Войти в систему

Home
    - Создать дневник
    - Написать в дневник
       - Подробный режим

LJ.Rossia.org
    - Новости сайта
    - Общие настройки
    - Sitemap
    - Оплата
    - ljr-fif

Редактировать...
    - Настройки
    - Список друзей
    - Дневник
    - Картинки
    - Пароль
    - Вид дневника

Сообщества

Настроить S2

Помощь
    - Забыли пароль?
    - FAQ
    - Тех. поддержка



Пишет bruno_westev ([info]bruno_westev)
@ 2010-02-04 16:59:00

Previous Entry  Add to memories!  Tell a Friend!  Next Entry
И снова о Твардовском
Сорок лет назад разгромлен «Новый мир». Твардовского.

Создатель Теркина, как это ни парадоксально, и сегодня любезен всем – и ретроградам и либералам. Когда русская словесность перекорежена донельзя – как в жанрах, так и в стиле и статусе - эта дата символична. Идут ко дну литературные журналы, пора на «Новом мире» ставить крест, а ведь то был дредноут и оплот. Ведь – странное дело! - и власть нутром своим тогда осознавала, что та отдушина и тот громоотвод, когда, казалось бы, все схвачено и выкорчевано, необходим, как нужна и та подчиненная невидимым дрессировщикам от агитпропа журнальная война, и вроде б есть полюса идеологические, когда за пряником ловко сокрывается кнут.
Примечательно признание Твардовского той поры, когда он, казалось бы, небожительствовал в главном журнале страны, и был властителем писательских судеб: «Давно уже хотел бы уйти из «Нового мира»… Но ведь если я уйду, всех моих товарищей по журналу покроет волна… Некрасову издавать «Современник» было легче, чем мне. Ведь у него было враждебное правительство, а у меня свое».
Он к той поре послевоенной, когда возглавляемый им «Новый мир» (1950-1954 и 1958-1970) был непререкаемым, как и он сам авторитетом, никогда не жаловался на судьбу:

Нет, жизнь меня не обделила,
Добром своим не обошла.
Всего с лихвой дано мне было
В дорогу - света и тепла.



Есть поэты – глашатаи эпох, чьи искренне провозглашенные строки совпадали с официальной программой власти, на них тут же и налепили ярлычки – такой-сякой и никакой иначе. Некрасов и Маяковский утрамбованы в идеологические ниши. В такой же колумбарий пытаются запрессовать и Твардовского. Он сопротивляется, не дается, он многомерен, талант его всеобщ. И он никогда не был баловнем судьбы. Вот – факт. Сталин самолично вписал его имя в реестр лауреатов – за Теркина, но верно сказано: «Жалует царь – да не жалует псарь!». В издательствах кувшинные рыла руководствовались своими уставами: Гослитиздат годами мариновал стихи Твардовского. Другой б озлобился, но кто мог угадать, что за вулкан таится под грудою лавы и пепла – страданий, лишений, несправедливости. Трифон Гордеевич Твардовский – отец поэта – выбился из кузнецов, своим горбом сколотил кое-какое состояньице, никто не батрачил на него – а, вишь, раскулачили… Поэт только и спасся тем, что не затаился в скорби своей, а возвысился над той неправдой, которую счел частной нетипичной, и тут нельзя не согласиться с мнением Владимира Лакшина, который сказал о Твардовском: "Он поэзией не частную свою задачу решал, задачу личной судьбы или семейного благоустройства. Ему важно было высшую задачу разрешить: чтобы родная земля жила счастливо и по правде".
Будущий поэт стал активным сельским комсомольцем, а с 1924 года начал посылать заметки в редакции смоленских газет. Он писал в них о комсомольских делах, о разных злоупотреблениях, которые допускали местные власти, что создавало ему в глазах сельских жителей ореол защитника. А в 1925 году в газете "Смоленская деревня" появилось и первое стихотворение Твардовского - "Новая изба". Тут нельзя не оценить доброй помощи поэта Михаила Исаковского, который в ту пору работал в редакции смоленской газеты «Рабочий путь».поэта. Он узрел, каким стало то будущее, которое представлялось ему светлым и справедливым. Он убеждался в необходимости – и в неотвратимости! - перемен. Ему претили сладкоголосые приспособленцы, которые либо впадали в кликушество, либо патокой своей барабанной публицистики продолжали по-глухариному токовать во славу властей предержащих. Бесили бездари, что, как клопы, просачивались во все поры, где можно было поживиться свежатинкой теплой кровушки. О черносотенцах и о подонках, что пригревались в кабинетиках редакторов журналов и газет, Твардовский говорил с презрением: они вовсе не так сплочены – охотно продают друг друга, и притом все как один бездарны.
Пока мы видим, что остались кое-где еще расхожие клише, дескать, стихи его – официоз, и пусть Твардовский как человек честен и храбр, но поэт… Другой вопрос, что без Твардовского-редактора не было бы Солженицына – не просто бунтаря, а еще и писателя. Даже – летописца. А главное, что к своему редакторству Твардовский пришел уже признанным поэтом – ведь, скажем, даже о войне он мог рассказать не только с патетическим надрывом и пафосом, а еще и с сарказмом. Кажущаяся простота его иллюзорна. Вслушайтесь в эти простые слова – охватит сатанинский ужас:

Походил он в чем-то белом,
Наклонившись от огня,
И как будто дело делал:
Шел ко мне - убить меня.

