Прекрасное и яростное будущее уже практически здесь. По версии одного из ярчайших культурных провокаторов — арт-критика и журналиста Анатолия Ульянова — будущее, в котором исчезнут все ограничители: начиная от государства и заканчивая человеческим телом — непременно наступит. Только современный мир чинит для этого слишком много препятствий. Корреспондент «Соли» побеседовал с Анатолием Ульяновым и выяснил — что же предстоит преодолеть, чтобы достичь мира, в котором запрещать что-либо будет не то что запрещено, а просто бессмысленно.


— Можете примерно описать ту общественную систему, которая была бы желанная для вас в будущем? Какая роль в ней отведена государству?

Государство – устаревшая и весьма сомнительная форма организации, которая исходит из навязываемой индивиду иллюзии его слабости и настаивает на неизбежности опеки меньшинства над большинством. Так возникает иерархичная вертикаль, которая всегда предполагает эксплуатацию. Принимая государство, индивид складывает полномочия, отказывается от личной ответственности, а значит - становится зависимым от опекающего барина. Всё это, в итоге, приводит к деградации и рабству.

Обнаруживается устойчивая связь регрессивного в природе государства с размером занимаемой этим государством территории. Большая территория - это всегда принуждение к общности. Чтобы сохранить себя в своих пределах и поддерживать некое подобие кровообращения, неповоротливый великан государства требует макабрической системы контроля над многомиллионной толпой отчужденных друг от друга людей, и поэтому призывает на помощь фантомы «общей» истории, нации, культуры, церковь с её насилием над человеческой природой, армию, где выращивают «убийц-защитников», культ царя-спасителя, форматирующее образование, спаивание и возневежествование масс с целью получения оскотинившейся рабочей силы… Одним словом, государство – это травмирующий садомазохистский акт, лишенный катарсиса.

Моя утопия – это мир, бьющийся в эволюционном стремлении, где на обломках общества, религии и государства, в зелени, технологиях и межзвездных одиссеях, возникает архипелаг разнообразия, сотканный из малых сообществ на малых территориях. Движение информации – свободно, путешествие в виртуальность – повседневность; экономику денег сменила экономика ресурсов. Точка технической сингулярности достигнута. На смену монолитному общественному телу приходит технология симбиоза разумов, позволяющая каждому сообществу образовывать мыслящую метамашину, уничижающую саму необходимость правительства. Однажды человек наконец-то перестает быть человеком – поначалу гибрид органики и электроники, затем и вовсе бестелесная динамичная сущность, он непрестанно меняет форму, и нет больше вечной тюрьмы тела.

— Какие, на ваш взгляд, существуют основные угрозы для свободного развития в будущем? Откуда они исходят?

Насущная угроза свободному развитию человека – попытки ограничить свободу движения мыслей, идей и знаний. Информация – ключ к человеческому сознанию, поэтому битва времени проходит сегодня на территории её, информации, движения. Рудиментарные власти ощущают потенциал информации формировать в индивиде иммунитет к государству, делать несостоятельными пропаганду, суеверия, ложь. Становясь просвещеннее, человек становится самостоятельнее, и однажды приходит к пониманию ненужности управляющей надстройки – царя-барина, который голый и всецело лишь мираж могущественного опекуна. Препятствуя освобождению разума, архонты регрессивного пытаются запугать всех педофилами и террористами, рассказывают о необходимости защищать «высокие моральные ценности™», и продолжают утверждать, что ратователи за свободное движение контента – воры, пираты и экстремисты. Ко всему этому нужно быть готовыми. В битве за информацию невозможно избежать участия – ты или отстоишь свою свободу, или делегируешь её новым феодалам.

— Какие меры против них можно принимать уже сейчас? Какую роль в этом сыграет искусство?

Современное искусство – это скользкий аттракцион для истеблишмента; в искусстве этом едва ли остался потенциал для критического мышления, а если и возникает изредка некая острая мысль, то судьба её – декоративно осесть в пределах самой резервации искусства. Я использую искусство как ингредиент в информационном сопротивлении, но не вижу смысла в его, искусства, институциональном существовании. Если картина не умеет стрелять, то она не нужна. Сущностной формой противостояния порядку вещей является информационная герилья, когда контент становится строительным материалом для когнитивной взрывчатки, высвобождающей человека из сетей схематического и отформатированного мышления.

— Что касается искусства — какие принципиальные изменения должны в нем произойти? Должно ли коммерческое искусство вымереть, должен ли у искусства остаться автор?

Само по себе искусство – горделивое ничто. Изменения в его теле, - жанры, направления, кризисы, тенденции, - всем этим интересуются, пожалуй, только остаточные монстры. Коммерческое, элитарное, массовое, не массовое – тоска… Искусство – это всего лишь средство; одно из множества медий самореализации индивида, один из множества языков, на котором можно вербализировать смыслы. Перемены в самом этом языке непрестанны и, в общем-то, несущественны. Куда большее значение имеют перемены в сознании человека. Всё остальное – только последствия этих заглавных перемен.

— С развитием технологий насколько актуализируется опасность того, что реальная жизнь попадет под власть виртуального и опосредованного? Даже по последним новостям — стриптиз-бары с голограммами, замена живого общения смс-связью в развитых странах. И таких «тревожных звоночков» несчетное количество.

