Curriculum vitae
 
[Most Recent Entries] [Calendar View] [Friends]

Below are the 2 most recent journal entries recorded in bruno_westev's LiveJournal:

    Tuesday, July 13th, 2010
    12:07 am
    Мастер-класс: учитесь, недоумки!
    Сегодня, 12 июля 2010 г. умер Валерий Дранников В московской журналистике не было другой такой личности. Он был легендой и мэтром репортерства, одной из обязательных фигур столичного пейзажа. Представить себе русскую журналистику без Вальки Дранникова, Дракона по известному всем и каждому в нашем цехе прозвищу – невозможно. Он начинал в блистательной для того времени «Московской правде». Много лет проработал в неплохой компании «Гудка» семидесятых. Вернулся в журналистику после не очень долгой, но фантастически успешной экспедиции в кооперативный бизнес в восьмидесятые и успел ярко засветиться в престижном «Коммерсанте». А несколько лет назад снова пришел в родной «Гудок» – и сразу стал любимым коллегами и читателями, учителем для прекрасной команды молодых журналистов, популярнейшим автором, которого читатели узнавали по нескольким фразам… Уходит целая эпоха русской журналистики. Мы все и всегда будем чувствовать, как нам его не хватает. Гудковцы

     

    © газета «Гудок», 10.03.2006

     

    Игра как репетиция жизни

     

    Сегодня печальная дата. Для телезрителей, а значит – для миллионов.

    Пять лет, как нет с нами великого придумщика Владимира Яковлевича Ворошилова. Человека, который в отличие от классиков не потрясал умы безнадежным вопросом «Что делать?», а тридцать лет назад просто спросил: «Что? Где? Когда?» И страна прильнула к экранам.

     

    На три десятка лет. В конце 2000 года уставший от игры и, кажется, от жизни Владимир Ворошилов решил прикончить свое детище. И всенародно заявил: если в последней передаче года знатоки проиграют телезрителям, игре конец. Размечтался. К великой радости народа, знатоки выиграли, игра продолжилась. Только через два месяца не стало автора.

     

    Я был на той игре, а на следующий день в красивом поселке Переделкино провел четыре часа в гостях у Владимира Ворошилова.

    Потом написал интервью с ним. Но на пленке осталось так много интересного, что я решил сегодня, пять лет спустя, вспомнить и ту последнюю игру Владимира Ворошилова, и разговор с ним.

     

    Великий провокатор

     

    – Да при чем тут я! Это Ворошилов все придумал! – кричал великий знаток Федор Двенятин в разгневанное лицо гениального знатока Александра Друзя. Снег, мягкий и мокрый снег, внезапно рухнувший на Нескучный сад, в пару секунд запорошил роскошную бороду петербургского филолога, выбелил и без того седую голову петербургского программиста и окутал мерзлой пелериной голые плечи бедных девочек-моделей. Что в легких до невесомости платьях, дрожа от холода, демонстрировали в этом саду наряды будущего лета.

    Фейерверк холодного бенгальского огня, вспыхнувший перед стареньким округлым павильоном, лишь добавил стылости в безумную картину дефиле. И знатоки, выпавшие из малюсенького павильона смотреть на манекенщиц, тут же забились в ознобе

    И только здесь, в тылу прекрасной сказки, у служебной двери съемочной студии «Что? Где? Когда?», снег таял прямо на глазах. На глазах Александра Друзя. Потому что из них в растерянного Двенятина било пламя праведного гнева. «Не верю! Ты сговорился с Ворошиловым!» – «Да пошел ты!» – «Сам пошел!»

     

    В черных смокингах, ослепительных белых рубашках и при бабочках, со  сжатыми от злобы кулаками, они стояли друг против друга и в какую-то секунду мне почудилось, что адвокат Михаил Барщевский, куривший неподалеку, вот-вот приступит к обязанностям секунданта.

