик или директор. Карлик примерно в четыре раза ниже тебя. Шумный, бестолковый, беззлобный. По возможности избегай встречи с ним, так как он нисколько тебе не поможет.

    2. Вася. Длинный (но не такой высокий как ты) аспирант в очках. Тонкий, ловкий, исполнительный. Лучше всего, если ты застанешь именно его. Он добр и щепетилен в вопросах помощи и вряд ли тебе откажет.

    3. small_small. Лысый барабанщик. Толстый, веселый, бестолковый. Он будет рад тебя видеть и проявит большой энтузиазм, чтобы заменить тобой Германа. Но не рассчитывай на small_small, он не сумеет воплотить сказанное и быстро уедет на репетицию.

    Надеюсь, мои советы хоть немного помогут тебе обрести новый дом. Пиши, если тебя примут в Kaspar Hauser. Я часто заглядываю к ним и смогу принести твой матрас.

Прошло несколько дней. Гигант больше не писал. Я долго ждал почтовых голубей, гулял по Первомайскому проезду и Измайловскому парку, но Гиганта больше не встречал. Даже его матрас не смог найти.

Гигант окончательно исчез.
 
 
apklimov
10 June 2014 @ 09:36 pm
Семьдесят второе историко-философское замечание: история любопытства  
Варвара ходит на базар и долго слоняется от прилавка к прилавку, вникая в многочисленные нюансы. Она хочет знать товары досконально, владеть каждой деталью вплоть до самой незначительной. Ничего незначительного, с точки зрения Варвары, нет: это не оценочное суждение, а обычная фикция.

Варваре нравится повторение, что роднит ее с древними людьми. Любопытство и жажда повторов – качества, присущие детям и людям далекого прошлого. Варвара каждый день обходит прилавки базара, вслушиваясь в рассказы продавцов, выискивая малейшие расхождения.

И наконец натыкается на инородный элемент, нечто трансцендентное по отношению к ее миру, сумме Варвариных знаний о базаре. Новый продавец – хитрая и прыткая лиса, торгующая непонятными побрякушками.

- А это что? – спрашивает Варвара, разглядывая прилавок.

- А вот что! – лиса клацает зубами и откусывает дотошному покупателю нос.

Нос, побывавший в миллионе немытых углов, вынюхивающий в пыли повторений что-нибудь новое, отравляет лису, и буквально на следующий день она умирает.

Варвара же возвращается домой и приделывает вместо утраченного носа зонтик. Скоро она приобретает привычку водить кончиком языка по ручке зонтика. Особое удовольствие доставляет облизывать квадратную кнопку.

Часто во время прогулок зонт неожиданно раскрывается. Однажды это приводит к трагедии. Дав волю языку, Варвара раскрывает зонтик. Порыв ветра подхватывает ее и уносит за озера, откуда никто еще не возвращался.

Не суждено вернуться и Варваре. Она становится жертвой собственного языка. Или, более точно, жертвой любопытства языка.
 
 
Current Music: The Rome
 
 
apklimov
03 June 2014 @ 10:36 pm
Семьдесят первое историко-философское замечание: фильм про Холокост  
Под фильмами о Холокосте часто подразумевают мелодраматическую чепуху, в которой на фоне личной драмы пары персонажей мерцает масштабная трагедия евреев во время Второй мировой войны.

Это, безусловно, неправильно.

Фильмы про Холокост должны выстраиваться наподобие авангардистских эпопей Сергея Эйзенштейна. Героев не должно быть вообще, от них следует отказаться, как это сделал Эйзенштейн. О каких личных драмах говорить, когда речь заходит о 6 000 000 замученных евреев?!

В масштабных кинополотнах Эйзенштейна массы - единственный герой. Повествование – движение масс. К этому следует стремиться.

Фильм о трагической судьбе евреев можно сделать, например, как фильм Александра Рогожкина "Чекист". Планомерное уничтожение контрреволюционеров после Октябрьской революции. Действие сосредоточено в подвале, куда доставляют врагов революции. Заочный суд, оглашение приговора, исполнение приговора. После грузовик, наполненный трупами, выезжает из ворот ЧК.

