karma_amrak 2011-04-07T22:38:05Z urn:lj:lj.rossia.org:atom1:karma_amrak:9169 2011-04-08T02:37:00 2011-04-07T22:38:05Z karma_amrak В больнице, где я в последнее время практически прописалась, работает пожилая реанимационная медсестра Вера Васильевна. Сначала она нянькалась с моим братом, потом дважды вытаскивала с того света маму, а теперь вот отца. Получает она со всеми надбавками что ли тыщ пятнадцать, на мой барский взгляд ужасно мало. И я, после каждого такого сеанса прямой связи с небесной канцелярией, пыталась впихнуть ей приличную сумму денег. Она всякий раз вежливо отказывалась с извиняющейся улыбкой, а недавно не выдержала, отвела меня в сторонку и тихо, чтобы не услышали молодые сестры, сказала:<br /><br />- Понимаете, Олечка, если я возьму эти деньги, то все, что я делаю утратит значимость. Для меня лично. Пожалуйста, поймите и не обижайтесь.<br /><br />Вам когда-нибудь случалась, собираясь утром впотьмах, заправить спросонья юбку в колготки и так прийти на работу? Идешь по коридору, деловито перебирая бумаги, народ фыркает в кулаки и отворачивается и только одна какая-нибудь сердобольная женщина подходит и говорит тихо: <br />- У вас непорядок, деточка. Ничего страшного, отойдемте, я помогу.<br /><br />Примерно так я себя чувствовала, глядя на Веру Васильевну. Последние пятнадцать лет я только и делала, что клепала себе доспехи для защиты разных нежных мест. Теперь я полностью упакована в черненую сталь, никто до меня не дотронется, никто не сделает мне больно, пока я сама этого не захочу. Холеная, циничная, самовлюбленная и независимая. И в принципе, я себе нравлюсь. Пока не наталкиваюсь на таких вот Вер. Что-то из-под лат начинает скулить и просится на воздух. Что-то детское, книжное, совсем забытое. Жалкое. Стыдное. <br /><br />Я подумала - что я могу для нее сделать? Пошарила под двучастным нагрудником и нашла то, от чего она не смогла отказаться. Мы с ней теперь кофе пьем каждый раз, когда я прихожу к отцу. Она расцветает, когда я ее слушаю и расспрашиваю. Этого, видимо, давно никто не делал. По двадцать минут три раза в неделю. Для нее это отдых. А для меня тренировка. Прокачка мышцы, которая едва не отмерла из-за бездействия. Своего рода физиотерапия, только для тонкого тела.<br /><br /><div style="text-align:left"><font size="-2"><a href="http://lj.rossia.org/users/karma_amrak/9169.html"><img src="http://lj.rossia.org/numreplies/karma_amrak/9169" border=0 width=26 height=17 alt="number of comments" style="border:0px;" /> <strong>Comments</strong></a></font></div> urn:lj:lj.rossia.org:atom1:karma_amrak:8706 2011-04-07T22:37:08Z 2011-04-08T02:34:00 2011-04-08T11:23:23Z karma_amrak La Specola<br /><br /><br />Когда-то давно я некоторое время работала в морге. Знакомый патологоанатом организовал что-то вроде подпольного анатомического театра, и ему понадобилась неболтливая ассистентка, с которой он не пересекался бы нигде, кроме как в прозекторской. Дело было незаконное, но в девяностых понятие «законно-незаконно» задрожало, расплылось и ушло в песок, как мираж в пустыне. Люди, занятые такой дилеммой, в то время выглядели глупо. <br />А я пошла туда из любопытства. Наивная, я хотела узнать, что такое смерть, и как она выглядит. <br />В мои обязанности входило уносить и приносить инструменты, менять защитные очки и перчатки, по возможности изящно и непринужденно подтирать всякие неожиданно брызгающие жидкости, а так же подносить нашатырь и капать валокордин любопытным, но впечатлительным посетителям театра. <br />Через неделю, пару раз честно отвалявшись в обмороке и проблевавшись, я уже не могла оторвать глаз от того, что видела. <br />Найти хотя бы относительно молодой и здоровый, без патологий, труп, на который никто из близких не претендовал, было, мягко говоря, непросто. У молодых и красивых всегда кто-то был. Поэтому на стол попадали в основном потрепанные бродяги-уголовники с шизофреническими ножевыми ранениями, или их марухи, придушенные из ревности. Но даже видавший виды тридцатилетний бомж, которого в морге помыли в первый раз за последние пару лет, при вскрытии являл изломанный, изуродованный, но изначально абсолютно совершенный механизм. Способность человеческого организма к регенерации и самосохранению, при всех наших суицидальных наклонностях, потрясала. Сожженные «слезой комсомолки» до прозрачной пепельной пленки желудок