     

    В последней накануне 2001 года передаче «Что? Где? Когда?» шла музыкальная пауза. А за минуту до нее Владимир Ворошилов, увидев на табло, что лучшим игроком 90-х годов двадцатого века телезрители упрямо называют Александра Друзя, вдруг бесцеремонно влез в эфир: «А я считаю лучшим Федора Двенятина. И призываю всех голосовать за него».

     

    И вот они стоят друг против друга – вчера друзья, на сей момент – враги, испепеляя взглядом все окрест. И в глазах Друзя такая ярость, что , кажется, беспощадный убийца смотрит на свою жертву добрее.

    Перед контрольным выстрелом.

     

    Увы, дуэль не состоялась. Дефиле закончилось, музыка смолкла, и из мегафона гаркнуло во двор: «Игроки, немедленно за стол». Швырнув недокуренные сигареты, Друзь и Двенятин нырнули с мороза в пекло павильона. Ворошилов мог торжествовать. Он перессорил лидеров

    команды. А ведь до этой паузы казалось, что через пять минут игре

    конец. Сборная Питера 90-х играючи взяла четыре последних вопроса и

    собиралась вскоре побеждать. Но режиссер искусно спутал пьесу. Друзь

    демонстративно и надменно пропустил мимо ушей правильную версию

    Двенятина и дал неверный ответ. Счет сравнялся, напряжение возросло, миллионы телезрителей снова вперились в экран.

     

     

    По сути это – театр

     

    – Вы же провокатор. Самый настоящий Гапон, – говорил я Ворошилову. –

    Вы хотя бы знаете, что Друзь и Двенятин теперь не разговаривают?

    Даже домой в Питер уехали порознь.

     

    Владимир Яковлевич улыбнулся. Мягко так и равнодушно .

     

    – Понятия не имею. Да мне это и неинтересно. Ну, поссорились,

    помирились, какое мне дело до этих отношений. Видите ли, я сижу в

    своем закутке, перед двумя мониторами, изредка появляюсь за столом

    и, как режиссер, отчаянно стараюсь, чтобы наш спектакль удался.

    Чтобы в нем были интрига, взлеты и разочарования, озарения побед и

    драмы поражений. И, поверьте мне, еще за минуту до какого-нибудь

    фортеля я понятия не имею, что выкину. Все спонтанно, все на

    интуиции и импровизации. Я буду подначивать игроков, возвышать и

    унижать их, и все во имя торжества игры. Прошел час, закрылся

    занавес, и меня абсолютно не волнует, как будут жить дальше

    участники спектакля.

     

    – Интересно получается, Владимир Яковлевич: вы, как папа Карло,

    создали своих знатоков, дергаете их за веревочки, но кончен бал,

    погасли свечи, и вам неинтересна их судьба. Я-то полагал, что

    элитарный клуб знатоков – дружная, сплоченная семья.

     

    – Это театр. Не по результату, а по сути. А вы когда- нибудь

    встречали дружную театральную труппу? Не смешите меня. «Террариум

    единомышленников», как говаривала Раневская. Нас объединяет лишь

    одно общее дело – Игра. Слово, которое в одном словаре

    растолковывается как репетиция жизни. Хотя у Пушкина еще круче :

    «Что наша жизнь? Игра!» И для многих знатоков она и стала жизнью.

    Александр Друзь как-то в порыве откровенности сказал: «Меня,

    конечно, можно вывести из игры. Но только ногами вперед». А ведь у

    него были страшные проблемы, когда жена сказала Саше: или семья, или

    игра.

     

    – И что же он сделал?

    – Привел семью в игру, – рассмеялся Ворошилов.

     

    Вообще-то если наша жизнь – игра, то крупье в ней всегда с прикупом.

    И восхитительный дом Ворошилова среди заснеженных переделкинских

    сосен, в котором я беседовал с Владимиром Яковлевичем, был зримым

    тому подтверждением. Вот где надо проводить игры элитарного клуба! А

    не в той зеркальной душегубке диаметром в восемь метров, где под

    раскаленными софитами умирает от удушья выряженная в смокинги толпа.

