Войти в систему

Home
    - Создать дневник
    - Написать в дневник
       - Подробный режим

LJ.Rossia.org
    - Новости сайта
    - Общие настройки
    - Sitemap
    - Оплата
    - ljr-fif

Редактировать...
    - Настройки
    - Список друзей
    - Дневник
    - Картинки
    - Пароль
    - Вид дневника

Сообщества

Настроить S2

Помощь
    - Забыли пароль?
    - FAQ
    - Тех. поддержка



Пишет dobroelekarstvo ([info]dobroelekarstvo)
@ 2009-06-17 21:02:00


Previous Entry  Add to memories!  Tell a Friend!  Next Entry
Entry tags:записки трезвого человека

Бояться смерти.
Бояться сойти с ума.
Бояться всего и всех.
Бояться разговаривать по телефону.
Бояться пойти в библиотеку и взять нужную книжку, которой нет в продаже в книжном магазине.
Бояться пойти в продуктовый магазин и попросить взвесить двести грамм сыру. Бояться — там же — подойти к ящику из толстой проволоки и взять одну бутылку с кефиром и одну с молоком. Бояться, что кассирша что-нибудь спросит.
Бояться потом сдавать бутылки (кефирные всегда были почему-то немножко толще).
Бояться куда-нибудь ехать одному.
Бояться спрашивать у прохожих на улице нужный тебе адрес.
И так далее.
Бояться смерти.
Бояться сойти с ума.
Бояться сумасшедших.
Бояться мёртвых.
Бояться похорон — ещё и потому, что они перечёркивают собой весь так хорошо начинавшийся день. Бояться похоронной музыки. Во рту сразу становится горько, а в глазах — черным черно. Как будто толстое чёрное одеяло падает с неба и накрывает буквально всё.
Страшно.
У горечи во рту — жёлтый цвет. У музыки, доносящейся с улицы, — чёрный.
Смерть заразна.
Автобус сбил дачника. Дачник катился домой на велосипеде, а старый жёлтый автобус выбил дачника из седла. Дачник умер. Нет, шевелится. Но всё равно — он заразный. Он пахнет смертью. Из него чёрными струйками вытекает смерть.
Спрятаться.
Не смотреть.
Лучше не видеть и не слышать.
Лучше не знать.
Сидеть и бояться.
Пытаться как-то себя отвлечь, но день всё равно до самой ночи будет чёрным, пока не кончится. День будет зловонным.
Умер сосед со второго этажа. Повесился. Угораздило же меня увидеть его в гробу, стоящем на двух табуретках возле нашего подъезда.
Я возвращался домой из школы. Какой день был! Какое солнце! А воздух! Расслабился? Наслаждаешься? Ну тогда — вот тебе. Держи. Справляйся как-нибудь. Такой подарок тебе на всю жизнь. Носи у сердца. Пусть иногда всплывает, если тебе вдруг станет совсем хорошо, пусть поднимается с самого дна — раздутое синее лицо.
Какая нелепость, если подумать. Мертвец с таким вот лицом лежит себе так спокойно на улице, практически один, сам, самостоятельный такой мертвец. В костюме. А что? Если и уходить отсюда «домой», то в лучшей одежде.
Может, память моя меня и подводит, но мне сейчас этот самый мертвец со второго этажа видится до обидного беспризорным. Я не помню живых людей, кроме меня, рядом с ним. Наверняка они были. Но это синее лицо их перекрыло. Заполнило весь мир. И заставило бояться второго этажа до самой натуральной паники. Не дай Бог лифт не работает! Можно с ума сойти, пока минуешь второй этаж.
Мертвец никуда не делся. Он рядышком. Он просто затаился. Прикрылся складкой темноты и стоит — ждёт меня. Понятия не имею, что ему от меня нужно. А ведь до сих пор что-то нужно.
Я и сейчас не могу, когда бываю дома, в Солигорске, спокойно идти по лестнице на девятый, если лифт вдруг сломался. Меня поджидает синий воздушный шарик мёртвого лица. Уже не так страшно, но я всё равно вздрагиваю. Я реагирую.
И я не понимаю и никогда не пойму этой традиции — выставлять покойника на показ. Не нужны покойники на улицах города. Особенно такие покойники. Мертвеца нужно прятать тихо и незаметно. Не надо музыки, я вас очень прошу. Не надо этих диких процессий. На улицах бывают дети. Такие дети, как я когда-то. У которых на всю жизнь остался внутри свой собственный «второй этаж».
Или утопленник, которого я — какое счастье! — не видел. Но он всё равно есть, потому что я слышал, как кричат его родственники. Я видел, как на пристань выгрузили из лодки «нечто», и к нему, к этой бесформенной груде вспухшей плоти, ринулись две женщины. Господи, спасибо тебе, что я был слишком далеко, чтобы видеть, что именно эти женщины пытались обнять и вернуть к жизни. Они были категорически не согласны. Я никогда до и никогда после не слышал таких воплей. Человеческие существа так не умеют. Поэтому, кстати, я и не верю в киношные крики. В кино кричат всё равно люди, и какое бы горе они не старались изобразить, они всё равно — изображают. Меня это бесит. Не надо этого показывать. Пусть останется за кадром. А я просто вспомню тех женщин на берегу реки.
