Войти в систему

Home
    - Создать дневник
    - Написать в дневник
       - Подробный режим

LJ.Rossia.org
    - Новости сайта
    - Общие настройки
    - Sitemap
    - Оплата
    - ljr-fif

Редактировать...
    - Настройки
    - Список друзей
    - Дневник
    - Картинки
    - Пароль
    - Вид дневника

Сообщества

Настроить S2

Помощь
    - Забыли пароль?
    - FAQ
    - Тех. поддержка



Пишет bruno_westev ([info]bruno_westev)
@ 2010-03-20 15:11:00


Previous Entry  Add to memories!  Tell a Friend!  Next Entry
Ко мне, Вазир-Мухтар!
" />

Вот и еще раз убили Грибоедова...
Эд. Володарский, конечно, сценарист экстра-класса, но в фильме, где исполнитель главной роли больше всего озабочен своим набриолиненным коком, больше бы подошел для воплощения на экране какой-нибудь гламурненькой пошлятинки, или - на худой конец - чего-нибудь из вещичек Поль де Кока...

М-да-с, вот теперь и Тынянов подвергнут экранизации...
Эта неподъёмная вещь лучше всего удалась бы, пожалуй,аниматору Алексееву (http://bruno-west.livejournal.com/26944.html). А так вышел такой же плюгавый гламур, как и у Дуни С., когда она замахнулась на Тургенева. Кончаловский, который тоже экранизировал этого классика, признавался, что начинал свои съёмки со стакана коньяка, и кстати, его-то фильм гламурным не стал... Так вот чего не хватало создателям нового сериала?

Но - к делу...
«Там, где кончается документ, там я начинаю»,- это высказывание Тынянова во многом определяет особенности его исторической прозы.
«Я люблю шершавые, недоделанные, недоконченные вещи, - писал Тынянов. - Я уважаю шершавых, недоделанных неудачников, бормотателей, за которых нужно договаривать. Я люблю провинциалов, в которых неуклюже пластуется история и которые поэтому резки на поворотах. Есть тихие бунты, спрятанные в ящик на 100 и на 200 лет. При сломке, сносе, перестройке ящик находят, крышку срывают. А, - говорят, - вот он какой! Некрасивый.
- Друг, назови мена по имени».

Тынянов написал "Смерть Вазир-Мухтара" за десять лет до тридцать седьмого года.