Хороший пример фильма про массы.

Но "Чекист" Рогожкина снят в 1991 году. Если же ориентироваться на более современные способы подачи, следует обратить внимание на ленту американских документалистов "Левиафан" (Leviathan, 2012). Завораживающий рассказ о промышленном рыболовстве. Здесь нет героев, повествование субъектно смещено с человека на рыбу, ее внутренности, птиц, стол, телевизор, лампочку…. Все что угодно, лишь бы избежать человеческого видения.

Фильм о движении масс, скажем, о Холокосте, должен избегать сентиментальности личной драмы. В нем вообще не должно быть героев иных, нежели 6 000 000 евреев, которых к финалу обязательно умерщвлят, дабы соблюсти историческую правду.

Вот драма необходимого масштаба. Корректный фильм о Холокосте.
 
 
Current Music: Swans
 
 
apklimov
30 May 2014 @ 05:01 am
Поэма о недомогании  
Пару недель назад я повел себя некрасиво
и зарекся употреблять спиртное.
Дал книжной девочке обещание,
что не притронусь к нему целое лето.
Вскоре нас пригласили на день рождения мамы.
Мама с моим братом только и ждали нас.
Все было готово.
Стол, еда, напитки и пара бутылок вина.
Я отказался от алкоголя,
сославшись на недомогание Веры
(чтобы ей не было неловко).
Даже вино? – удивилась мама.
Книжная девочка стиснула мою руку под столом
и шепнула, что вино ей можно.
Тогда я взял обе бутылки со стола
и внимательнее рассмотрел этикетки.
Бог мой!
Вино оказалось неподходящим!
Пришлось идти с братом за другим,
не таким вредным.
На улице наши планы изменились.
В ближайшем супермаркете мы взяли легкие напитки,
чтобы пойти с ними в другой магазин –
с более широким ассортиментом.
А оказавшись на месте,
купили много больше, чем было необходимо.
Что ж, посчитали мы с братом,
необязательно пить все это при книжной девочке.
Первые две бутылки мы проглотили на обратном пути.
И сразу же восполнили запасы алкоголя.
Мы так и не попали домой,
где нас ждали две растерянные женщины.
Протаскались с бутылками весь вечер
и всю ночь,
непрестанно отхлебывая.
Под утро я, наконец, вернулся домой.
Не к маме,
которую так и не поздравил,
а к нам.
Книжная девочка уже спала,
по-детски посапывая чуть заложенным носиком.
Левая ножка вылезла из-под одеяла.
Хотелось стиснуть ее,
погладить,
поцеловать…
Но вдруг я разбужу мою подругу?!
И она строго отчитает меня…
за то, что я вернулся слишком поздно!
Мне так не хотелось портить прогулку.
Даже наоборот:
я хотел завершить ее чем-то великолепным.
Поэтому поступил иначе.
Вот:
сделал фотокарточку киски.


Read more... )
 
 
apklimov
28 May 2014 @ 10:37 pm
Сказка #38: Здоровое питание  
Агота работала официанткой в закутке при крохотном магазинчике. Это и магазином сложно было назвать – просто прилавок с полуфабрикатами, которые по желанию покупателей подогревали в микроволновке и подавали на пару стоек. Обслуживанием двух этих стоек и занималась Агота.

Но так было не всегда. Раньше магазинчик функционировал в качестве школьной столовой. В нем делали котлеты. Каждое утро с кухни приносили два подноса котлет. Агота отвечала за распределение порций и общее руководство.

Как-то она раздобыла третий поднос, и котлет стали делать в полтора раза больше. Фарша использовалось ровно то же количество, что раньше. Ни каплей больше. В ход пошли хлебные объедки. Школьники, ни о чем не подозревая, ели новые котлеты, а Аготе доставался третий поднос из сэкономленного фарша.