А ведь он хребтом своим познал и революционный переворот, раскулачивание и мировую бойню, и сталинский террор. При этом не просто стал большим поэтом, но и остался честным человеком. Вся суть в корнях. Навеки занозою в сердце осталась память об отце: «нам, детям, он с самого малого возраста внушал любовь и уважение к этой кислой, подзолистой, скупой и недоброй, но нашей земле - нашему "имению", как называл он свой хутор». Одиссева идея – и сирен послушать, и живым остаться – сызмальства гнездилась в будущем поэте. Отец определил судьбу. Своею страстью вырваться из нищеты, познать книжную мудрость – не зря ж селяне называли его иронически – пан Твардовский! И «пан», как водится был раскулачен и выслан из родной деревни. Об этих тяжелых годах ярко рассказал в своих мемуарах брат поэта Иван Трифонович. Новые хозяева жизни не посчитались даже с тем, что Трифон Гордеевич вместе с семьей сам обрабатывал землю и не нищенствовал только благодаря своему трудолюбию. Они ничего не имели и против революции - наоборот даже, новые порядки казались им началом "счастливого светлого будущего". Поэт вполне доволен судьбой. Кстати, испытание медными трубами прошел Твардовский прошел успешно: он не прерывает связей с семьей, бывает в родном доме, хотя и рискует получить ярлык "сына врага
народа".
В 1939 году поэт закончил Московский институт философии, литературы и искусства. Армия. Тогда еще не ведал он, что освободится от мундира лишь только в сорок пятом. Три войны за шесть лет: поход в Западную Белоруссию, финская кампания, и, наконец, Великая Отечественная… Поэт работал над "Фронтовой хроникой", сейчас бы сказали - комикс. Сатирические рисунки, а от него требовалась подпись. Подпись превратилась в летопись. Ее герой - еще не солдат, а военные Даже ненавидящий все советское гордый и гениальный Бунин из своего прекрасного далека зорко разглядел талант поэтического самородка.
Впоследствии Твардовский отмечал, что писал он тогда еще очень плохо, его стихи были беспомощны и подражательны. Но самым губительным был недостаток общей культуры и образования. Когда Твардовский приехал в Смоленск, ему было уже восемнадцать лет, а образование - только неполная сельская школа. Вот так он и начал свое восхождение на Парнас.
Но на то и самородок, чтоб выбиваться из чертополоха. Учился упорно, яростно писал стихи. И вот – победа. После публикации в 1936 году поэмы "Страна Муравия" к нему пришла настоящая известность.
Сюжет поэмы – прямо история Дон-Кихота, только взамен идальго странствует на своей кляче мужичонко, не приемлющий колхозов. Он ищет, где их нет, конечно, не находит. Всласть наглядевшись на советскую власть и жизнь колхозников, возвращается домой уверенный, что нет и не может быть хорошей жизни вне колхозов. Поистине – счастливец!
Не верится, что мифотворец Твардовский тут покривил душой – настолько в поэме все благопристойно. У властителей, кроме кнута и шпор имеются и шоры. К тому же писчий спазм дает оргазм – увлекает, озаряет, и – будто супрастин – отвлекает.
С тех пор Твардовский - признанный поэт с индульгенцией на право на ошибки. Даже идеологические.
Его стихи и поэмы нарасхват тот же крестьянин, волей судеб попавший на войну. Из этого цикла и выросла поэма "Василий Теркин". Ее замысел возник у Твардовского еще во время финской войны, когда он вместе с группой других писателей, работавших в газете "На страже Родины", решил завести в газете "уголок юмора" и придумал фельетонный персонаж – Васю Теркина, который имел у бойцов огромный успех. Но только пройденные им тяжелые военные дороги превратили Теркина в настоящего народного героя. «Бедный Казакевич: не дается ему солдатская речь, - говорил Твардовский. - Чуть начнут говорить солдаты – фальшь. В его рассказе идеально честный солдат приносит золотые часы вдове своего командира… Василий Теркин пропил бы их, и был бы прав».
Военные впечатления легли в основу и следующей поэмы Твардовского - "Дом у дороги", которая вышла в 1946 году. В противоположность "Теркину" в ней звучит мотив неизбывной печали и скорби о потерях. Тогда же вырвался из души и ожил немеркнущий реквием убитым - "Я убит подо Ржевом".
Твардовский долго не заканчивался как поэт. Эпохальная поэма "За далью - даль" тут уже поэт почувствовал, как стискивает горло официоз. С 1954 года следует пародийное продолжение "Василия Теркина" - "Теркин на том свете" – работа растянулась на девять лет. Прежнего эха не воспоследовало. И другая поэма - "По праву памяти", завершенная в 1969-м, погрязла в трясине замалчивания, опубликована была и вовсе лишь в 1987 году - через шестнадцать лет после смерти Твардовского. Понимая, что рассказать правду о прошлом ему не дадут, Твардовский прекратил работу над этой поэмой. Последние годы жизни он посвятил лирической поэзии. Однако и в ней чувствуется, что он намеренно уходит от когда-то любимой им социальной темы и не пишет о том, что его волнует, только потому, что его мысли все равно не дойдут до читателя. Поэт ощущал, что он не в состоянии что-либо изменить в этом мире, и ощущает свою ненужность.