Рассказ об уничтожении поэта Кюхельбекера (если иметь в виду предыдущий роман Тынянова «Кюхля») сам по себе грустен, так как иным он не мог стать. Но безвыходно печальным получился роман о последнем годе жизни гениального русского поэта-классика Александра Сергеевича Грибоедова (1795-1829).
В отличие от поэта-неклассика В.К. Кюхельбекера, у Грибоедова было почтенное ремесло дипломата, которое не вызывало явной брани, насмешек, или долгов, но, напротив, - приносило почет, славу, власть и червонцы. В чём-то даже Грибоедов выступил в 1829 году и как один из «людей порядка», о которых с дрожью думал Кюхельбекер,
Трагедия поэта Кюхельбекера была в том, что самодержавный деспотиэм, бездушная государственная машина были направлены на то, чтобы воспрепятствовать ему исполнять гражданское предназначение поэта.
Трагедия поэта Грибоедова состояла, в принципе, в том же, с тем только отличием, что самодержавный деспотизм и бездушная государственная машина в своем противодействии поэту были утонченно изощрены, внешне спрятаны, но проявлялись постоянно. Это и прослеживается на страницах романа "Смерть Вазир-Мухтара". Эти скрытые утонченные действия сначала отняли у поэта возможность творить, а потом и его самого уничтожили.
Это одна из причин того, что роман "Смерть Вазир-Мухтара" явился произведением психологическим. Если в "Кюхле" в центре внимания автора были судьбы и дела поколения люди из сословия, взошедшего на путь революционной борьбы, во втором романе Тынянова стержнем сюжета к двигателем повествования стала история поведения и чувств Грибоедова, в которых отражена действительность.
В первом романе поколение революционеров соотносится с правящей структурой государства, его режима и его сословий. Во втором романе представитель поколения соотносится с поколением прежде всего, а государство становится фоном и постаментом произведения. В "Смерти Вазир-Мухтара" Юрий Тынянов поставил перед собой задачу рассказать о Грибоедове ту правду, которую не хотели видеть дотыняновские историки литературы.
Академик Милица Нечкина в обширном исследовании "А. С. Грибоедов и декабристы" говорит о конфликте субъективного восприятия и объективного отражения действительности в трудах, размышлениях и Грибоедова в последний период жизни писателя. Конфликт, можно сказать, неразличим на первый, поверхностный взгляд, он, казалось бы, не поддается анализу, хотя, именно в нем сокрывается кощеева булавка - ключ к развитию того парадоксального клубка противоречий, который и бросается прежде-то всего в глаза исследователей жизни и творчества Грибоедова.
Юрий Тынянов желает конфликт проаналиэировать и объяснить. Он сделал это с жаром и увлечением преследователя узости и односторонности в науке, что, сам, быть может, того не желая, впал в другую крайность: он рассказал в романе все, о чем наука не знает или умалчивает, и он не обмолвился о том, что наука знает с достоверностью и широко всех о том оповещает. То есть, совлекая с Грибоедова хрестоматийный глянец, Тынянов осветил все в таком ракурсе, что "глянца" не осталось совсем, а выявился из-под него талантливый, умный, уксусно едкий человек, проницательный, ранимый, одинокий и сирый, жалкий и обездоленный мизантроп. От этого происходит и то неожиданное и ошеломляющее впечатление, которое производит книга Тынянова на читателя, добросовестно писавшего школьные сочинения на тему "Фамусовская Москва" и "Почему я не люблю Молчалина".
«Путь высокого поэта вел к деятельности литератора-декабриста; а этот путь - к победе или поражению. Поражение могло быть открытым - ссылкой, казнью; могло быть глухим - горьким уединением "охладевших"». Так писал Тынянов в статье "Пушкин и Кюхельбекер".
Грибоедов мечтал найти иной путь.
Горе его - и человека, и высокого поэта - было в том, что на уровне и материале своего времени он не нашел неравенства между субъективным и объективным, это Тынянов сделал объектом своего повествования.
Тот объект, который Тынянов сделал центром своего авторского внимания, - броскую противоречивость последних дней Грибоедова и ореола его комедии, - заставил Тынянова-художника скрыть в произведении волю автора, почти устранить ее. Автор становится исполнителем служебное роли, дантовым Вергилием, реставратором, которым устраняет наслоения времени; режиссером, который оформляет исторические мизансцены. Борис Эйхенбаум писал: "Все усилия Тынянова направлены здесь (в романе "Смерть Вазир-Мухтара" - BW.) на то, чтобы преодолеть традиционную систему повествования; традиционный плотный и тесный язык литературы, смешать высокий строй и домашние подробности, дать вещь в ее соотнесенности с миром, дать человека и явление в процессе протекания".
Задачи и концепция автора определяли и его роль в романе, они так же стали взаимосвязаны - цель автора и его отношение к материалу - как содержание и форма. "Понятие материала, - писал Тынянов еще в 1924 году, - не выходит за пределы формы, - оно тоже формально; смешение с внеконструктивными формами ошибочно". Два романа Юрия Тынянова - вехи развития мастерства. Изменение манеры и литературных тем подчинены главной задаче. "Смерть Вазир-Мухтара" сродни роману "Кюхля" в том, что если в первом романе неожиданным и новаторским было выделение героя забытого и дотоле второстепенного в истории литературы, то во втором романе тоже многое неожиданно: парадоксальным и новаторским стало появление известного героя, но увиденного необычно, непредставимо. Во втором :романе произошло пересоздание известного героя, его второе произведение.
"Я стал изучать Грибоедова, - писал Тынянов, - я испугался, как его не понимают и как не похоже всё, что написано Грибоедовым, на все, что написано о нем историками литературы (всё это остаётся и теперь)".
Роман "Смерть Вазир-Мухтара" начинается эпиграфом из Евгения Баратынского, эпиграфы в романе расставлены, как верстовые столбы вдоль почтового тракта. Можно их уподобить тем шестам, на которых рыбаки сушат и чинят сети. На этих вехах развешана ткань романа. Она высушена, починена, не видно прорех, все единая плотная ткань. Среди инструментария художника эпиграф в данном случае играет страшную роль, которую в понимании романа невозможно переоценить.
Взгляни на лик холодный сей,
Взгляни: в нем жизни нет;
Но как на нем былых страстей
Еще заметен след!
Так ярый ток, оледенев,
Над бездною висит,
Утратив прежний грозный рев,
Храня движенья вид.
Евгений Баратынский.