Увы, продолжилось это совсем недолго. Вскоре кто-то из школьников отравился, потом еще один. Наконец, после очередного обеда учителя не досчитались трети учеников. Их нашли в туалетах, исторгающих съеденное в унитазы, раковины, мусорные бачки, окна и просто на пол.

- Помои! Помои! – кричали дети в промежутках между спазмами. – Спасите нас от помоев!

Проверка выявила, что котлеты в школьной столовой на 97% состоят из хлебного мякиша. Весь присланный хлеб был обработан порошком, светящимся под специальным излучением зеленым светом. Мусорные бачки обработали тем же порошком, но светящимся красным.

После обеда школьников отвел в комнату со специальными лампами и обнаружили, что дети светятся красно-зеленым. Дальнейший вывод напрашивался сам собой.

Магазинчик отстранили от школьного заведения. Отныне детям предстояло питаться в другой столовой. Сорок минут на метро в каждую сторону. Такой оказалась цена здорового питания.

Магазинчик продолжил существование, только уже без котлет и детей. Правда, полуфабрикаты не пользовались большим интересом, поэтому работники все чаще предавались праздности. И вскоре устроили философский кружок.

Агота вывела теорию замещения и получила ученую степень на стыке дисциплин. Бывшая официантка демонстрировала преимущества несвежего хлебного мякиша перед фаршем. Ее работа даже претендовала на главный приз в год здоровья ребенка, но проиграла исследованию школьного охранника о воровстве в раздевалках.
 
 
Current Music: Scorpion Wind
 
 
apklimov
23 May 2014 @ 06:07 pm
Эпизод с трубкой  
На днях наблюдал в метро азиата с платком на шее. Платок свободно болтался, поэтому, когда азиат подошел ближе, я смог увидеть, что скрывалось за платком.

На стыке шеи и подбородка темнели швы от внушительных размеров шрама. Словно бедняге подняли голову-крышку, залили в пищевод какой-то муры и захлопнули голову обратно.

На остановке азиат достал из кармана телефон, ему пришло SMS. И, бог мой, телефон оказался точь-в-точь как у меня. Если бы я не держал руку в кармане со своей трубкой, то посчитал бы, что азиат вытащил ее у меня.

От злости даже зачесались кулаки: не украл – так ведь мог украсть. Хотя… Хотя я совсем заврался, ведь у меня никогда не было сотового телефона.
 
 
Current Music: 300.000 V.K.
 
 
apklimov
22 May 2014 @ 06:26 pm
Поездка в деревню  
Ездили на выходных на дачу к Мише. Собственно, даже не дачу, а деревню Калужской области.

В третий раз видел старшую Ватрушку, Мишину мамишу. Необычное, экстравагантное зрелище. Грузная женщина поразительных пропорций, она словно изгибается значком параграфа: грудь теряется рядом с настоящим мужским брюхом, такому позавидует даже беременная женщина. Чуть ниже – задница. И не просто задница – а задница потрясающих, карнавальных размеров.

Пир плоти венчает голова и лицо на голове. Если внимательно присмотреться, можно вычленить пронзительные черты былой красотки. Не как у дочери – лишь слегка намеченные, теряющиеся в пластилиновой подвижности – а самые настоящие, отточенные, завершенные.

Порядки в деревенском доме установились простецкие. Туалет во дворе запирается на калитку. Она не закрывает вас полностью, а узкими дощечками с дистанцией между ними. Великолепное изобретение.

Помимо туалета двор оборудован душевой. Раньше это была деревянная кабинка, которая теперь закидана пустыми бутылками. Но душевая никуда не делась – она здесь же. Черпаете ковшом воду и выливаете на себя. Вот и вся душевая.

Утром второго дня Миша заперла нас в доме таким вот фокусом: отправилась принимать душ. А мы остались внутри, ведь для принятия душа ей пришлось оголиться. Уже в обед тем же приемом попыталась воспользоваться ее мамиша, но с менее выразительным результатом.