и кишечник – и при этом здоровое, мощное сердце без капли жира, оплетенное молодыми венами и артериями. Сухая, сморщенная, черная печень хронической алкоголички – и при этом молодая, упругая матка двадцатилетней женщины, нетронутой абортами. Отчаянная попытка тела сохранить хотя бы намек на изначальный природный замысел, вызывала у меня благоговейное уважение, как нечто нереальное и сверхвозможное. <br /><br />То, что было внутри, показалось мне гораздо более гармоничным и законченным, чем то, что все мы пытаемся изобразить из себя снаружи при помощи тряпок, притираний, упражнений и аутотренинга. <br /><br />К чему я завела эту песню. <br />Во Флоренции в середине восемнадцатого века открылся музей физики и естествознания. Семейство Медичи, которое, несмотря на все свои политические амбиции, все еще помнило свою родовую профессию, пожертвовало внушительную сумму на организацию «анатомического зала». В течение трех лет двенадцать скульпторов и врачей общими усилиями вылепили из цветного воска около тысячи экспонатов, идентичные органам, сосудам, нервам и костям человеческого тела. <br />На мой взгляд, получилось гениально. <br />Потому что естествознание естествознанием, а ренессанс никто не отменял. И поэтому ни одна из скульптур не была расположена в позе трупа. Совершенно живые Давиды, Апполоны, Дианы и Венеры вместо привычного безупречного сложения демонстрировали кровеносную или вегетативную нервную системы. <br />Я люблю на них смотреть. Почему-то это меня успокаивает.<br /><br /><div style="text-align:left"><font size="-2"><a href="http://lj.rossia.org/users/karma_amrak/8706.html"><img src="http://lj.rossia.org/numreplies/karma_amrak/8706" border=0 width=26 height=17 alt="number of comments" style="border:0px;" /> <strong>Comments</strong></a></font></div> urn:lj:lj.rossia.org:atom1:karma_amrak:8690 2011-04-08T02:33:00 2011-04-07T22:34:09Z karma_amrak Приснилось на днях, будто я полая живая варежка на руке у Тецкатлипоки. Они с Кецалькоатлем летели почему-то над тайгой , оба в прекрасном расположении духа, и развлекались тем, что перекидывали меня друг другу с руки на руку.<br /><br />Тецкатлипока придерживал левой фанерные ящички в груди, как пышнотелая чаровница выпадающий из лифчика бюст, и смеялся синими зубами. Пальцы у него были горячие и гладкие. Во сне я его любила. Пернатый змей свивался в радужные кольца, кувыркаясь в воздухе, кисть у него была холодная и костлявая, и ветер трепал меня на ней, как тряпку на заборе. <br /><br />Очень, помню, веселились оба небожителя. А мне внутри было пусто, щекотно и ужасно беспомощно.<br /><br /> Похоже, ваша кризисная пандемия мне так мозг покривила. Эти ежечасные вопли «Ой, доллар падает! Ах, растет? Так это еще хуже! Двоюродного деверя племянницы на днях уволили с особой жестокостью! Что ты сидишь, у тебя кончились все деньги («и туалетная бумага)!». Это кого угодно с ума сведет. Вы там как вообще все? Уже в истерике, или кто-то все еще держится в норме за счет диеты и медитации?<br /><br /><div style="text-align:left"><font size="-2"><a href="http://lj.rossia.org/users/karma_amrak/8690.html"><img src="http://lj.rossia.org/numreplies/karma_amrak/8690" border=0 width=26 height=17 alt="number of comments" style="border:0px;" /> <strong>Comments</strong></a></font></div> urn:lj:lj.rossia.org:atom1:karma_amrak:8231 2011-04-08T02:33:00 2011-04-07T22:33:16Z karma_amrak Расскажу об одном своем суеверии.<br /><br />Во времена, когда я потребляла информацию густо и неразборчиво, вычитала я в каком-то журнальчике про астрологическую векторную зависимость. Якобы рожденные в год Крысы впадают в зависимость от рожденных в год Обезьяны, и, единожды в нее впавши, с большим трудом оттуда потом выбираются. Правда, Обезьяна, в свою очередь, впадает в зависимость от Змеи, но Крысе от этого уже нисколько не легче.<br /><br />Так вот. Свидетельствую, положив руку на печень – я, Земляная Крыса, действительно, всю жизнь питала неприличную слабость к Обезьянам. Я их мгновенно вычисляла в любой компании, толпе или аудитории, по фонтанирующей энергии и органической неспособности молчать больше двадцати минут. Вычисляла – и тут же начинала впадать в эту самую зависимость, не взирая на обезьяний пол, возраст и вероисповедание.<br /><br />Обезьяны, видя такое дело, принимались развлекаться. Как они только надо мной не издевались, страшно вспомнить! Разве что не вращали над головой, ухватив за хвост, и не метали на дальность. А я только влюблено мычала и пучила глаза. Самые воспитанные осведомлялись после сеанса игры – как, мол, ты, Крыса, себя чувствуешь? Очень хорошо, говорю, можете на мне еще попрыгать и за лапы подергать, тоже ничего себе забава.<br /><br /> Но вот недавно, разменяв тридцатник, я почувствовала, что такие легкомысленные энергозатраты моему здоровью уже не по карману. А с другой стороны, потеря такой изумительной коллекции Обезьян, тщательно отобранной за пятнадцать последних лет, мне, меркантильной Крысе, представлялась грубым расточительством. <br /><br />И тогда я насильственно ввела в свою жизнь практику гибкой дистанции. Оказалось, что если к Обезьяне не подходить близко, то проблем становиться гораздо меньше. Ей-богу.<br /><br />Получилось почему-то так:<br /><br />Обезьяны Весы-Девы-Козероги обладают редким для своего «тотема» свойством – они умеют слушать еще кого-то, кроме самих себя. Это, вместе с острым умом и едким чувством юмора, делает их для меня идеальными собеседниками. Но стоит только случайно высунуть кончик хвоста за границы священного круга, очерченного «мелом дружбы», как они тут же выдернут меня оттуда целиком, и тогда мне наступит пиздец, многократно уже испытанный. Таким образом, идеальное расстояние между мной и ими – от метра до трех. Ближе – опасно, дальше – бессмысленно.<br /><br /> Обезьяны Скорпионы-Стрельцы-Львы очаровательны в компаниях, великолепны на сцене, неотразимы в камерном общении. У них в характере есть такая тонкая, такая нежная садистская нота, что все мои мазохистические комплексы летят им навстречу, как собаки на зов ультразвукового свистка. Даже заговаривать с ними мне категорически противопоказано – я их немедленно хочу и от этого стремительно тупею, на глазах теряя самообладание. Дистанция от трех до двадцати метров. Ближе – смерти подобно, дальше – плохо видно.<br /><br /> Обезьяны Тельцы-Овны-Близнецы чрезвычайно привлекательны для меня в качестве коллег, начальства или работодателя. Они легко и с удовольствием ломают тяжелые льды суровой реальности, а я шлепаю за ними в фарватере, разгребая лопастями мелкую снежную кашу. Тут главное что? Главное - не пропустить момент, когда Обезьяна начнет сражаться с врагами и лупить по ним из бронебойных. Тогда нужно резво отскочить с траектории полета снаряда. Если помнить, что эти «крейсеры» меня не пожалеют, потому что в пылу битвы просто не заметят, с ними вполне можно иметь дело на дистанции от метра до двух, плюс электронная почта.<br /><br /> Обезьяны Водолеи-Раки-Рыбы имеют прекрасно подвешенный язык и талант к интриге. И жгучую потребность похвастать своей очередной авантюрой. Я, даже если узлом завяжусь, не выдумаю таких сюжетов. Поэтому мы время от времени сильно нужны друг другу. Перед встречей с ними мне следовало бы написать на ладошке большими буквами «Не подставляйся!», и каждые десять минут перечитывать, косясь под стол. Чтобы ни в коем случае не расслабляться и свои личные сюжеты держать при себе. А то, вымазанные дегтем и посыпанные перьями, подробности этих сюжетов разлетятся по всем знакомым. Потому что их вранье мне нужно для работы, а им мое – для развлечения. Разумная дистанция – безразмерная. Лучше вообще обходиться эпистолярным жанром.<br /><br /> Вот так примерно, с реверансами и словоерсами, чем дальше, тем легче.<br /><br />Пойду, поищу какую-нибудь Лошадь, которая теоретически должна впасть от меня в зависимость, и за хвост ее, за хвост!<br /><br /><div style="text-align:left"><font size="-2"><a href="http://lj.rossia.org/users/karma_amrak/8231.html"><img src="http://lj.rossia.org/numreplies/karma_amrak/8231" border=0 width=26 height=17 alt="number of comments" style="border:0px;" /> <strong>Comments</strong></a></font></div> urn:lj:lj.rossia.org:atom1:karma_amrak:8067 2011-04-08T02:29:00 2011-04-07T22:29:35Z karma_amrak По моим наблюдениям дамы, скажем так, упрощенного воспитания стремятся обнаружить в себе, любимой, хоть какую-то сопричастность с мощным иррациональным началом всего сущего. То есть с какой-нибудь, хоть бы захудаленькой, но магией. Проще всего это сделать, как вы понимаете, через родство. По женской, конечно, линии. Буквально, задешево приподняться. Бабушка видела вещие сны и спасла дедушку, отговорив от полета на прОклятом ТУ 104. Тетка двигала предметы силой мысли. Прабабка летала на метле и выращивала потрясающие галлюциногенные грибы на огороде под Москвой. Воображению только дай волю – понесет, не остановишь. Все это, конечно, не могли делать простые деревенские бабы в сарафанах, или, к примеру, мещаночки с окраины Питера. Это все были сплошь цыганки, реже – гречанки, или если дама обладала некоторой фантазией и начитанностью – шотландские ведьмы. Но во времена моей молодости цыганки лидировали. То есть у каждой такой дамы в роду затесалась какая-нибудь Кармен. И, конечно, она была не простая цыганка, а настоящая шовихани - колдунья и предсказательница. И что-то там такое осталось от нее, где-то в генах зацепилось, и вот теперь эту ее незадачливую правнучку мучают сны, которые немедленно сбываются, и каждый вечер душа шовихани вселяется в нее, впадает там в транс и прорицает. И дамочка, откидывая роковым жестом бледные волосенки и поводя глазами цвета чухонского неба, рассказывает, как это все ее безумно утомляет. И верит, сама верит в то, что говорит. Что поделать, такое родовое проклятие, и вот как раз вчера она видела во сне меня, и теперь совершенно ясно, что я скоро потеряю мужа. Хотя, возможно, это будет зонтик. <br />Помню, в цыганкиных внучках, так или иначе, побывала половина моих знакомых женского пола. Потом, слава богу, переболели, нарожали детей и сейчас на лавры предсказательниц не претендуют.<br />Лет до тридцати я не очень интересовалась своими корнями. Мне достаточно было знать, что предки мои – донские и кубанские казаки, все с характерной разбойничьей придурью, которая очень ценилась в бою и очень доставала всех в мирное время. Мужчины в моем роду не пропустили ни одной смуты, бунта или мятежа. Что уж у них за такой изъян в генах, не знаю, но от Стеньки Разина до казачьего восстания 19 года – везде засветились мои полоумные прародители, как будто им там медом было намазано. Чем в это время занимались их жены и кем они были - никто из нас до последнего времени понятия не имел. <br />Пять лет назад мой старший брат поехал на историческую родину восстанавливать, извините, наше генеалогическое древо. За два месяца он поднял кучу древних документов, церковно-приходских книг, перезнакомился с дальней родней, перечитал и пересмотрел уйму старых фотографий. И выяснилось, что прабабкой нашей была вовсе не та женщина, которая вырастила одного из наших дедов и считалась его официальной матерью. <br /><br />... Сохранился ветхий дагерротип, где мой прадед, могучий усатый здоровяк в форме хорунжего, стоит рядом с женщиной, крепкой, коренастой, с большой грудью и выражением глубокого отвращения на тяжелом, словно из камня вытесанном лице. Бабий казачий наряд шел ей, как жеребцу панама. <br />Если бы у нас тут была повесть, или даже, страшно сказать, роман, то я бы должна была обратиться с вопросом к какой-нибудь случайно подвернувшейся старушке вроде двоюродной бабки или тетки: «Скажи, а кто эта женщина, так похожая на меня?» И бабка-тетка засмущалась бы, уронила кофейник, долго ворчала, вытирая пол, а потом рассказала бы пасторальную историю о запретной любви, романтическом похищении и драматической развязке. А после мы бы рыдали с ней, обнявшись, под стрекотание цыкад. Но мы не в романе, слава богу. Поэтому все было гораздо интереснее.<br /><br />Прабабка Матрена действительно была цыганкой. Прадед купил ее в таборе, а вернее – взял за карточный проигрыш ее отца. Привел домой, цыкнул на мать и сестер и быстро приспособил к хозяйству. А когда она забеременела – женился, наплевав на пересуды. Матрену в станице побаивались и сторонились, но она и сама не пыталась завести со станичниками дружбу. К ней ходили заговаривать больные зубы, раздаивать коров, звали на тяжелые роды. Наверное, у нее была легкая рука. Но нелюдимость и мрачная ее суровость отпугивали соседей. Как пришла чужая, так чужая и осталась. Она родила моего деда, промаялась еще четыре года, а потом сбежала с первым же проходящим мимо табором. Мне пытались впарить историю о внезапном и страстном романе с цыганом, который ее увез. Но я думаю, что ей просто осточертела нудная крестьянская работа и суровый норов прадеда. Ребенка она бросила, как откупилась. И прадед не стал догонять табор, оставил все как есть. Хоть и мог бы – накостылять провинившимся цыганам или там евреям тогда была народная крестьянская забава. Но прадед честно дождался развода от епархии, женился опять, и новая жена родила ему еще восемь детей. От них пошла моя многочисленная и одинаковая, как кило репчатого лука, родня. <br />А дед получился совершенно сумасшедший. С пятнадцати лет и до полтинника и полугода не сидел на месте. Бабушка за всю их совместную жизнь видела его, наверное, по числу рожденных детей – одиннадцать раз. Тот еще был авантюрист. Белые, красные, зеленые, серо-буро-малиновые. Ссылка, тюрьма, война. Бабы, бабы, бабы. Вулканический темперамент и полная безответственность. Наверное, я бы его любила. Если бы застала живым.<br /><br />И вот вам я, правнучка цыганки. И где, спрашивается, колдовское мое наследство?. Ладошки не искрят, очи не фосфорицируют. Приворота простенького толком сделать не умею. Сны сбываются только в рамках оправданных страхов. Никакого особого дара не оставила мне моя шовихани. Только любовь к ярким украшениям, музыке и лошадям. И раскаленное шило в попе, которое не дает стоять на месте – все время кажется, что где-то будет если не лучше, то по-другому, по-новому, веселее, острее. Тянет меня все время куда-то, как в трубу засасывает. <br />Привет от прабабушки.<br /><br /><div style="text-align:left"><font size="-2"><a href="http://lj.rossia.org/users/karma_amrak/8067.html"><img src="http://lj.rossia.org/numreplies/karma_amrak/8067" border=0 width=26 height=17 alt="number of comments" style="border:0px;" /> <strong>Comments</strong></a></font></div> urn:lj:lj.rossia.org:atom1:karma_amrak:7805 2011-04-08T02:27:00 2011-04-07T22:28:08Z karma_amrak Литературными «неграми» становятся не от хорошей жизни. Ими становятся от неуверенности в себе и тайной склонности к графоманству, непризнанной и стыдной. Когда слова сами по себе сплетаются в нужный узор, будто кто-то водит твоей рукой, и ты летишь – не как вольный сокол, конечно, но как удачно пнутая мышь, и, шевеля в воздухе лапками, думаешь: «Господи, вот же оно – и жизнь, и смысл, и счастье!». А потом падаешь больно, зарываясь носом в чей-то помет, и понимаешь, что все это уже где-то было, кем-то написано, и сто лет как устарело. А это твое умение лихо скроить звонкую, хоть и пустую фразу, сложить где-то слышанные штампы в гладкую мозаику, увешать каркас чужой мысли яркими тряпочками живых картинок – все это никому на самом деле не нужно. Нас было много таких, мы находили подобных себе по запаху, нервическому аромату вечного лузера. Мы писали друг другу длинные и страстные письма, строчили что-то в архаичные бумажные дневники. Нет, мы были не дураки. Мы вполне осознавали, что не имеем ни малейшего шанса быть прочитанными хоть кем-то, кроме пристрастных близких друзей.<br /><br />Но в 98-м году на все эти умения вдруг обнаружился спрос. Запускалась мощная индустрия «мыльных опер». Тут же потребовались сценаристы, интерпретаторы, диалогисты, и прочая пишущая шушара. Нас нанимали целыми взводами, пропускали через мясорубку, а потом безжалостно отсеивали, вышвыривая из проектов без денег и извинений. Стены коридоров государственных телеканалов были облеплены зареванными студентками филфаков. Оставались самые выносливые, резвые на язык и - равнодушные. Те, кому было безразлично, вышвырнут их или нет. Редакторы сколачивали крепкие команды из четырех-пяти человек. И мы, счастливчики, прошедшие бесконечные избиения младенцев под видом обсуждений и собеседований, стрессоустойчивые, циничные, брались за любую порнографию и стряпали из любого дерьма если не конфетку, то, по крайней мере, приличный к дерьму фантик. <br /><br />Наемные авторы, чтоб вы знали - самые бесправные существа в телевизионной иерархии. Сценариста во время съемок не пнет разве что ленивый. Реквизиторы («где я тебе возьму кварцевую пепельницу?»), костюмеры («ну, почему парик, блядь, сиреневый!!), гримеры («ожоги третьей степени, Оля! У меня муж не кормлен, просто шрамом нельзя обойтись?!»). Хорошие режиссеры относились к нам, как к неизбежному злу. Плохие – как к шелудивой собаке, крепко привязанной к забору, которую можно безнаказанно выпороть. <br /><br />Но настоящими людоедами были, конечно, Шеф-Редакторы. Глядя на мелкодрожащего автора с сочувственным презрением, он, или она выпевали привычно интонированными фразами:<br />- Понимаете, все это уже где-то было. Плоско. Избито. Так нельзя работать. Это не