Кажется, речь пойдёт не о совсем живом человека.
Речь будет идти об агонии.
Эпиграфы у Тынянова несут разновеликую нагрузку. Иногда просто эмоциональны, сообщают интонации и лексическую окраску ("Встала обида в силах Дажь-божа внука..." в конце второй главы, например), иногда они обобщают суть внешних явлений (как в десятой главе: "Дремлет в поле Ольгово хороброе гнездо, далече залетело"). Бывает, что эпиграф становится своеобразным контрфорсом, от которого уже отталкивается художник. "Говорят про Персию - что она богатая. Не богатая - распроклятая", - словами солдатской песни открывается шестая глава, и Тынянов, отталкиваясь от эпиграфа строкой "Она не богатая, она не проклятая", - начинает сказ о горе нищей и славной страны, изнывающей под игом его, "родного", персидского самодержавия, страны, которая стала игрушкой-бирюлькой в политической игре ведущих держав.
Но, главное, эпиграф играет роль разъяснения взгляда автора. Самая большая и, пожалуй, основная глава романа - вторая - несет в себе заряд из семи эпиграфов.
Вторая глава посвящена пребыванию Грибоедова в Петербурге в 1828 году. Здесь рассказывается о дружбе с Булгариным, об обеде с генералами - палачами декабристов, об отдаленности от простого люда, о визите к Николаю, о разговорах о проекте с Нессельроде, Родофиникином. Вторая глава романа рисует Грибоедова в не совсем приглядном освещении, если рассматривать объективно. Ее эпиграфы же - окуляры, к которым автор приглашает подойти читателя, чтобы избрать верный угол зрения, чтобы смотреть на объективную реальность с надлежащей глубиной резкости, учитывая все обстоятельства; тогда не будет искажения. Главе предшествуют слова Саади: "Арабский конь быстро мчится два перехода - и только. А верблюд тихо шествует день и ночь". Это важное и своевременное предостережение автора не торопиться пристрастно осудить и развенчать героя. Холодный и глубокий ум, государственные способности, талант дипломатического поприща - эти достоинства Грибоедова заставляют его осторожно и раздумчиво отнестись к жизни и своей роли в ней. Декабристы, подобно коню Саади, промчались два перехода - и только, их нет, и кажется дело их прервано. Афоризм Саади иносказателен и аллегоричен. Во второй главе романа Юрий Тынянов рассказывает, как герою - другу декабристов Грибоедову приходится во имя достижения своей цели шествовать не только днём, когда друзья свободны и живы, и им светит солнце надежды, но и ночью, когда вороньё слетается на падаль. Во второй главе романа, во второй ее части вскользь подаются авторские мысли о подводных течениях, например, которые "ходили под дипломатическим сословием и знатными особами обоего пола", о том, что среди власть имущих по молчаливое соглашение", чтобы машина государства, бюрократия и сословная иерархия были недвижны или неколебимы, потому что иначе "повторится декабрь, начнется вертиж". Эти мысли словно бы пролетали в голове коллежского советника Грибоедова, который хочет быть королём, но который не должен совершить путь только в два перехода, и поэтому должен быть осторожен.
А почему он должен быть осторожен, объясняет, напоминая былое, новый эпиграф из самого Грибоедова: "Меня позвали в Главный штаб и потянули к Иисусу."
"Ежеминутно уходит из жизни по одному дыханию. И когда обратим внимание, их осталось уже немного." Словами Саади - в эпиграфе - начинается шестая часть второй главы, тяжело приходят забвение и покой, но очень легко к быстро они замещаются отчаянием и безверием. Медленно затягивается петля. Последовательно, неуступчиво, в любом уголке пространства романа дает Тынянов мотивировку трагедии, показывая, какие обстоятельства и как загнали его героя в тупик.
И вот открыта книга, прочтен эпиграф, найдена интонация, задавшая тон повествованию. И метеором, стремительно проскальзывает в интродукции социальная биография героя.
Хрестоматийный Грибоедов известен и общедоступен, как резной алтарь, разглядываемый издали.
Тынянов ставит свои условия.
