Franz und Polina

Наконец удалось посмотреть очередное творение отечественного кинематографа на тематику ВОВ – «Франц+Полина» - история о любви немецкого солдата (даже эсэсовца) и белорусской девушки. Узнал я о том, что есть такой фильм во время последнего московского кинофестиваля, где картина прошла в закрытом показе. Что, разумеется, сразу меня заинтересовало, вкупе с нестандартным сюжетом фильма. Немного, правда, смущало авторство сценария в лице известного официозного агитатора Алеся Адамовича (Иди и смотри, Каратели), в период перестройки ставшего рьяным белорусским националистом и сепаратистом с либеральным душком. При этом его сепаратизм изрядно отдавал русофобией в отличие от национализмов других известных белорусских писателей – Быкова и Короткевича.


Постановка осуществлена молодой западно-сибирской компанией «Югра-фильм». Режиссер – некий Михаил Сегал, ранее снимавший муз. видеоклипы для всякого скама вроде би-2 и сплина. Сразу скажу, что фильм слабенький. Скудные диалоги, предсказуемость сюжета, натянутый драматизм, провальные второплановые роли… Общее впечатление скрашивают саундтрек и красивые белорусские ландшафты. Но интересовали меня в большей степени не художественные достоинства картины, а исторический контекст, хотя случись кино подобротней, может и пост-ощущения оказались бы ярче.
Не скрою, я ждал от фильма ревизионизма. Собственно, в наше время я не вижу смысла снимать кино о Второй мировой в ином ключе. «Все уже украдено до нас» (c). Пафос и патриотические слюни, активно источаемые расеянским кинематографом в нынешнем взгляде на события более чем полувековой давности, смотрятся просто смешно, особенно с поправкой на уровень жизни победившей и проигравшей сторон. 60 лет нам показывают один и тот же фильм, одну и ту же пропагандистскую жвачку. За некоторыми проблесками, впрочем. В 70-80 е годы осторожно стали появляться картины с попыткой объективной оценки «экзистенции войны» (как-нибудь напишу про это отдельный пост). В писательской среде нравы наблюдались еще более вольнодумные. На моей памяти Быков, Астафьев, Акулов, Симонов, Бондарев, Платонов позволяли себе рубить правду-матку об «правде войны» и специфических особенностях советского командования, в частности.

Ныне же власть, испуганная угрозой национальной революции, активно мобилизует «волшебную силу искусства», с целью очередного (чтобы помнили) заклеймления фашистской гидры и возбуждения квасного патриотизма. Не забывая попутно на всякий случай пнуть и сталинистов – еще одних идеологических противников. Надрываясь на ниве пропаганды, путинские агитаторы демонстрируют острый дефицит фантазии. Для меня до сих пор непонятно зачем нужен был римейк замечательной советской киноленты 49-го года «Звезда». На каких идиотов рассчитаны агитки вроде «Последнего бронепоезда» или «Неслужебное задание» и множества других поделок?
Даже по сравнению с лентами советского периода, сегодняшние экранные немцы, оккупанты, фашисты стали более плоскими, картонными, менее очеловеченными персонажами. «Хенде хох, рус сдавайс» - нехитрый набор сценарных реплик для новодельных фрицев. Похожим на хомо сапиенс немец в расиянском кино может быть только пленным, подавленным (Последний поезд, Полумгла), т.е. лишенный своей звериной нацистской сущности. Шутка ли, но враги всех советских дюдей все более напоминают упырей из фундаментальных работ классика раннего советского кино Михаила Ромма (Обыкновенный фашизм, Секретная миссия).

Советская пропаганда, и руками Ромма в том числе, заложила незыблемый принцип в мифологию военного кинематографа – киношный немец сродни хтоническим былинным злодеям. Он не нуждается в разборе и лабораторном препарировании по системе Станиславского. Его образ табуизирован, заморожен и если подвергается частичному пересмотру, то под строгим оком КГБ (17 мгновений весны). Его поступки лишены какой-либо мотивировки, объяснения, логического обоснования – фашист он и есть фашист и, не дай бог, власовец. Именно эти кинематографические скрижали ревностно охраняются современными роммами, жрецами «магии кино», отлично понимающими ЧТО БУДЕТ, если выпустить джина из бутылки, т.е. показать фашиста человеком.