наш формат. Ну, ебал он ее на рояле – а дальше что? Где сюжетный поворот? Интрига? Неожиданность? Фантазируйте, чёрт возьми, включите воображение. Знаю, это для вас непросто, но когда-то же надо начинать…- и ассистентке, небрежно, - Катя, она не понимает. Объясни ей, мне пора. <br /><br />И, понаблюдав с полминуты, как агонизирует аффтарская самооценка, Шеф-Редактор вдруг и одаривал беднягу на прощание нежной улыбкой, которая снилась тому в кошмарных снах еще как минимум неделю. <br /><br />После этого гальванизированный труп автора подхватывал Просто Редактор. Он выполнял роль старшины при бестолковых новобранцах. Эдакого «отца родного», который вытирал сопли, разнимал драки и пресекал истерики точно выверенными оплеухами. Конечно, иметь в своем подчинении дюжину ленивых, обидчивых и лживых субъектов – развлечение не для слабонервных.. Но как раз с младшим командным составом мне всегда отчаянно везло.<br />Камиль – мой первый редактор - был великолепен. Безупречный, всегда отутюженный, с безукоризненным маникюром и начищенной обувью, он не только не сошел с ума за те два года, что руководил нами, но даже ни разу не повысил голоса. Я на его месте уже на второй день знакомства уже кромсала бы наши мертвые тела перочинным ножиком, взрыкивая от наслаждения. А он терпел и сохранял при этом аристократическую невозмутимость. <br />Именно он отобрал нас из многих. Летучий наш отряд состоял из четырех человек. Каждый обладал каким-то узконаправленным талантом, но вместе мы могли быстро выдать на гора довольно сносный сценарий (я говорю – сносный, имея в виду нормы конца прошлого века.). <br /><br />Коренастый и жилистый Егоров был «баталист» от бога. Драки у него получались выпуклы и объемны. Наверняка он в юности был не дурак помахаться. Читатель слышал хруст костей, крики и хрипы дерущихся, чувствовал запах пота и крови, и уже на третьей строчке ощущал прилив адреналина, бессознательно играя желваками и сжимая кулаки. При этом Егоров был националист и женоненавистник. Но какой-то… умозрительный, что ли. Всех, кому посчастливилось попасть в поле его личной привязанности, он окружал рыцарским обожанием, не взирая на половую и национальную принадлежность. В первые же дни мы все трое залезли к нему в душу с ногами, и нежились там уютно, не обижаясь на его самцовые припадки, как не обижаются, например, на чей-нибудь псориаз. <br /><br />Маленькая кудрявая Лея была мастером точечных эротических сцен. Стоило героям какого-либо синопсиса попасть ей в руки, как они тут же начинали яростно сношаться в самых неподходящих для этого интерьерах. Мы познакомились с ней не в лучшее время. Она только что развелась со своим мужем, красавцем-кобелем, который начал ей изменять еще в сортире ЗАГСа, а потом, промучив три года, бросил. Лея пребывала в состоянии мрачного отчаяния. От этого ее иногда заносило в сторону, как она утверждала, «радикального феминизма», и тогда в ее текстах появлялись фразы вроде «и он кончил, со стоном извергнув густую жидкость, заменяющую мужчинам мозги». Камиль хладнокровно вычеркивал эти идиотизмы позорными красными чернилами, а сверху привешивал аккуратный и брезгливый знак вопроса. Так грамотный хозяин методично и упорно отучает свою собаку лаять не по делу. Самолюбивая Лея быстро взяла себя в руки и с «радикальным феминизмом» завязала. Но от одной своей привычки так и не смогла отказаться – все время выбирала для романтических соитий героев такие места, где половой акт не мог продолжаться дольше трех минут: ночные эскалаторы, движущиеся лифты, проходные тамбуры поезда, автомобильные эвакуаторы и прочие экстремальные места, чреватые увечьями и невольным вуайеризмом случайных прохожих. Все это, на мой взгляд, свидетельствовало о неизжитой жилищной проблеме и довольно скорбном сексуальном опыте. Но в прекрасных оленьих глазах ее было столько неутолимой печали, что даже я, неотесанная и прямая, как заборный дрын, так и не решилась пройтись по этой теме. К тому же при общей ранимости Лея напоминала изящный сосуд из инопланетного металла, доверху наполненный чистейшей серной кислотой. Колебать этот сосуд без особой надобности никто не решался. Можно было нешуточно ошпариться. <br /><br />Альвар, внебрачный ребенок заезжего финна, двухметровый детина с пятнистым румянцем и косой саженью в плечах, обеспечивал эмоциональный фон. Он умел показать не действие, но – состояние. «Сергей прижался лбом к прохладному оконному стеклу и закурил с третьей попытки, ломая сигареты. Она больше никогда не придет. Он попытался это осмыслить – и не смог…»<br />Как можно закурить, упершись лбом в окно, никого в то время всерьез не интересовало. Даже редактора. Герой страдает? Страдает. По теме? По теме. Берем. Режиссер разберется на месте. <br />Альвар был честным малым. Вместе со своими немудрящими героями он проходил все круги ада. Крепкое крестьянское здоровье позволяло ему такие эксперименты. Попытки объяснить этому славному парню, что идентифицировать себя с персонажем наемному автору так же разрушительно, как для проститутки кончать под каждым клиентом, разбивались о его абсолютное непонимание. Из-за этого он постепенно стал неврастеником. Он отстаивал полюбившихся персонажей с пеной у рта, не позволяя нам подвергнуть их мордобитию, изнасилованию или публичному поношению. Брутальный Егоров горячился и возражал. Обычно, когда заканчивались слова, они дрались. Мы с Леей разнимали их и осторожно напоминали, что все это понарошку, и не стоит так переживать. Успокоившись, Альвар качал большой красивой головой и говорил проникновенно: <br />- Ребята. Мы же плюем в вечность…<br />- Альвик, у тебя мания величия, - отвечала циничная Лея, поглаживая его маленькой ручкой по широкому плечу. <br /><br />Я же, по общему, мнению, была прирожденным диалогистом, и могла сходу разложить на взаимные препирательства что угодно, хоть справочник сантехника. Теперь я знаю, из-за чего это было – стряпать мало-мальски приличное повествование мне тогда было просто нечем и не из чего. Ни опыта, ни ума, ни цепкого глаза, одна только желеобразная инфантильность и опыт долгой поверхностной рефлексии. Просто я хорошо умела говорить сама с собой под разными личинами и о разных вещах.<br />Мы работали с удовольствием. За право увидеть свое корявое, убогое детище в напечатанном или экранизированном виде любой из нас готов был продать душу дьяволу. Хотя мы и писали под чужое имя и не имели никаких авторских прав. Поначалу работа казалась нам синекурой – неделя потного вкалывания и месяц вольного ничегонеделания. Но постепенно начальство стало наращивать темпы и объемы. И, наконец, нам поступило предложение, от которого мы не смогли отказаться под страхом увольнения. <br />Нас торжественно поместили в просторный кабинет с четырьмя компьютерами, двумя диванами и туалетом, приволокли огромный кофейный аппарат и обязались честно носить нам жрачку три раза в день, любую, какую мы захотим. Взамен за 80 часов каждый из нас должен был выдать три книжки уличного формата на три разные темы – любовный роман, детектив и боевик. Физически это было невозможно, мы это знали. Но поскольку рассудительных людей на такую работу не берут, начальство было уверенно, что мы согласимся. И не ошиблось. Мы восприняли это как проверку на вшивость, идиоты. Нас заперли в кабинете в четверг вечером. В понедельник днем должны были выпустить.<br /><br />Мы закатали рукава, и принялись строчить. Благословенная тишина, прерываемая редкими диалогами, царила больше суток. Спать, как вы понимаете, никто из нас не собирался. <br /><br />- Ольк, где у лошади трензель?<br />- Контекст?..<br />- Ну, у мужика конь и он типа «поправил ему трензель, по-хозяйски оглаживая крутую шею».<br />- Трензель у нее во рте. Не выпендривайся, умник. Пиши – «подтянул подпругу.»<br />- Жалко. Такое слово красивое – трензель…<br /><br />…стучат, стучат тугие кнопки клавы, резво бежит строка, сами собой связываются падежи, и герои, если не живые, то хотя бы искусно раскрашенные, суетятся, изображая белковое существование… <br /><br />- Егоров, прием.<br />- Ну?..<br />- Карабин сколько раз стреляет без перезарядки?<br />- Женщина, не трожь святое.<br />- В лоб получишь кружкой. Сколько раз, спрашиваю? <br />- Ну, бери восьмизарядный магазин. Тебе на крупного зверя?<br />- Не знаю. Человек – крупный зверь?<br />- Да ничего себе так. Пиши “Сайга - 308”. До четырехсот метров бьет. <br />- О! Супер! Обожаю тебя, задница. <br /><br />… время покусывает за пятки, как наглый дворовый пес, если не успеем, то вылетим из седла, и останется только смотреть, как другие обгоняют тебя, лежащего в пыли…<br /><br />Лейка. Синоним к слову «озорник». <br />- От шланга слышу. Сорванец, шалопай, баламут, шкодник, пострел, бедокур… баловник еще.