Он уважает своего читателя, рассчитывает на своеобразную его "импровизацию", когда и читатель становится соавтором, причастным к созидательному творчеству. Тынянов пишет уравнение, и это уравнение больше напоминает тождество. Экспозиция любого романа несколько напоминает уравнение: появились в названы герои, обрисованы декорации, остаётся разрешить неизвестное. Неизвестное разрешается действием. Юрий Тынянов заранее стирает неизвестные. Зачем же, затевается, роман? Зачем после вступления идёт первая глава? Затем, что писателю надо расшифровать законспирированный во вступлении пароль. Интродукция первая часть тождества. Роман - вторая. Во вступлении сказано, что перестали "существовать люди двадцатых годов с их прыгающей походкой." В романе о превращении автора "Горя от ума" в автора на первый взгляд честолюбивого проекта показывается, как страшна эта жизнь. Показывается страшная картина обеда Грибоедова с палачами декабристов. А у изголовья этого эпизода снова эпиграф - маяк, установленный автором: "Предадимся судьбе. Только в Новом Свете мы можем найти безопасное прибежище. Колумб."
«Превращение» царя русской поэзии в придворного при царе русской земли произошло не полностью: Пушкин остался поэтом. Слетало с его уст ежеминутно по дыханию, но это было горение творца, бушевавшего в "винном брожении". Тем горше и тяжелее была судьба "статского советника", "полномочного министра" Александра Сергеевича Грибоедова: «Потом он тяжело встал, взял Фаддея (Булгарина. - А. П.) за плечи и, сжав зубы, смотря без отрыва очками, в которых были слезы, на потное безбровое лицо гаера, сказал:
- Умею ли я писать? Ведь у меня есть, что писать. Отчего же я нем, как рыба?»
Историки литературы пытались согласовать и увязать то, что написано Грибоедовым, с историей его жизни,
Юрий Тынянов увидел в их деятельности неверный результат. Эрудиция ученого, смелость художественного и научного таланта, умная и изощрённая фантазия сконструировали концепцию, которая стала каркасом романа о Грибоедове.
Историческая картина тыняновского вступления подаётся как описание утра после битвы. "Благо было тем, кто псами лог в двадцатые годы». Над павшими маячат контуры оставшихся, в их власть отдаётся движение жизни и истории. Возвышается победители, изменники и доносчики, уничтожаются, отставляются, разжаловываются, выхолащиваются роптатели 20-х годов. Беззвучное, печально-торжественное утро предвещает тишину. В тишине больше простора проворству тайных советников и тайной полиции, тёмных шопотов и таинственного проекта.
Историческое утро с его элегической символикой перемещается в план обыденного утра. Просыпается Александр Сергеевич Грибоедов, с этого и открывается первая глава романа.
Картина утра после битвы сообщает тон повествования. Утреннее освещение зыбко, многие реалии скрыты, утоплены. (Так они в романе и не всплывут никогда). "В тридцатых годах запахло Америкой, ост-индским дымом." Век людей двадцатых годов умер. Пришли деловитость и расчет, девальвация людских отношений. Не стало любви и дружбы.
Эта среда вскормила замысел проекта. В утро после битвы сводятся счеты. Победители искали клочья своей шерсти на памятной площади. Они их нашли. Они без благородного сомнения расправлялись с поверженным мятежником. Долго жил ещё страх: если бы арабский конь сохранил силы на третий переход... Роли переменились. Так обращаются цвета в фотографическом процессе.
Ведомства Государственной коллегии иностранных дел коллежский советник Грибоедов, по-видимому, расплаты избежал: ему только предъявили счёт, потом его припрятали. С Грибоедовым счёты не были сведены. Протокол не доведён был до приговора. Или новым людям не страшен был одинокий друг декабристов? Или они придумали новый приговор?
Было одно из двух.
Фабулой романа стало то, как Грибоедов пытается начать жизнь с нового исхода.
В тридцатые годы было принято «рыться в разговорах и нумеровать шепоты». Люди двадцатых годов словно бы стали голы, их стало видно насквозь. Чтобы не изменять убеждениям, надо было жить вне службы, вне политики, вне общественных сфер и действий, жить так, как лучший друг Грибоедова Степан Бегичев, уединившийся в своем патриархальном углу. Мотив экстерриториальности в романе Тынянова прописан постоянно и во многих вариантах. Измена или эмиграция, отставка или сумасшествие, чёрный чопорный фрак посла или утаенное инакомыслие. Так или иначе возникает и шествует по роману этот мотив.