Допустим, ты свое уже оттопал
И позади - остался твой предел,
Но при тебе и разум твой, и опыт,
И некий срок еще для сдачи дел
Отпущен - до погрузки и отправки...
Нет, лучше рухнуть нам на полдороге,
Коль не по силам новый был маршрут.
Без нас отлично подведут итоги
И, может, меньше нашего наврут.

«Новый мир» Твардовского – отдельное повествование. Твардовский сумел добиться разрешения напечатать Солженицына повесть "Один день Ивана Денисовича" и пытался опубликовать роман "Раковый корпус". Несмотря на то, что Твардовский и сам имел немалую власть и влияние (был и членом правления Союза писателей СССР, и кандидатом в члены ЦК КПСС), ему постоянно приходилось испытывать на себе все усиливающееся давление консервативных сил. В 1970 году он был в очередной раз снят с должности главного редактора, да и сама редакция подверглась фактическому разгрому. Всего через полтора года после этого Твардовский умер. По признанию современников, смерть Твардовского стала поворотным пунктом целого периода культурной жизни страны.
Легкие, словно летящие строфы «Теркина» могли б создать обманчивое впечатление о каком-то верхоглядстве, поверхностности поэтического видения. А между тем Твардовский остро и весьма болезненно переживал происходящее в стране, в писательском союзе, в нравственной жизни общества. Он был не только к другим строг и требователен, к себе – первому. Свидетельство тому – суждения о нем современников, упоминания о том, что он и поэтом-то называть себя лишний раз опасался, настолько высоко ценил это Богом даруемое звание: «Ненавижу я слово творчество. Совестно говорить про себя: я живу в доме творчества. Мне дана «творческая командировка» и т.д. Я даже слово поэт не смею применить к себе».
Вот пишет, например, Корней Чуковский (12 ноября 1957 года): «Был у меня сегодня Твардовский… У меня такое чувство, что у меня был Некрасов. Я робею перед ним как гимназист (а у них 28 лет – разница в возрасте, т.е. Чуковский поэту в отцы годился б! – авт.). «Муравия» и «Теркин» - для меня драгоценны, и мне странно, что такой ПОЭТ здесь у меня в Переделкине, сидит и курит, как обыкновенные люди. Я прочитал ему кусок своей статьи о Маршаке, читал робко и сбивчиво – и был страшно обрадован, когда он похвалил. Вообще он ко мне благоволит: принес свои два томика и говорил обо многом вполне откровенно. Об Эренбурге: «бездарно переводит франц. поэтов, и читая его низкопробные вирши, я не верю ни в его романы, ни в его стихи. Вообще по стихам можно сразу узнать человека. Как-то я заболел - пришел врач… а потом говорит: рад, что познакомился с вами, я ведь тоже пишу стихи – и прочитал такую галиматью, что я ужаснулся: неужели такой идиот может лечить людей. Сразу увидел, что и врач он никудышный».
Век Твардовского вроде б сошел на нет – но эпоха опять бросает вызов: подспудная агрессия культурных технологий вытаптывает поэтическую ниву и вроде б ни о чем жалеть не надо. А надо бы опомниться: эта ниша пуста не бывает! Духовное оболванивание, обезъязычивание страны, ущерб национального духа – вот что таится за, казалось бы, безобидным забвением былых властителей дум. Духоподъемное подвижничество Твардовского, глубина и цельность поэтического его наследия еще очень надолго останутся актуальными всем.


(Читать комментарии)

Добавить комментарий:

Как:
(комментарий будет скрыт)
Identity URL: 
имя пользователя:    
Вы должны предварительно войти в LiveJournal.com
 
E-mail для ответов: 
Вы сможете оставлять комментарии, даже если не введете e-mail.
Но вы не сможете получать уведомления об ответах на ваши комментарии!
Внимание: на указанный адрес будет выслано подтверждение.
Имя пользователя:
Пароль:
Тема:
HTML нельзя использовать в теме сообщения
Сообщение: