fumiripits - Читая книгу В. П. Серикова "Договор по совести"

Время действия - 50-е годы. Автор - заслуженный советский строитель, автор бригадного подряда в строительстве.

"...Даешь рудник!

Когда мы начинали возводить Заполярный, среди строителей иногда появлялся геолог Федоров. Это он открыл залежи никеля на берегу небольшой речушки Алы, вытекавшей из озера Ала-Акка-Ярви. Геологоразведка показала: запасы промышленные. Решено было строить рудник. Но как? Дорог нет — месторождение в сотне километров от Заполярного.
Строителям пришлось туго. Прямо через будущий рудник перекатывалась по камням река Ала. Надо было «обуздать» ее в короткий срок — закрыть ей выход из озера и сделать новый. Если до весны не отвести речку, то летом этого ни за что не сделать: кругом топь, болотистая низина.
В тресте решили отправлять бригады на работу поочередно, на месяц. Когда в ноябре настала наша очередь и мы отправились в тундру, то увидели, что прежние бригады мало что сделали. А тут еще, как назло, ударили лютые морозы — за 40 градусов.
Сидим и думаем: как быть? На этом импровизированном собрании бригады все вдруг остро почувствовали: мы коллектив, от которого страна ждет руду. И мы должны ее дать! Никаких смен бригад больше допускать нельзя: построим основные сооружения сами.
Два года жили в палатке. Вот так уж получилось — поехали на месяц, вернулись через два года. Спали в валенках, телогрейках, ватных брюках. Из снега кипятили чай, снегом умывались. Грунт били клиньями и двухпудовыми кувалдами. В палатке стояла печка-буржуйка, согревавшая нас, на ней же готовили обед — кто что мог.
Особенно трудной была первая зима. Лютая стужа, постоянные, пронизывающие до костей ветры. Работали в три смены.
Что больше всего запомнилось из той первой зимы? Полярная ночь, первозданная тишина, ни единого звука вокруг - все как будто вымерло. Только люди — 50 молодых парней противостояли природе... И как работали! Когда пришла пора рассчитываться за месяц, приехал бухгалтер | начальником одного из отделов треста. Замерили: 2400 кубометров грунта!
— Наряд напишу на половину,— сказал бухгалтер.—Больше не могу. Никто мне не поверит. Люди столько сделать не могут. А вдруг ревизия? Под суд пойду.
— Так ведь результат налицо?! — возмутился я.
Но он не стал со мной разговаривать. Тогда я сел с ним в машину и поехал в Заполярный к секретарю райкома партии Игорю Александровичу Никишину. Он выслушал меня молча, потом сказал: «Едем!» Посадил в свою машину, и мы отправились на Ала-речку, за сто километров.
Никишин, как дотошный прораб, сам все замерил. Убедился: действительно, набили!
— Как же вы сумели? — изумился он.
— Морозы-то какие — приходится поторапливаться,— пошутил я.
Секретарь райкома партии подписал наряд. Думаю, это единственный в своем роде документ. Как и наша палатка хранится он теперь в Мурманском краеведческом музее.
Работали мы напряженно. Но вскоре я заметил, что люди начали сдавать. Пошли разговоры: «Раз все работали по месяцу, почему мы должны больше?» Нашлись в бригаде два-три человека, настроение которых передалось и другим. А я не знал, как убедить людей остаться. Солгать, поговорить, призвать к совести? Но они и так сделали и больше, чем две бригады до нашего приезда. И погода ухудшилась настолько, что жить становилось с каждым днём все труднее и труднее. Ночью наваливали на себя все, что можно, и все равно замерзали, а у края палатки вообще спать было невозможно. Здравый смысл подсказывал, что надо уезжать. Но тогда мог сорваться пуск рудника.
Близился Новый год, и скоро должна была прийти Машина, привезти зарплату. На этой машине, как я понял по настроению людей, бригада уедет домой.
И тут у меня созрел план. С тех пор прошло почти 25 лет. Меня и раньше критиковали за то, что я сделал. Возможно, и теперь осудят. Но факт остается фактом — мой прием оказался действенным.
Деньги привозили обычно к двум-трем часам дня. Я вышел в тундру подальше от палаток, встретил машину, честно рассказал шоферу с кассиром, в чем дело, и попросил:
— Поезжайте назад, а завтра привезите на мою зарплату водки.
Они уехали, я вернулся как ни в чем не бывало в палатку. А бригада ждет машину. Не пришла сегодня,— значит, придет завтра. Иные не смотрят в мою сторону, но ясно: мысленно они уже на пути к дому. Вслух же об этом ни слова.
Утром с трудом выпроводил всех на работу. Смотрю: зажглись костры. Значит, дела не будет.
Часов в десять пошел в тундру — встречать машину... Подъехали, как подкралась. Незаметно принесли в палатку ЯЩИК с водкой, закуску. Расставили на кроватях бутылки. Всё-таки Новый год!
Я побежал за бригадой.
— Ребята, собрание!
Пришли. Видят: стол накрыт по всем правилам. Настоящий праздник!
— Ну, раз так — наливай!
— С Новым годом! — говорю.
— С Новым годом! — отвечают.
Я предлагаю еще тост:
— За здоровье!
— За здоровье! — соглашаются.
Выпили, закусили.
— Ну, а теперь,— говорю я,— тост не мой.
Как сейчас помню, встает Николай Шевцов, здоровый парень, богатырь. Посмотрел на меня пристально, улыбнулся, оглядел всех, вздохнул.
— Третий тост,— сказал он,— такой: «Братухи, сделаем рудник!»
Чокнулись — и больше никаких доводов не потребовалось. Пошли на работу и два года не покидали палаток.
Когда об этой истории узнали в тресте, мне объявили выговор. Правда, потом допытывались: как же удалось поднять людей на такой адский труд? «Учился у Макаренко»,— отвечал я."