Обиженный и отставленный Ермолов разрабатывает от нечего делать план кампании против России. Ермолов был стар. Самсон-хан, бывший русский вахмистр, был молод. Его унизили и он на деле осуществляет помыслы ошельмованного стратега. Жилище Чаадаева - "Новая Басманная с флигелями отложилась, отпала от России."
В июле 1825 года подполковник Сергей Иванович Муравьёв-Апостол в разговоре с Грибоедовым высказывает знаменательную мысль о том, что в случае неудачи восстания, на Кавказе "будет новая Сечь, в которой жить будем." Витало неодолимое желание отделиться от той России, которая официально была, отгородиться от ее правящего, политического, духовного и идеологического уклада. У Пушкина желание ехать либо в Грузию, либо в чужие края засвидетельствовано еще в письме к брату в 1827 году. Одновременно и Вяземский приходит к дилемме: «Или в службу или вон из России». Желанием «экспатриироваться» проникнуты письма П. А. Вяземского к А. И. Тургеневу 1827-1829 годов.
О мечте Грибоедова построить новое государство Юрий Тынянов и написал свой роман.
«Только в Новом Свете мы можем найти безопасное прибежище,» - когда-то, открывая Америку, сказал Колумб.
«Будет новая Сечь, в которой жить будем», - сказал Муравьев-Апостол.
«Будет его стража, вторая родина, труды,» - думает за Грибоедова автор "Смерти Вазир-Мухтара".
«Нас цепь угрюмых должностей опутывает неразрывно», - эти слова Грибоедова Тынянов выводит эпиграфом к эпизоду, где Родофиникин наедине с собой обсуждает проект Закавказской компании. Фрак дипломата - по мысли Тынянова, был плотом, на котором Грибоедов хотел спастись, найти Новый Свет а новую Сечь, безопасное прибежище, потому что ни Новая Басманная, ни бегичевская деревенька ему не подходили.
«Как затравленный, унылый зверь» смотрит Грибоедов на свое дипломатическое платье. С этого начинается рассказ. «Дипломаты экстерриториальны, оторваны», - написано дальше.
Грибоедов и на родине экстерриториален. Уезжая из Петербурга, он вспоминает, как всласть он наговорился иностранных слов иностранным людям" Иностранные люди - это не только высокопоставленные чиновники коллегии иностранных дел, иностранцы по происхождению Нессельроде и Родофиникин. Иностранцы в своей стране и Сухозанет, и Левашов, и Чернышев, и Голенищев-Кутузов, вплоть до самого коронованного идола.
«От Нессельрода, от мышьего государства, от раскаряки-грека, от совершенных ляжек тмутараканского болвана на софе - встала обида».
Под этой обидой - горе. Горе от ума. Горе от невозможности быть поэтом.
Остаётся одно-единственное: новое государство, своя родина. Самсон Мякинцев родины не обрел: «в платке не много земли унесешь».
Новое государство лежит в голубых листах проекта Закавказской компании.
Академик Милица Нечкина написала: "Проект Закавказской компании и Ю. Н. Тынянов сделал, употребляя военный термин старого времени, "осью захождения" дли своей - крайне неправильной - концепции в романе "Смерть Ваэир-Мухтара". М. В. Нечкина написала "и Ю. Н. Тынянов" потому, что тут же перед этим она говорила, что Н. К. Пиксанов на основании проекта называл Грибоедова "империалистом" и "стяжателем", а равно и сторонником крепостного права.
В романе "Смерть Вазир-Мухтара" в одном из эпизодов А. С. Грибоедов действительно выглядит похожим на последователя эксплуататоров. Этот эпизод - кульминационный пункт в судьбе грибоедовокого проекта. Декабрист-либерал - И. Г. Бурцов, символом веры которого была прежде всего и только лишь умеренность, подвергает проект злой, уничтожающей критике. Бурцов касается вопроса о крестьянах, как о главном ресурсе рабочей силы в новоосваиваемой, проектируемой стране:
"А вы крестьян российских сюда бы нагнали как скот, как негров, как преступников. На нездоровые места, из которых жители бегут в горы от жаров. Где ваши растения произрастают. Кош-шениль ваша. В скот, в рабов, в преступников мужиков русских обратить хотите. Не позволю! Отвратительно! Тысячами - в яму! с детьми. С женщинами! И это вы "Горе от ума" создали!"