    Я постоял там минут пятнадцать и восхитился знатоками. Здесь мысли заплывают потом, а они еще думают. Да как! Но, видимо, господин

    Ворошилов убежден, что настоящая игра требует экстремальных условий.

    А то, что зовется жизнью, – комфортных.

     

     

    Сам себе режиссер

     

    На мягком кожаном диване, в теплом спортивном костюме и в больших

    очках, он больше походил на одомашненного филина, чем на мудрую, но злобную сову. Которую играет на экране. Перехватив мой восхищенный

    взгляд, скользивший по гостиной, филин улыбнулся.

     

    – Это все построено давным-давно, еще до дефолта. Когда на

    телевидении платили. И очень даже неплохо. Сейчас другие времена. Я,

    правда, почти не вникаю в жизнь нашей компании «Игра». Хотя сам ее придумал и даже числюсь ее президентом. Но знаю, что мы создаем очень качественный продукт. Который по всем рейтингам забивает даже новостные программы. А это – верх мечтаний! Я знаю: десятки миллионов зрителей с удовольствием смотрят программу. Да и ОРТ с удовольствием ее берет. Но денег не платит. Или платит крайне нерегулярно. Более того, они еще с нас требуют деньги за эфир. Чушь, бред, но именно так действует наше TВ.

     

    – И вот поэтому вы громогласно объявили – игре конец?

    – И поэтому тоже. Я устал. Я очень устал. Противно в 70 лет тратить

    90 процентов оставшейся жизни на беготню в поисках денег. На

    производство программы, на зарплату сотрудникам и вот на эту самую

    оплату эфира. Я сорок лет на телевидении, четверть века – в передаче

    «Что? Где? Когда?». Вы знаете программу, которая жила бы четверть

    века? Нигде в мире нет такого долгожителя. Ребята, пришедшие в нее

    молодыми неофитами, поседели на глазах у страны, у них выросли дети

    и внуки. Это – сама длинная мыльная опера в мире. Нормальные люди

    ночью спят и видят счастливые сны. А мне снятся новые вопросы,

    бесчисленные варианты ответов, и все время кружится, кружится этот

    проклятый волчок. И так хочется порой вдарить по нему – остановись!

     

    – И вы решили вдарить?

    – Да.

     

    – Даже если победят знатоки? Хотя чего я спрашиваю. Вы же сами себе

    режиссер. Как захотите, так и будет. Захотите – победят телезрители,

    захотите – знатоки.

     

    Вот тогда он даже обиделся.

     

    – Неужели у вас создалось такое впечатление? Но ведь это неправда. Я

    никогда не влиял на результат. Да он меня и не волнует. Как фишка

    ляжет, так и будет. Мне нужен яркий, образный спектакль, где красота

    вопроса соревнуется с красотой ответа. А счет, победы, денежные

    призы – лишь антураж спектакля, который создается на глазах у

    зрителя. Как ни странно, нашим людям нравится думать. Вот почему

    «Что? Где? Когда?» уже четверть века.

     

    – Кстати, Владимир Яковлевич, ведь ваша игра – единственная на

    российском TВ – своя, доморощенная, отечественная. Все остальные

    либо заимствованы, либо куплены на Западе. Неужели вы никогда не

    пытались продать такой замечательный товар, сделанный в России? Что

    ж нам, только нефтью торговать?

     

    Вот задал вопрос и по лицу Ворошилова сразу понял – разбередил давно

    забытую обиду.

     

    – Да пошли они… в Канны. Там ведь не только кинофестивали проходят,

    но и каждый год – крупнейшая телебиржа. Не поверите, на собственные

    деньги покупал место на бирже и пытался продать «Что? Где? Когда?».

    По наивности думал – очередь выстроится. Как же – интеллектуальная

    игра, лаборатория мысли, обратная связь со зрителем – все что надо

    для успешной торговли. Фигушки. Не нужны им в современном обществе

    потребления игры ума веселые забавы. Да еще почти бесплатно. А нужны

    шоу на конкретные примитивные знания, и желательно за большие

    деньги. Все, что их интересует, – какой океан лежит между

    Сан-Франциско и Токио. Ответил – тысяча долларов. И ты –

    счастливчик. Я, пока продавал, отчетливо понял: мир стремительно

    дебилизуется. И, конечно же, Америка – впереди Европы, а Европа по

    уровню дебилизации пока опережает, к счастью, Россию.

     

    – Подождите, Владимир Яковлевич, но ведь и вашим знатокам необходимы

    конкретные и обширные знания. Я всегда полагал, что они даже спят на

    словарях и энциклопедиях.

     

    – Чепуха! Общая эрудиция – да, но конкретные знания только мешают

    интуиции, творческому озарению. Они, если хотите, тормоза на мысли.

    Ударил гонг, пошла минута, и если вы будете копаться в закоулках

    памяти, в бессмысленных поисках конкретных знаний – уверяю, вы

    проиграете. Человек не может знать все, но догадаться обо всем

    может. Надо лишь уметь думать.

     

     

    Кто открыл планету Земля?

     

    Ворошилов вдруг с веселым отчаянием махнул рукой.

     

    – А… теперь, думаю, можно рассказать один секрет «Что? Где? Когда?».

    Дело в том, что долгие годы мы проводили отборочное тестирование.

    Тренировки на раздумье, на умение мыслить, на озарение, черт возьми!

    Учили знатоков и учились с ними. И теперь у нас есть целая система

    догадок: в один ход, в три хода и даже в шесть ходов. Уйду на

    пенсию, возможно, книгу напишу про логику прихода озарений.

     

    – Пока не ушли, может быть, поделитесь вашим роскошным умением

    думать? Хотя бы на шаг вперед.

    – А почему бы нет? Вот простая, но изящная одноходовка: какая

    планета была открыта по счету шестой? Только сразу условились: мы не

    играем в профессии и собственно эрудиция нас на фиг не интересует.

    Мы только спрашиваем: какая планета была открыта по счету шестой. Вы

    знаете?

     

    – А как же! Я только тем и занимаюсь, что все дни торчу у телескопа

    и открываю новые планеты. Одну за другой. Хотя с далеких школьных

    лет остаться что-то в памяти должно.

    – Вот-вот, вы сейчас начнете судорожно вспоминать свои редкие

    школьные встречи с астрономией. И все. Вы в капкане памяти. Начните

    с другого. Ведь ясно, что вопрос с подвохом. Почему именно шестая

    планета?

     

    – Почему?

    Monday, July 12th, 2010
    11:30 pm
    Учитесь у классиков!

    Как уже сообщил писатель Кабаков, умерший сего дня выдающийся публицист Валерий Джемсович Дранников, опустошил журналистическую кадровую кладезь по самое никуда. Считается, что помянувтый покойник  поднял с колен газету Гудок с 2005 по 2010 год. За пять лет Валерий  Джемсович опубликовал два опуса. Вот - первый.

     

    Гудок

     

    22.02.2006 »

     

    Сердечный доктор Белов

     

    Вообще-то Юрий Владимирович Белов, профессор, лауреат Государственной премии, член-корреспондент Академии медицинских наук, имеет непосредственное отношение к транспорту только тогда, когда садится за руль своей машины и мчится ночью через всю Москву на срочную операцию. Но на его «Атласе сердечно-сосудистой хирургии», на других его учебниках по операциям на открытом сердце учились и учатся все кардиохирурги России. Потому что профессор Белов – первопроходец.

     

    Он подошел к столу размашисто и быстро.

     

    – Значит так, мужики: сидят новые русские в бане, и вдруг звонок. Ну, один из них хватает трубку: «Але! Чего говоришь? Шубу предлагают… За 10 тысяч зеленых? Конечно, бери. А я тебе говорю – бери. Не деньги». Кладет трубку: « Мужики, а чья мобила?»

