блОгОвО ОднОнОсОгО хО
Пользы для 
6th-Jan-2008 05:04 am
Ну и раз уж отсканировал разворот, чтобы не пропадал текст, вдруг кому на пользу:

Особенно его раздражало вставленное Блоком в поэму словцо «елекстрический» ( «Елекстрический фонарик / На оглобельках...»), и он утверждал, что никакой Петруха такого словечка и произнести не смог бы. «Все подделка». Нелюбовь его к Блоку переносится даже на физический облик поэта.
— Я вам нашел его портрет и подарю. Лежа у себя, вы сможете любоваться его отвислой дегенеративной губой...

Еще больше раздражения вызывает в Бунине упоминание имени Андрея Белого. Он признавал его обаяние, но вопил, что Белый — «полубес, полушут», шпынял меня им, зная, что когда-то с Белым у меня были дружественные отношения, а потом снова раздражался, вспоминая о том его портрете, который нарисовал Белый в своих воспоминаниях.
—  «Серебряный голубь» — сплошная безвкусица, сплошная претенциозность. Это мир восковых кукол, делающих черт знает что. А в «Петербурге» я наткнулся на фразу: «Аблеуховы все попукивали и попукивали...» Дальше я читать не стал, я слишком от природы брезглив. Кажется, этот кирпич я просто сжег. Да и какая идея у книги гнусная — «Быть Петербургу пусту»... Чем же Петербург ему не угодил?

Бунин до «Лолиты» не дожил, но уже в те годы — еще не зная, что Набоков впоследствии в «Других берегах» про-снобирует приглашение вместе поужинать в каком-то элегантном парижском ресторане, — с большим сочувствием отзывался о первых вещах молодого писателя, появившихся под псевдонимом «Сирин»:
— vO, это писатель, который все время набирает высоту, и таких, как он, среди молодого поколения мало. Пожалуй, это самый ловкий писатель во всей необъятной русской литературе, но это — рыжий в цирке. А я, грешным делом, люблю талантливость даже у клоунов.

Я почти дословно переписываю запись, сделанную мной в ноябре 41-го года:
«После долгих разговоров о смерти, теме, к которой он то и дело возвращался с содроганием и отталкиванием, непрестанно о ней думая и начисто отрицая возможность загробной жизни, он поднялся к себе и позвал меня. Всегда гордившийся холеностью своего тела, он теперь был чем-то явно огорчен. «До чего прекрасная была у меня когда-то правая рука, — сказал он, — левая, та никогда не была хороша, — и что теперь с ней стало, покрылась гречкой, стала дряблой. Проклятая старость...»
В этот момент я заметил на его письменном столе большой конверт, на котором стояло одно лишь слово «Сжечь». Я невольно улыбнулся, потому что подумал, что он, как водится, хочет сжечь свои черновики и кому-то это дело
поручить.
— Вы напрасно улыбаетесь, — промолвил он, — я хочу, чтобы меня после смерти сожгли.
Однако вскоре под влиянием Веры Николаевны он этот конверт уничтожил.
Он был очень падок на всякие патентованные лекарства, едва увидев у кого-нибудь неведомую ему коробочку, старался и для себя заполучить такую же, затем тщательно изучал составные части данного фармацевтического препарата и уверял, что разбирается в лекарствах лучше любого доктора. Можно без преувеличения сказать, что его коллекция фармацевтических флаконов и коробочек могла стать предметом зависти любой аптеки, особенно в военное время. Этой своей «коллекцией» человек, враждебный любому виду коллекционирования, заполнил до краев несколько чемоданов.
Бунин, как и многие русские писатели, боялся «дурного глаза», боялся пройти под раскрытой лестницей или — за отсутствием того зайца, который, перебежав дорогу, помешал Пушкину бежать из Михайловского, — содрогался, если его путь перебегала черная кошка. Он не сел бы за стол, если бы оказался тринадцатым. Впрочем, как мне кажется, все это было скорее «театром для себя», чем подлинным чувством. Во всяких суевериях он ощущал дань традициям. Зато с каким-то странным безразличием, даже с долей презрения относился к картам и картежникам. Мастей он совершенно не различал. Это, можно думать, вызывалось тем, что его отец в свое время проиграл в карты состояние, свое и женино, и этот проигрыш в корне отразился на всем образе жизни молодого Вани. А это не забывается...

Очень долго он не хотел примириться с новой орфографией, серьезно уверяя, что никакое слово «без твердого знака не стоит на обеих ногах», а затем картинно пояснял, что «лес» без «яти»теряет весь свой смолистый аромат, тогда как в «бесе» через «е» уже исчезло все дьявольское!
—  «Петлистые уши»... Алданов когда-то восторгался тем, что я мог такую черту в ком-то походя приметить, — говорил мне Бунин в автобусе, везшем нас из Грасса в Ниццу.
А сразу вслед за этими словами я невольно подсмотрел, что он очень пристально наблюдает за одним из своих соседей, в котором я ничего примечательного не улавливал. Видя мой вопросительный взгляд, он не удержался и воскликнул:
— Это даже ужасно, сколько скрытых вещей я теперь способен увидеть и почувствовать. А жизнь ведь позади... Каждого прохожего, едва на него взглянув, я вижу насквозь и могу написать о нем рассказ.
This page was loaded Apr 13th 2024, 7:40 am GMT.