М. В. Нечкина, ссылаясь на публикацию А. Мальшинского о грибоедовском проекте (где нет самого текста проекта), пишет, что из "приведённого Мальшинским текста ясно, что происходит освобождение крестьян от крепостного права: «Люди... освобождённые от крепостного состояния». Однако крестьяне, освобожденные Закавказской компанией от крепостного права, сразу попадают в новую кабалу: они обязаны в течение 50 лет, то есть, в сущности говоря, пожизненно работать на плантациях компании. Ограничение пятидесятилетней обязательной службой в предприятиях компании освобождённых крестьян, конечно, являлось очень существенным и суровым для них условием», - вынуждена признать М. В. Нечкина.
"Кто же доживет до освобождения от крепостного состояния?" - спрашивает Бурцов, очевидно, не делая различия между крепостным состоянием и обязательной службой на плантациях в течение пятидесяти лет".
В романе Бурцов так не спрашивает. В романе Бурцов говорит, что климат гор убийственен для крестьян.
М. В. Нечкина, назвав концепцию Ю. Н. Тынянова неправильной, далее добросовестно и подробно разбирает известные факты о проекте. Она отмечает и то, что Грибоедов и Завилейский в своем проекте «мечтают даже о том, что "здешние жители" настолько "почувствуют пользу и приятность от нового измененного рода жизни", что "возлюбят" русское правление и представят собой резерв "воинов-патриотов, защитников России", чем сберегут России "тысячи драгоценных жизней сынов ее, которые здесь, часто находят смерть не в сражениях, не на приступах, но изнемогают жертвами климата, им не свойственной..."�
Маменькина Персия, будь она трижды проклята, далась она ему. О нем говорят, что он подсвистывает Паскевичу. И вот это нисколько не заняло его. Судьи кто? У него были свои замыслы. Ценою унижения надлежало добиться своего… Ребячество возиться со старыми друзьями. Они скажут: Молчалин, они скажут: вот куда он метил, они его сделают смешным». И как ни тяжело герою нести бремя двойного существования, как ни тяжело было искать в былых друзьях судей нового начинания, Грибоедов знал, что эти бывшие друзья - единственные, кто может помочь ему утвердиться в решающем его выборе. И, может быть, он и предчувствует заведомо их отношение к проекту, но он стоически заставлял себя ехать от Ермолова к Чаадаеву, от Паскевича к Нессельроду.
Он гнал себя от поражения к поражению, пока не осталось никого, к кому можно было поехать, пока не замкнулся круг, пока он не убедился, что победа была иллюзией.
Но решительнейший из самых смелых декабристов, розовый подполковник Сергей Иванович Муравьев-Апостол, приветствовавший новую Сечь, мертв, новые единомышленники уничтожены.
Остались только старые друзья.
Грибоедов едет к Чаадаеву с предубеждением (они скажут: Молчалин). Главка о встрече друзей это предубеждение оправдывает.
Горько переживший поражение декабризма, Чаадаев заперся на Басманной, остановился, упорствует, облысел.
Горько переживший поражение декабризма, Грибоедов кажется воспрянувшим, приспособившимся и бодрым, он бьется, строит планы.
Поэтому Грибоедову Чаадаев кажется сумасшедшим, а Чаадаеву Грибоедов кажется изменником.
Тынянов-художник смотрит на Чаадаева глазами Грибоедова, а не Гершензона, так же как и не смотрит он на Грибоедова глазами Пиксанова.
В романе Чаадаев больше не появится. Появится только воспоминание Грибоедова о чаадаевском облысении. Грибоедов больше всего опасается такого поражения - положения в котором оказался Чаадаев. Экстерриториальность Новой Басманной его пугает, заставляет метаться, гонит в мышеловку, именуемую Персией. «Он полысеет, как Чаадаев, - волос на висках уже лишился. Будет клясть Петербург и гостиные».
Грибоедов больше всего боится, что "будут называть его "автор знаменитой комедии", или "автор ненапечатанной комедии". Он сгорбится немного, его чёрный фрак поизносится. Начнётся причудливо старческое умное острословие, а по вечерам сражение с Сашкой из-за пыли, стало быть он станет чудаком".