    – Кстати, блин, а чей здесь скальпель?- не поднимая головы,

    вопрошает профессор Белов.

     

    Четыре марлевые маски колышутся от смеха. Медсестра Лена хохочет глазами, и я спинным мозгом чувствую, как тихо давится улыбкой у осциллографа анестезиолог Гена Григорян. На тринадцатом этаже Научного центра хирургии Академии медицинских наук идет операция. АКШ. Аортокоронарное шунтирование.

     

    «То ли стать мне президентом США, то ли лечь сейчас и сделать АКШ», – крутятся в голове дурацкие строчки. Стороннему человеку здесь легко мгновенно сдвинуться. Недаром Юрий Владимирович Белов на полном серьезе интересовался в лифте моими нервишками.

     

    На операционном столе под простынями цвета хаки лежит мускулистое тело. Оно принадлежит Андрею Назаренко, 40-летнему водителю-дальнобойщику из Перми. Вернее, принадлежало. Часа два назад. Потому как сейчас, вот в эти минуты Андрея как бы нет. Его сознание утонуло в глубоком наркозе, и черная кудлатая голова с заклеенными скотчем веками безжизненно запрокинулась на краю стола.

    Голова от туловища отделена занавеской, и там, за этой занавеской, под галогенной люстрой в переплетении трубок аппарата искусственного кровообращения, в распахнутой, как занавес, грудине, в сером крошеве льда лежит неподвижное сердце водителя. Несколько минут назад профессор Белов пережал аорту и обескровленное сердце остановилось.

     

    Может быть, даже с радостью. Потому что устало биться. Три главные его артерии были забиты холестериновыми бляшками до невозможности, и оно просто устало тянуть из них кровь. И вот сейчас, впервые за последние годы Андреевой жизни, его сердце остановилось отдохнуть, прохладным студнем расплывшись в грудине. Максимум на два часа. Или навечно. А они здесь травят анекдоты.

     

    – Так нельзя же стоять в напряге. Бригада должна быть расслабленной,

    если хотите – веселой. Тогда и работается споро, быстро и четко. Кураж нам нужен. Как у циркачей. А для куража и анекдот, и байка. – Мы сидим в кабинете профессора. Двадцать минут после операции. Я судорожно глотаю кофе, медленно отходя от увиденного, а обаятельный гигант как будто даже не вспотел.

     

    – Ага, расслабленной… Представляю, как дрожали руки у того же Акчурина, когда он оперировал Ельцина.

    – Чепуха! У больного сердца нет фамилии. И настоящему хирургу

    безразлично, кто лежит на столе: Президент России или дальнобойщик.

    Хотя однажды, – он вдруг рассмеялся, – и у меня едва не дрогнул нож.

    В 95-м, в первую чеченскую войну, привезли к нам молодого парня.

    Чеченца. Из какого-то знатного тейпа. 22 года, а сердце просто ни к

    черту, умирал парень. А на улице человек пятьдесят

    соотечественников, молчаливых и очень грозных. Какой-то дядя подошел

    и тихо так сказал: «Смотри, доктор, нам очень дорога его жизнь. Ну а

    тебе, наверное, твоя». Вот тогда, во время операции, не только о

    больном думал, но и о себе любимом. Шесть часов вытаскивали парня.

    Уже под вечер вышел к толпе:

    – Все в порядке, аксакалы. – Полсотни горцев рухнули на пыльный

    асфальт и с криком «Хвала Аллаху!» вознесли руки к небу. А мой засранец ассистент еще шепчет мне на ухо: «Нет Бога кроме Аллаха, а наш Белов его пророк».

     

    Он, конечно, хирург от Бога. В том смысле, что не от папы с мамой. Потому что отец Юрия Владимировича – известный специалист по нефтяным скважинам, мать – экономист, и во всей беловской породе врачей никогда в помине не было. Он даже родился на нефтепромыслах в Китае, и в сердце юного Белова по идее должна была биться густая и жирная нефть.

     

    – Знаете, отец до сих пор переживает. Тут как-то в баньке парились, он и говорит : «Дурак ты, Юрка. Продолжил бы традицию, сейчас бы олигархом звался». Зарплату, кстати, получили, – Белов с улыбкой протягивает распечатанный листок. – Вот, пожалуйста: профессор, член-корреспондент Академии – ставка З116 рубликов. Еще 3850 – за стаж, а эти вот немыслимые 13500 – от тех, кто сохраняет жизнь за деньги. Мы ведь 50 процентов пациентов оперируем бесплатно, а остальных, увы, за купюры. Иначе просто нам не выжить. Итого за вычетом налогов – 18213 рублей. Наш сегодняшний дальнобойщик, уверен, получает больше.

     

    Да нет, он не жалеет ни о чем. С тех 14 лет, когда случайно прочитал книгу великого хирурга Николая Амосова «Мысли и сердце». Это было как послание с небес. Будто кто-то свыше выписал Юре Белову путевку а жизнь, где в графе специальность значилось – кардиохирург.

     

    – Я был счастлив: вот она, настоящая мужская работа. К ужасу родителей забросил математику, обществоведение и прочую астрономию.

    Зато биологию, химию, литературу – все, что предстояло сдавать в медицинский – зубрил запоем.

    Поступил на одни пятерки и все 57 экзаменов за годы учебы сдавал только на « отлично». Ну просто так совпало – я и медицина. И уже на втором курсе сделал первую операцию.

     

    – Да ладно, так не бывает. Чтобы неофиту и доверили?

    – Конечно, не бывает. И до сих пор не позволяют. Хотя, конечно,

    жалко. Когда ж хирургу руку набивать? Знаете, о чем я мечтаю? О

    мастер-классе. Как в консерватории. Когда бы уже в институте я мог

    отбирать талантливых студентов и доводить их до высшего пилотажа.

    Школа Белова, школа Акчурина, школа Шумакова. Увы, нет у нас такой

    системы.

    Я же с первого курса не вылезал из больницы. И полы мыл в палатах, и

    посуду в операционных. Нормальные студенты после лекций кто,

    конечно, в бар, кто на дискотеку. А я – в больницу. И стал там

    вскорости своим. И вот однажды ночью в смену знакомого дежурного

    врача привозят парня. Острый аппендицит. Хирург мне в шутку: «Что,

    Юрок, может, ты прооперируешь? А я рядом постою». Вот не надо было

    так со мной шутить. Конечно, днем меня бы на пушечный выстрел к

    столу не подпустили. А тут ночь, начальства никого. Полный вперед.

    Господи, как же дрожали у меня руки, когда колол новокаин! Как плясал шприц! Но едва взял в руки скальпель, едва сделал первый надрез – весь мой лихорадочный страх улетучился, как эфир. И причем навсегда.

     

    Из-под откинутой простыни желтели восковые ноги Андрея. Два глубоких надреза шли по икрам, откуда ассисенты Белова еще до нашего прихода иссекли длинные шнурки вен. Запчасти для сосудов сердца, которыми запасливая природа щедро наделила человека. Оставшиеся в мышцах концы просто перетянули и все. Кровь, как река, сама найдет себе новое русло.

     

    Чистая сантехника, – это Белов для меня. – Если нет в трубе воды... – и вдруг осекся. – Фарид, не вздумай продолжать! – Фарид аль Файет, аспирант из Саудовской Аравии, уже радостно блеснувший маслинами глаз, разочарованно вздохнул.

     

    – В трубке много ерунды, – закончил за профессора Евгений Рассейкин,

    аспирант из Москвы.

    – Правильно, – одобрил профессор. – А что делает сантехник, если в

    трубке пробка? Ставит обводную трубу. Что мы сейчас и сделаем.

