ПО ОБРАЗУ И ПОДОБИЮ
В те времена, когда путники еще находили камни, оплавленные драконьим дыханием, а лесорубы, прежде чем занести топор, спрашивали у дерева позволения, жил один монах. Как прочие монахи, он нигде не оставался больше двух дней и носил одну рясу до тех пор, пока та не рассыпалась на теле в прах. Одни люди боялись его слов, другие пили их с наслаждением и медленно, как многолетнее вино. Ходили слухи, что этот монах сшил кожу на лбу, скрывая вертикальный третий глаз, питался комарихами, потому что человеческая кровь придавала ему больше сил, чем хлеб, и за всю свою жизнь обошел мир сто сорок раз.

Все священные тексты, все жития и апокрифы он знал наизусть, но толковал по-своему, причем толковал так, будто плел венок из тонких стальных нитей: одно цеплялось за другое, а вместе они образовывали прочное и плотное кольцо. Доплетя венок, он переводил разговор на что-то другое. Спорить насмерть монах ни с кем не хотел - его не забавляло разрывать словесные кольца других толкователей, да и сами они часто не находили, чем возразить.

- Господь велик и непостижим, - рассказывал монах. - Почему же его считают похожим на нас, маленьких и ограниченных? Разве не сказано, что лик Его ужасен? А что есть ужас, как не абсолютная инаковость?

- Тогда как же "по образу и подобию своему"? - спрашивали монаха любопытные.

- В Писании, - говорил он, - много ошибок и недоглядок переписчиков. "По образу и подобию своему" следует понимать как "тому образу, какой Ему был нужен", а не Его собственному.

- Ошибок - в Писании? - ужасались они. - Ехидна! Проклятый еретик!

И уходили, оглядываясь только через левое плечо, а по дороге ни с кем не разговаривая.

- Воистину, страх - самый большой грех, признак безмозглого животного, - говорил монах уже в другом городе. - Безгрешны дети, потому что он им неведом. Каждый из нас любим Господом, но редко кто чувствует это. Враг рода человеческого погрузил в смертный сон воинство Его, запечатал пятью звездами, а вместе с ним уснула и любовь. Страх занял ее место, как болото занимает умирающее озеро. И до тех пор, пока не разбудите вы искру Божественной любви, не подымите ее из толщи своей крови, для Господа вы - ничтожные рабы, которых Его пришествие сдует, как пыль.

- Площадь Огня по нему скучает, - шептались в толпе.

Но странное дело: церковники сквозь пальцы смотрели на этого человека, который не ел соли и молился, глядя на звезду в центре неба. Может, они не считали монаха колдуном потому, что посыльных дьявола - кошек - он люто ненавидел, а те хватали его когтями за пятки и крепко получали за это посохом. Может, дело было в его искренней и твердой вере; верил монах так же чисто, как какой-нибудь дикарь, не знающий, что есть истина, и потому открытый ей. Книги и годы странник складывал в голове, не допуская их к сердцу.

А может быть, этого монаха просто боялись, чуя нечто в его проповедях, смутное, как зародыш в икринке, но неоспоримое, как удар.

Однажды монах вошел в город, где дома были приземистыми, жители - худыми, а супы и мысли - жидкими и неглубокими. Поскольку туда уже добрались слухи о страннике, его никуда не пустили переночевать. Полубезумная старуха, сунув монаху яйцо и ломоть клейкого хлеба, завернутые в вышитое полотенце, сказала:

- Откуда я знаю? Может, ты с кладбища!

- С какого кладбища?

- С бесовьего! - Она махнула рукой за соседний дом и быстро захлопнула дверь.

Монах устал и продрог, но насторожился, едва услышав о бесовьем кладбище. Кому, как ни ему, было знать, что это прибежище низших слуг сатаны? Поев на ходу, он сложил полотенце в котомку и направился на поиски.

Когда монах ступил за ворота кладбища, уже стемнело, взошла луна, похожая на лысую, покрытую нарывами макушку. Облака висели низко, листва не шевелилась в липком воздухе. Монах сел в тени и принялся ждать.