Любовь или расчет, проект или женитьба, благополучие общественное или благополучие личное - категории оказываются несовместимыми.
И выходит так, что одна экстерриториальность замещается другой. Погибшее государство из мертворожденного проекта воплощается в мечту о тихой жизни в имении Нины, в Цинондалах. И оказывается, что теперь уже после всех крушений Грибоедов желает добросовестно и благополучно исполнить миссию в Персии, потому что появились планы, возникли на горизонте Цинондалы, покой и воля. Будет театр в имении (кому только в нем играть?), и здесь приходит в повествование контрапункт, возвращающий трагическую мелодию: ведь Грибоедов не успокоится, пока его «Горе» не будет исполнено на петербургской сцене.
Статский советник и полномочный министр гонит от себя скверные мысли, навеянные поэтом. Он хочет добросовестно исполнить миссию. Но он опять натыкается на противоречие, на стену: к нему прибывают нессельродовы наставления, словно бы исходящие с того света.
Приходят наставления, и приходит скука.
Когда человек с государственными способностями удостоверяется, что каким бы терпеливым, умным, умелым, честным, расчетливым, упорным и ловким он бы ни был, к нему в любое время и в любом случае придет ниспосланная начальством участь "полководца без солдат, главнокомандующего без фронта", тогда к человеку приходит скука.
«Это была скука, та, что в молодости двигала его пером, бросала его от женщины к женщине, заставляла его стравливать людей на снежном поле».
(К слову сказать, в романе "Кюхля" о Грибоедове написано: "Тоска гнала его из угла в угол, поворачивала вокруг стола, та самая, знакомая, которая гнала его из Петербурга в Грузию, из Грузии в Персию, заставляла стравливать людей на дуэли и говорить грубости женщинам").
Но оказывается, это уже не та же самая, а другая скука. "Но в эту проклятую ночь скука была другая: она постарела. Вот лежала рядом его жена; он любил ее. Но скука подумала за него, что Цинондалы будут широкой постелью, кашлем, зевотой, сном, а он сам - дяденькой Алексей Федоровичем в отставке, или помещиком грузинским, чихирь будет тянуть».
Происходит эволюция скуки.
Причиной пессимизма Тынянова здесь стала боль за то, что в некоторые исторические моменты талантливые, деятельные и разумные люди застаиваются перед выбором либо сникнуть и смириться перед властью, принять условии истории, устранить себя, как талантливую, деятельную и разумную личность, либо стать покорной побрякушкой в руках недостойных, суетных, лицемерных, тщедушных людишек, которых условия истории наградили правом диктовать, учреждать и ставить условия, в которых нет ни разума, ни справедливости.
Кукла в мундире небесно-жандармской голубизны недаром вспоминается Грибоедову, когда он торжествует временную победу над персидским падишахом. Грибоедов эту победу заслужил, он не хотел быть слепым и жестоким приложением к машине российской политики. Но с «того света», из Петербурга являются неразумные и шаблонные наставления.
Машина не должна останавливаться, иначе опять будет декабрь - эта мысль
Порог между искусством и наукой мог исчезнуть потому, что Тынянов своим романом никак не претендовал на его универсальность - способность, кроме всего, заменить научную биографию. Это развязало руки писателю, позволило отойти от педантичных наставлений пушкиноведения.


(Добавить комментарий)


[info]pratiaxara@lj
2010-03-20 17:11 (ссылка)
Статья очень глубокая и интересна мне очень, но должна подумать...Отвечу обязательно, потому что имею свои соображения...Не люблю либералов, вот в чем дело! Для меня Тынянов всегда был авторитетом абсолютным, а Володарский дитя нашего ужасного времени, он стал врать конкретно!

(Ответить) (Ветвь дискуссии)

Тынянов всегда был авторитетом абсолютным,
[info]bruno_west@lj
2010-03-21 02:06 (ссылка)
Просто некоторые проницательные зрители вдруг прозрели: Чацкий стал чуть ли не Лоуренсом Аравийским - а ведь всё давно напечатано, и тут теперь лезут с гламурчиком... Обо всём теперь судят на основе сериалов... Фальшь.

(Ответить) (Уровень выше)