     

    Он давно, еще с того дня, когда Андрею сделали коронарографию и на экране монитора засекли пораженные участки, знал, в каких местах свили страшные гнезда эти сонмища бляшек. Но одно дело экран, а другое – вот они, коронарные сосуды, здесь, сейчас, перед глазами.

    Быстроходные каналы, несущие кровь из аорты, лежали мертвыми арыками, забитыми илом жизненных проблем.

     

    Ну не правда ли, красиво? Написал и сам порадовался. Хотя, если честно, сосуды эти напоминали сморщенных дождевых червей, застигнутых врасплох внезапной сушей. Такими же червями, только подлинней, извилисто лежали на простынке иссеченные из ног вены.

     

    – Выше, немножко выше! – ассистент пинцетом приподнял артерию, и

    ниже пораженного участка, поближе к сердцу, Белов сделал быстрый

    горизонтальный разрез. Это он мне так сказал, потому что я никакого

    разреза просто не увидел. А вы бы разглядели разрез в 2 миллиметра в

    тонюсенькой стенке сосуда? Самое поразительное, что руки Белова

    порхали высоко над сердцем. Скальпель был размером сантиметров

    двадцать – и лишь на кончике «держалки» сидело рабочее лезвие.

    Продольный разрез в 6 миллиметров – и вот уже висит в пинцете на глаз подкроенная вена. Шунт – как говорят сантехники и кардиохирурги.

     

    Все, что происходило дальше, было просто за пределами моего понимания. Как на концерте Копперфильда. Паря над уснувшим сердцем, лишь колебаниями пальцев, Белов приставил этот шунт к разрезу и двадцатью незримыми стежками пристрочил его к аорте. Хотите повторить? Тогда припаяйте к длинной отвертке иголку и, держась за ручку отвертки, попробуйте пришить пуговицу. Получится – смело поступайте на хирурга.

     

    – Вот это и называется «дар Божий». Конечно, опыт, знания, но если

    вдруг, в какой-то божественный миг, ты не почувствуешь кончик иглы

    своим сердцем, мозгами, душой – большим хирургом не станешь. Это как

    телекинез. Игла работает от мысли. Мне просто повезло. Еще студентом, едва коснувшись бездушного металла, я ощутил через него живую плоть. И каждый день молюсь, чтобы это чувство не исчезло.

    Только, знаете, талант без каждодневной практики – это как бальное платье в шкафу у путевой обходчицы. И здесь мне тоже повезло. К окончанию института я сделал свыше 1000 операций. Резал все, что можно резать. По идее, могли бы дать диплом без выпускных экзаменов.

     

    Ну, это он размечтался. Чтобы в те годы да без выпускных! Это сейчас в любом переходе можно купить любой диплом и, не отходя от продавца, обзавестись профессией. А тогда… Правда, через два года очухались и по совокупности еще студенческих работ присвоили 24-летнему Юрию Белову кандидатскую степень. Паренька приметили, и не кто-нибудь, а сам патриарх отечественной кардиохирургии Борис Петровский, который возглавлял тогда Научный центр. И именно здесь в 1970 году молодой кандидат сделал свою первую операцию по аортокоронарному шунтированию. Та, которую он выполнил только что, была 3756-й.

     

    – Извините, профессор, но известность хирурга – не только количество

    сделанных операций, но и количество спасенных жизней.

    – Хирург – не Бог. Он только скальпель Божий. И если вам кто-нибудь

    скажет, что этот скальпель безгрешен, – не верьте. За спиной у

    каждого – погост. И чем хирург смелее, тем погост печальнее и

    больше. Вы бы знали, какое кладбище у великого американца Дебейки! А

    разве за моими плечами нет могил? У каждого свой некрополь

    воспоминаний.

     

    – Первую могилу помните?

    – Да не получается забыть. Я уже год оперировал на открытом сердце.

    И вот тяжелейший больной: резекция аневризмы сердца вместе с АКШ.