Очнувшись от сморившей дремы, он сперва подумал, что наступило утро, однако быстро понял - свет исходил от костра шагах в десяти от его убежища. Существ, которые сидели на корточках вокруг него, монах сперва принял за бродяг, но потом одно из них повернулось, и костер осветил уродливую полусобачью морду. Из пасти свисал какой-то лоскут, который тут же был всосан.

Стараясь дышать и двигаться медленно, монах подполз к самому краю прячущего мрака. За искрящимся дымом мутно виднелась неподвижная двурогая тень, будто вырезанная из плотной бумаги.

Опустившись на колени, монах стал читать Псалом Победы. Едва он дошел до слов "И людей смиренных Ты спасаешь, и взором Своим унижаешь надменных", как хлестнул ледяной, влажный ветер, и по ткани мира пошла дрожь,будто каждый крохотный камешек, каждая частичка воздуха издала рев. Создания засуетились и закричали на своем языке, тень вскочила, бросилась к костру, и монах увидел, что вместо лица у нее гладкий, чуть выпуклый овал. Прижавшись к тени, как дети к материнской юбке, собакоголовые принялись чертить звезды на земле. Монах сжал пальцы так, что захрустели фаланги, и продолжил читать, загоняя крик внутрь себя, пока все вокруг него тряслось и выло.

Один из собакоголовых заметил монаха по движению в темноте и прыгнул на него через нарисованные знаки. Когти, облепленные старой землей, вскрыли человеческую грудь, как ножницы - ткань; монах выкрикнул последние слова псалма в зловонную пасть и упал. Гуль вытянул шею, принюхался к ране, но в этот момент тонкое длинное щупальце вырвалось из разбухших облаков и пронзило его насквозь, словно цыганская игла.

Две белесых твари, светящихся изнутри, подобно гнилушкам или ночным грибам, выскользнули из разрыва в небе. Безлицая тень угрожающе расправила крылья, но щупальца нырнули к тому месту, где прыжок гуля стер его звезды. Играючи растерзав собакоголовых, гости принялись кружиться вокруг их стража. Припав к земле, словно шипящий кот, тень металась, хвостом смахивая бесполезные знаки. Одно из светящихся существ выстрелило щупальцем, рогатый отпрянул, и второе существо вцепилось в его спину. Оплетя врага, белесые принялись пожирать его, с мокрыми звуками отдирая блестящие темные куски.

Покончив с трапезой, посланцы небес огляделись, стали принюхиваться. Один из них заметил монаха и подплыл ближе. Глядя в слепой обрубок морды своего спасителя, монах поднял ослабшую руку, пытаясь коснуться неземного свечения. Слезы текли из заплывших кровью глаз странника, губы дергались, пытаясь не то улыбнуться, не то что-то сказать. Высыхающее горло издало просительный хрип и рука упала, а глаза закатились, еще полные невылившихся слез. Вторая тварь нерешительно вобрала пальцы монаха в воронкообразную пасть, но тут же получила от первой по спине, взревела и оскорбленно шарахнулась.

Щупальца раздвинули края раны и извлекли оттуда огонек величиной с перепелиное яйцо. Осторожно держа искру под брюхом, существо поднялось в воздух и скрылось за облаками. Его спутник обогнул тело, застыл, что-то прикидывая, а потом развернулся и полетел следом.

Наутро нашли только монаха - тела гулей растаяли под солнцем, оставив лишь пятна почерневшей травы на земле, у ночных же призраков, как известно, нет крови. Священник отказался служить по еретику панихиду, и труп был брошен собакам. Некоторые люди свободно вздохнули, осознавая, что теперь странника можно забыть, а спустя полгода о нем забыли почти все. Только старуха с окраины города до самой своей тихой и одинокой смерти помнила, как сквозь дымоход проникла огромная тварь, похожая на гибкую личинку, с гротескно растянутым лицом монаха на загривке. Тварь протянула женщине полотенце и ушла тем же путем.


посмотрела линчевскую "Внутреннюю Империю". затянутое, невнятное и нудное говно.

еще заценила французский мультик "Дети Дождя". злодейский жрец Разза, он же Пожиратель Душ, грозен и хтоничен. Раззу в Коллекцию, остальное фтопку.

ах да: посылаю провайдерам академорга луч лиловой ненависти. чтоб ваши хуишки работали так, как у меня интернет.

Imported event Original