Страшно, страшно, да уже не так. Раньше было хуже. Не знаю, почему.
Вообще, я с трудом понимаю эволюцию моего отношения к смерти и мертвецам. Сначала я точно их не боялся.
Когда умерла моя бабушка, мама моего отца, мне было шесть. И я помню похороны, как что-то такое тихое, величественное и, как ни странно, хорошее. Всё было так по-правильному торжественно. Симметрично.
И ещё интересная деталь: мы с мамой остались в доме, не пошли смотреть на то, как бабушку опустят в землю. Мама что-то шила, а я смотрел в окно, и мне казалось, что не люди идут мимо нашего окна, нет, — это мы едем мимо процессии, плывём, а дом наш — это такой корабль на тёплых волнах бабушкиной смерти.
Были в деревне и другие похороны, на которых я зачем-то присутствовал, — уже чужих людей. Я смотрел на мёртвых обычно с печи. Никаких эмоций.
Лежит в гробу дядька. Лицо закрыто кепкой. Из подушечки под его головой торчит солома. Меня смущала больше эта солома, чем то, что я в одном доме с мёртвым. Некрасиво смотрится. Надо бы спрятать как-то эту солому. Мешает глазу.
Не спрятали.
Мне стало скучно. Я листал журналы «Здоровье». Я разговаривал с двоюродным братом. Я смеялся над чем-то. Брат был намного старше, и потому на лице его уже была эта странная печать: «я знаю, что случилось, но не знаю, как к этому относиться».
А я был равнодушен. Кто-то умер. Бывает. Со всеми.
Что такое случилось потом? Что перевернуло меня с ног на голову? Почему я стал бояться смерти до обморока? Я не знаю. Ничего не выуживается из памяти. Ничегошеньки. Пусто. По этому поводу — прочерк.
Лет до семи я любил бывать на кладбище. Оно казалось мне тёплым и уютным местом. Ничего, кроме приятных ощущений. Можно долго гулять и рассматривать памятники, пока родственники ухаживают за «нашей» могилой. На памятниках — лица.
Забавно, но уже тогда я замечал эту особенную, невидимую для остальных, пелену. Или плёнку. Я не знаю, как назвать «это» точнее. Что-то такое тонкое, разделяющее нас и тех, кто когда-то тоже был нами. Эта плёнка есть на всех фотографиях с мёртвыми уже людьми. Этакий налёт. Правда, правда. Я не сочиняю.
Такое чувство, что в детстве я на каких-то других кладбищах был, не в этом мире. Потому что потом меня как будто заменили на кого-то другого. Я стал бояться.
У моих одноклассниц —- а они близняшки — умерла старшая сестра. Я не знаю, кто придумал идти к ним домой и смотреть на труп. Но я точно знаю, что нас заставляли. Учителя, по до сих пор не понятным мне причинам, хотели, чтобы мы пошли в квартиру, в которой лежит мертвец, и посидели с этим мертвецом. Наверное, ему было скучно одному. Так нельзя говорить, я знаю. Это был когда-то живой человек. Это была сестра моих одноклассниц. Да. Всё правильно. Но я-то тут при чём? Я не знал этого человека. И не хочу с ним знакомиться, когда он уже умер.
И я не пошёл. Я изобразил жуткое недомогание и исчез. Да мне, наверное, и не нужно было особо актёрствовать: был я белее самого белого листа. Как мел. Как молоко. Я боялся. А ещё я боялся наделать от страха в штаны. И как же я был счастлив, что мне удалось избежать этой мрачной повинности, — запредельно!
И всё равно. Я боялся. Я боялся самой мысли о том, что могло и не получиться сбежать.
Кстати, не пошёл смотреть на труп один только я. Единственный из всего класса.
Раскаиваться мне не в чем. Я считаю, что поступил правильно. Я избежал очередной травмы. Их у меня и так дофига.
Кладбища меня уже не радовали. Теперь я не мог не то что пойти туда, к чужим могилкам, — я старался не увидеть их ненароком из окошка автобуса, когда мы ехали, например, в деревню. Нельзя, нельзя — смерть заразна. Увидишь случайно — и ты обречён мучиться. Бояться. Впитывать всем телом холодную чёрную воду. Задыхаться. Бледнеть. Потеть. Плохо спать ночью.
Нельзя смотреть на контору с вывеской «Ритуальные Услуги».
Нельзя читать некрологи в газетах.
Нельзя слушать рассказы старших приятелей о том, что кто-то там упал с крыши или утонул.
Про падение с крыши: вспомнил вот что — класс, наверное, десятый. Математика. Ведёт директриса — женщина толстая и недобрая. Тишина. Все пишут. А потом кто-то обращает внимание на возню возле одного из домов, которые можно видеть из окна в нашем классе.