    Потом все проверили – технических ошибок никаких. А человек умер. От

    шока, уже в реанимации. Два дня я тоже не жил. Два дня во рту ни крошки. Просто не мог.

     

    – Но, безусловно, напились?

     

    Он удивленно взглянул на меня.

    – С чего вы взяли? Я вообще не пью.

     

    Тут, конечно, удивился я:

    – Чтобы хирург и не употреблял?

     

    – Странный вы, право. Откуда этот миф? Хирургу пить противопоказано

    вовсе. Ну представьте: я пришел с работы домой, расслабился, принял,

    а тут звонок. Срочная операция, и помочь можешь только ты. И как же

    я с поддатыми руками помчусь в клинику? И ждать машину невозможно.

    Подчас дорога каждая минута. Я должен вскочить в свою «Шкоду» – и через всю Москву к больному. И ведь такое каждую неделю. А вы говорите – пить. И потом, я же насмотрелся на последствия алкоголя.

    В печени, почках, в сердце. Наглядная агитация каждый день. Я и мясо

    не употребляю. И другим не советую. Вот уж кладезь холестерина.

     

    – Значит так, отказываемся от мяса и конец всем сердечным недугам?

    – Если бы… Сегодня и так вегетарианцев по нужде, по бедности

    немерено, а сердечно-сосудистые заболевания на первом месте.

    Сволочная наша жизнь. Нет денег, потерял работу, сын-наркоман,

    дочь-проститутка, да мало ли причин для стресса. Женщинам проще, они

    существа экспансивные. Наорала, трахнула тарелку – разрядилась.

    Мужчина стресс хранит в себе. И это плохо, очень плохо. Потому что

    напряженные нервы немедленно провоцируют сосуды на поглощение жиров

    – источника холестерина. Постоянный стресс – извечный спутник

    ишемии. И, к сожалению, извечный спутник ваших читателей-транспортников. Машинисты, летчики, водители, моряки – они же каждый час в напряге. Вот наш сегодняшний больной. Ну что такое 40 лет? А сердце как у старика. Вот кому надо прежде всего создавать условия для жизни, вот кого надо холить и беречь.

     

    – Судя по всему, от стрессов нам в обозримом будущем не избавиться.

     

    И тут он звонко рассмеялся:

    Ничего подобного. Есть простой и очень надежный способ. Купите боксерскую грушу, повесьте дома, наклейте на нее фотографию любимого начальника и бейте, бейте до изнеможения. Каждый день, лучше всего с утра. Уверяю вас, отличная профилактика.

     

    …Уже сорок минут руки Белова порхают над распластанным сердцем. Четыре шунта жадно прильнули к аорте, нетерпеливо ожидая спасительного глотка крови. 160 стежков, и каждый из них – решающий.

    Потому что, если, не дай Бог, хотя бы один из них перетянут, под напором крови сердце взорвется инфарктом.

     

    – Снимаем зажим с аорты.

     

    Еще работает аппарат искусственного кровообращения, но по новым чистым обводным каналам теплая артериальная кровь устремилась к сердцу, согревая его, возвращая к жизни. Оно еще неподвижно, оно еще не бьется, но буквально на глазах желтоватый распущенный студень превращается в густой комок мышц.

     

    – Температура?

    – 34.

    – Отлично!

     

    Он берет в руки электрошок – и три тысячи вольт электрической

    энергии пробуждают сердце. Вначале едва заметно, а через пару секунд

    все чаще и чаще оно начинает работать. Андрей еще не знает об этом,

    но мы-то видим, как входит оно во вкус, как замечательно бьется.

     

    – Юрий Владимирович, вы практически дарите людям новую жизнь. Так и

    небожителем себя почувствовать можно.

    – О чем вы говорите! Каким небожителем! Волком выть порою хочется от

    собственной беспомощности. Возьмите наш центр – ведущий в стране. А

About LJ.Rossia.org