Режиссер Ф+П осторожно, скорее в провокативных целях, но ступает на зыбкое поле ревизионизма. Первые полчаса картины показывают зрителю, что возможно и ДРУГОЕ кино «про войну». Что возможны и ДРУГИЕ немцы и ДРУГИЕ формы оккупации. Осевшие в белорусской деревеньке эсэсовцы, в буквальном смысле «починяют примуса», хаты, снабжают местное население продовольствием, играют с детьми. Молодой солдатик ухаживает за местной пейзанкой. Не чувствуется никакой войны и навязчивой партизанщины. Более того, некоторые жители возвращаются из леса домой…
Картина меняется в одночасье. Будто, как в той сказке, невидимый носатый карлик кричит режиссеру в ухо заклинание: «Мутабор!!!» и незадачливый клипмейкер, впадая в сомнамбулический столбняк, раскручивает маховик коричневого кошмара. Идиллическая пастораль алогично и немотивированно сменяется кровавой бойней. Как бы вспоминая о том, что априори «фашисты не могут быть хорошими» оккупанты уничтожают деревню и население также монотонно и буднично, как они починяли им часики. Видимых причин для столь безумного поступка нет. Юноша Франц, пристрелив своего камрада (кстати, лучшая и полноценная роль в фильме), вместе с девушкой Полиной пускается в бега. Параллельно парочка сталкивается с превратностями войны – безжалостными карателями и оборванцами-партизанами, комиссар которых, в поисках козла отпущения за собственный провальный приказ, казнит самого слабого среди своих подчиненных – тихого интеллигентного… правильно, еврея, кого ж еще?
Как апофеоз – катающийся по холодной славянской земле эсэсовец Франц с воплями ужаса - типа, прости господи, я больше так не буду. Муки совести горе-эсэсовца прерывает зомбированный пионер-герой Казик, считающий, что немец не человек и посему должен быть умерщвлен. Пионер казнит эсэсовца из обреза… Тем временем Полина беременна... Занавес!

Ловкий «политкомиссар» Сегал пошел, в общем-то, беспроигрышным путем. Поиграл на ниве ревизионистов (оккупанты оказывацца тоже люди, а комиссары ошибаются), дежурно стуканул на гитлеровцев (враги сожгли родные хаты), наконец вплел в милитаристский антураж обязательный мелодраматический пацифизм (идеологии и войны – тлен по сравнению с простым обывательским щастьем). Одним словом, выдал заурядный кастрированный продукт (вроде опуса Месхиева Свои) состряпанный согласно скрижалям современной «магии кино».
А ведь развивайся ход фильма по своей экзистенциальной, а не пропагандистской логике, волшебная сила искусства превратила бы Ф+П в настоящий кинематографический скандал, бомбу, способную если уж не перевернуть, то основательно скорректировать представления населения о нюансах ВОВ.
Но как говорил один зануда-конферансье на сеансе черной магии: «публика требует разоблачения», так что требовать от лукавых клипмейкеров исторических откровений наверно наивно.

Наивно наверно претендовать на объяснение прям-таки потустороннего вампиризма оккупантов, хотя нетрудно предположить, что их зверства в Белоруссии объяснялись не тем, что они фашисты, а действиями со стороны террористических партизанских соединений. Можно было показать партизан не бомжами-задротами, а профессиональными диверсантами, заброшенными в тыл врага, остатками регулярной армии, попавшими в леса после окружения и сохранившими вооружение, командование и боевые навыки (так, например это показано в советском сериале о генерале Ковпаке). Можно было показать, что партизаны не испытывали никаких сантиментов в отношении местного населения, считая их коллаборационистами и «немецкими подстилками» и нагло отбирали у них продовольствие и играли их жизнями (как это показано вот здесь). Можно было показать, что сталось с девушкой Полиной после прихода освободителей (как, например это случалось вот здесь).
Недосказанность картины обусловила ее низкий резонанс. Хотя, судя по немногочисленным отзывам, зрителя, в том числе и зарубежного заинтересовали, прежде всего, первые полчаса фильма, а вот невнятный рассказ о подростковой любви оставил его равнодушным.
Публика требует не «разоблачения», а правды, острых ощущений и ответов на волнующие вопросы, один из которых все чаще повисает в гулкой тишине: за что воевали?!