Не стоит, мне кажется, потворствовать паническими состояниями, которые возникают всякий раз, когда человек сталкивается со всё ускоряющимся временем и порогом Нового. Уже сегодня границы между т.н. реальным и т.н. виртуальным – призраки под сомнением. Вскоре пределы и вовсе станут неразличимы. Когда в кибермире Second Life заика-толстяк заводит себе аватара в виде пурпурного киборга c фотонным болтом, не лжет ли этот толстяк, не играет ли в приукрашенное бытие? Поспешная реакция – уличить такого толстяка в сублимации и комплексах. Но можно осмыслять и глубже: всё, что мы делаем, – как мы шевелим губами, качаем головой, готовим омлет или рисуем оленя, - во всём этом присутствует сущностная информация о нас, наш отпечаток, след, воплощение, фрагмент нашего сердца, наше явное «Я». Киборг толстяка реален и честен, - он является отражением этого толстяка безотносительно формы, которой он, толстяк, отмечен в материальной действительности. Тело, в конце концов, – только вершина айсберга личности.

Я не испытываю тревог в связи с будущим. Благодаря техно, завтра каждому из нас предстоит узнать о себе нечто новое – ощутив потенциал глубины за пределами материального измерения вселенной, мы отправимся в путешествие ко дну айсберга. Это будет захватывающая одиссея в неисследованные земли, где живем мы непознанные, невообразимые и во всех отношениях неожиданные. Можно ли не ждать этой встречи, можно ли променять эйфорию первооткрывателя на существование в страхе сделать шаг навстречу не будущему, но себе в будущем?

— С обывательской точки зрения происходят два параллельных процесса — вроде как, растет степень толерантности, ширится психоделическая армия и то, что вчера было табуировано, сегодня становится нормой. С другой стороны во многих странах — рост влияния религии, усиление цензуры. Что из этого является причиной, а что — следствием? И вообще, что мы, на ваш взгляд, наблюдаем — предсмертные конвульсии «консервативного» мира или, напротив, возвращение в него?

Ускорение времени, информационный шум, финансовые кризисы, имперские пожары, модные эпидемии, сомалийские пираты и череда «миротворческих войн» - всё это предвосхищает закат старого мира и, как следствие, выбивает почву из-под ног среднестатистического современника, оказывающегося на пороге истязающей загадки – что же будет завтра, понравиться ли мне новый мир? В ужасе и тревоге, современник этот спешит отказаться от личной ответственности, передать полномочия кому-то, кто даст гарантию, что завтра случиться по-хорошему. Происходит повальное бегство в области регрессивного, а значит и в разного рода консерваторство: церковь, «пообещавшую» рай, царя, «пообещавшего» опеку, национальность, приглашающую слиться с толпой, в стадном массиве которой ты уже не ты, но зато более не беспокоишься, ибо не существуешь автономно. Взаправду, то, что выглядит как консервативный ренессанс, является лебединой песней титана старого мира. Будущее не остановить – визжащая старуха вот-вот упадет.

— По поводу религии — как она, по-вашему, будет эволюционировать в ближайшие годы? Нужно ли избавиться от неё совсем? И должна ли занять место существующих конфессий более «осознанная» персональная вера, индивидуальная для каждого? Должен ли человек верить во что-то, или это неизбежно сковывает его?

Всякая религия – это воинственная корпорация, паразитирующая на естественном стремлении индивида к трансцендентальным поискам. Сами по себе эти поиски и возникающая вокруг них вера, принадлежат территории интимного, вмешиваться в это – совершать вторжение, делиться этим с другими – совершать акт спиритического эксгибиционизма. В любом случае, пусть каждый сам себе хозяин. С моей точки зрения, попы, патриархи, имамы, церкви, конфессии, религии – всё это кровожадные и корыстные орудия пыток человечества, сборище самозванцев, выродков и садистов. Всех их еще ждет их Нюрнбергский процесс.

— «Комиссия по морали», насколько я могу судить, является абсолютным врагом. А как вы понимаете саму «мораль» в отрыве от конъюнктурного понимания? Должны ли в свободном обществе существовать какие-то ограничения?

Мораль субъективна и поэтому не может быть институционально присвоена и юридически регулируема. Комиссия по Морали – продукт банального и унизительного императива государства опекать население, которое, в представлении этого государства, является безвольным стадом, нуждающимся в суровом погонщике. Безотносительно этой полемичной и, признаем, не лишенной здравого смысла оценки украинского общества, существуют очевидные признаки того, что всякий социум как межличностный союз негласно подписывает общественный договор, возникающий суммой индивидуальных моралей. Иронично то, что каждый де Сад поколения пользуется благами общественного договора. Устанавливать запреты и нарушать запреты – давняя игра человечества с самим собой.

— А что делать с культурным наследием прошлого? Не с артефактами, но, например, с литературой, которая транслирует некие наборы ценностей, которые по определению не могут быть актуальны бесконечно? В одном из последних эссе вы писали, что «вертикаль богов, авторитетов, мастеров трещит по швам». Необходимо ли для освобождения «культурное форматирование»?

Я не считаю, что прошлому достойно поклоняться или, напротив, что прошлое нужно сжечь, но творить следует так, словно этого прошлого никогда не было и всё начинается с тебя здесь и сейчас.