Я не помню кто, но кто-то рассказывает — со смехом! — что какой-то алкаш упал с крыши ещё ночью, и вот только сейчас за ним приехали, через несколько часов.
Труп лежал всё утро под балконами. Мимо проходили люди — на работу шли. Кто-то вёл детей в сад. Школьники — такие как мы и поменьше — спешили в школу. Десятки людей видели раздавленное ударом о землю тело. Бесхозный такой труп.
Я не знаю, почему, но все в классе — все до единого, даже директриса — стали громко и с наслаждением ржать. Все. Кроме меня. Я просто тонул в ужасе. У меня до сих пор не укладывается это в голове: почему они смеялись? Что это вообще было? Галлюцинация? Обрывок сна? Почему они смеялись, Господи? Мне было страшно ещё и потому, что им было смешно.
Кто эти люди? Это с ними я столько лет проторчал в одной комнате? И снова повод бояться. Живых.
Ну их к чёрту, честное слово. Даже вспоминать противно.
Ничего, кроме нескольких тысяч травм, я из школы не вынес. Может, это школа так повлияла на моё отношение к смерти? Не знаю. По этому поводу — прочерк.
Теперь я почти убедил себя в том, что не боюсь смерти и мертвецов.
Я спокойно отношусь к кладбищам и «Ритуальным Услугам».
Похоронные процессии не пугают, а только портят настроение.
Мертвецы перестали пугать — нынче они выглядят несчастными и беспомощными.
Над некоторыми известными мертвецами я немножко поплакал. Как-то не получается на полную катушку. Из-за этого — стыдно.
Умер Летов. Мне стыдно, но горя у меня не было. Много светлых чувств. Как в детстве. И немного жаль, что он теперь не с нами.
Умер Хит Леджер. И тут я поплакал совсем чуть-чуть. Хороший актёр. Мой ровесник. В этом случае я оплакивал вероятность собственной смерти. Да, хороший был человек. Но он умер, а я — живой. Как хорошо, что я не умер, спасибо, Господи!
Какой я жестокий, начинаю я думать — и тут же вспоминаю, как совсем недавно, на днях, смотрел «Целителя Адамса» и заливался слезами. Что это? Рыдаю над киношкой, пусть и трогательной, а реальная смерть реального человека меня почти не колышет, так, что ли, получается? Я — моральный урод? Эмоциональный кретин?
Люди умирают один за одним — и как-то всё менее и менее переживаешь. Чем больше мёртвых, тем меньше эмоций по этому поводу.
Умер Абдулов. Ничего не шевельнулось внутри.
Скоро умрёт Янковский. Пусто.
А он умрёт, я это чувствую. Над ним зависло хищное чёрное одеяло — это видно.
Неужели все эти люди настолько мне пофиг? Не может быть. Или может? Я вырос? Я окончательно зачерствел? Или просто смерть перестала быть для меня чем-то невероятным? Скорей всего.
Пришлось столкнуться с этим явлением на бытовом уровне, когда умер брат моей жены.
Ему было всего 32 года.
Я видел его за день до того, как он умер. Худой до предела. С трудом разговаривающий. Едва справляющийся с дыханием. Глаза — уже там, читают программу дальнейших «развлечений».
Я помогал грузить гроб с его телом в кузов грузовика. Лёгкий такой гроб.
Я сидел в кабине грузовика, а мёртвый лежал в крытом кузове за моей спиной.
Два часа мы ехали из Минска в Солигорск, и два часа я чувствовал его присутствие. Но никакого страха. Скорее смущение, поскольку рядом — люди, которым так плохо, что мне и не снилось. Его родители.
Я помогал нести гроб с телом по лестнице на девятый этаж.
Я сидел рядом с мертвецом и смотрел на него и смотрел и смотрел. Спокойно. Сосредоточенно.
Зачем его бояться? Не знаю. Почему я боялся мёртвых, начиная примерно лет с семи? Не знаю. Что заставило меня перестать бояться? То, что, на самом деле, смерть — дело житейское? Вполне может быть, что и так.
И, наверное, страх не пропал — он просто поменялся. Раньше он был иррациональным. Теперь я боюсь потерять близких. Я не хочу их терять.
Бояться больших компаний и бурных мероприятий.
Бояться спрашивать в общественном транспорте: «вы на следующей выходите?».
Бояться и ненавидеть тех, кто разглядывает тебя с неподобающим любопытством.
Бояться самому, без всякой помощи, получать визу и ехать за границу.
Бояться искать работу, потому что нужно разговаривать с толпой незнакомых тебе людей.
Бояться случайно связать, объединить на вербальном уровне смерть и своих близких.
Бояться думать о возможности их смерти.
Бояться видеть смерть во сне.
Всё равно — бояться и бояться и бояться.
По-другому. Не так.
Но всё-таки.