Я ел конфеты одну за другой. Книжная девочка Вера подсчитала фантики, набросилась на меня и попыталась вырвать конфету из моих рук. Не стерпев такого обращения, я выскочил из дома, где как раз и обливалась Мишина мамиша.

Вначале я не понял, что это такое. Изгибающийся бледно-желтый окорок с какими-то полосками, который я принял за жабры. Я наспех высвободил конфету из фантика и нервно проглотил. Окорок обернулся и молчаливо уставился на меня. Пришлось вернуться в дом.

Конфеты спрятали – да я бы и не стал их есть после увиденного. Я подумывал о возвращении домой, как мы сядем в электричку и поедем. Но предстояло еще много всего.

Немаловажное наблюдение. Утром, во время завтрака, принимала душ дочь. Ее мамиша, рассерженная бесцеремонным отсутствием дочери, которая все приготовила и ушла, съела свою порцию, а потом и порцию Миши. В обед принимала душ мать. Однако дочь не притронулась к ее порции. Дисциплина, не обошедшаяся без рукоприкладства. Наверняка не обошедшаяся.

Хотелось бы упомянуть Мишиного дедушку. Он пробыл с нами меньше всего и произвел наиболее приятное впечатление. Молчаливый, сдержанный и на редкость адекватный. Дедушка поел с нами шашлык, собрал остатки в бидон и увез супруге, по слухам тоже невероятных размеров. Но перед отъездом рассказал замечательный сон.

Его будит треск огня. Дедушка выскакивает на улицу и видит, что дом горит. Однако есть и второй дом и нужно позаботиться, чтобы огонь не перебрался на него. Дедушка отправляется в деревню за инструментами, которые помогут ему тушить пожар.

Как водится в подобных сновидениях, он все дальше удаляется от дома. Пару раз переплывает речку. Натыкается на старуху, у которой отбирает вилы. Объясняет, что вилы нужны для тушения пожара.

Дедушка забирается совсем далеко, вовлекается в какие-то новые отношения, с трудом удерживая в памяти первоначальную цель. Но стоит ему повернуть голову, как он видит марево пожара, который уже не достижим, к нему не вернуться.

Напоследок Миша провела экскурсию по деревне. Побывали в так называемой Швейцарии (деревья, холмы, ручей), прогулялись мимо так называемого Замка. Особняк местного богатея, который устраивает к себе алкоголиков и под видом трудовой терапии запоев преумножает свое богатство. В нынешней России подобные хозяйства обычно называют православными. Рядом крутятся дорогие иномарки и отечественные попы.

Напоследок у Мишиной мамиши случился приступ, связанный с запиранием дома. Она пыталась уверить, что это мучительная процедура, которая отнимет много часов, поэтому в Москву следует возвращаться на самой последней электричке или не возвращаться вообще.

- Мама, успокойтесь, - пыталась урезонить ее Миша, но безуспешно.

Женщина бегала от одной двери к другой, с силой хлопала ими и страшно хохотала.

- Не запираются, - во все горло орала она.

Лицо мамиши стало фиолетовым, на лбу вздулись вены. В какой-то момент она забежала в дом. А через несколько секунд вылезла через люк на крышу и заорала, что в деревне все по-другому. Это не город, не Москва. Здесь – деревня. На самые простые вещи уходит уйма времени, которое течет здесь совсем иначе. Помыть посуду, умыться, сходить в туалет, приготовить поесть, включить радио, запереть дверь, сходить в магазин…

Тут грузная женщина потеряла равновесие и покатилась по жестяной кровле.

- Спасите мою маму! – заверещала Миша.

Никто даже не пошелохнулся. Мамиша с грохотом сорвалась с крыши и, матерясь, свалилась на деревянное крыльцо, вонзив массивный зад на полметра.

- Или на полсеместра, - уточнила цветочница Лена, записанная в полевой тетради мамиши как Котя.

 
 
Current Music: Te/DIS