<br />- Ну, ты даешь.<br />- Учись, пока жива. <br /><br />… мы знаем, что это невозможно, но все-таки любопытно, на что каждый из нас способен за такое короткое время и в таких условиях, и кто из нас упадет первым?... <br /><br />- Ольк, а у мужика может быть два члена? Действующих, в смысле…<br />- Последний раз такое было в цирке уродов в конце 19го века. Тебе зачем? <br />- Да так… Навеяло… Или лучше сиамские близнецы…<br /><br />Так мы ворковали, сколько хватало сил. Но к утру третьего дня каждый из нас почувствовал, что шиза подобралась близко и сторожит под дверью. Мозг сбоил, выдавая банальные галлюцинации за продукт логического мышления. Герои путались, вторгаясь в чужие сюжеты. И тогда мы перешли на разговорный мат. Это спасло остатки нашего разума. Разделившись на пары, мы гнали текст, как совковый завод – «пятилетку» в три года. Один из пары помнил имена героев и эмоциональный окрас сюжета, а второй прорисовывал действия персонажей шаг за шагом. Первый, как правило, сидел за компом, а второй пристраивался, где мог, на подоконнике, диване, стуле или даже подставке для цветов. Чем неудобнее – тем лучше, дольше не заснешь. <br />Лея возлежала на заплеванном полу, подстелив под себя газетку и, опершись на локоть, говорила ровно, без выражения:<br />- И этот обмудыш подходит к ней, мол, че за херня? А блядь эта ему – Серый, я не при делах. Я от тебя залетела, еще когда мы в пещерах еблись. А потом тебя типа пристрелили, и я подумала – бабло где взять? Ну, и легла под этого пиздобола, а что делать.<br /><br />«Ты убила нашу любовь!», - строчил Егоров, выпуча красные от недосыпа глаза, - Я выжил только потому, что думал - ты ждешь меня. А ты отдалась человеку, который погубил мою жизнь! Я не смогу простить теб.!<br />- Сережа, родной! Я думала, ты погиб. Я хотела сохранить нашего сына… Подумай, что я могла сделать?! <br />- Да что угодно, только не то, что сделала. И с чего ты взяла, что это мой сын?<br />- Как ты можешь, Сережа? Вспомни тот вечер в пещере на берегу моря! Я отдавалась тебе, как никому другому. Это твой сын, не оскорбляй меня недоверием!»<br /><br />Так мы провели последнюю ночь, которую потом никто не мог вспомнить в подробностях. Но мы успели. Двенадцать книжек по восемьдесят страниц каждая были закончены, проверены и сданы на милость редактора. Никто не сошел с дистанции, до финиша мы все добрались в сознании и относительно трезвой памяти. Конечный продукт имел устрашающую форму и содержание. Все наши подсознательные кошмары и тайные желания, почуяв, что сдерживающая граница от бессонницы и немыслимого количества кофе истончилась и трещит по швам, вырвались наружу с гиканьем и разбойничьим посвистом. Хулиганы мочили в подворотнях невинных бабушек, вожделея их пенсии. Юные ведьмы, горячо флиртуя, опаивали честных следователей афродизиаками. Геи, лесбиянки и трансвеститы, самозародившись из канализационной пены, соблазняли добропорядочных граждан прямо на улицах Питера и Москвы. Безумные гении духовно гнили в КГБешных психушках. Чеченские боевики трахали проституток на остывающих телах мирного населения. <br />Камиль читал все это, невозмутимо перекидывая страницы, и только в самых забористых местах нервно поддергивал белоснежные манжеты из-под рукава вишневого пуловера. Но мы этого уже не видели. Мы спали, повалившись кое-как на прохладный кожаный диван. Альвар уткнулся носом мне в бюст, уютно примостившись на нем горячей щекой. Лея пристроилась на моем бедре, по-детски обняв за коленку. Егоров, как атлант, удерживал всю эту сложную конструкцию от падения, подпирая меня плечом. <br /><br />… Деньги нам выдали в тот же день. Умопомрачительную по тем временам сумму. Мы вышли на улицу, были московские летние сумерки, только что прошел дождь. Никогда ни до, ни после, я не чувствовала себя такой свободной и счастливой. Мы, как четверо придурков, только что выпущенных из тюрьмы, стояли у выхода и принюхивались к этой родной для каждого горожанина смеси бензола и озона. Мы разбрелись, не попрощавшись и не заметив этого, по своим троллейбусам.<br /><br />В троллейбусе, пристроившись у окна, я нашарила на дне рюкзака томик Чехова «кватро», и открыла. Просто чтобы отдохнуть. Лучше бы я этого не делала, честное слово. Я читала и чувствовала многое и сложное. Свежий запах осенних яблок, старого дерева и мокрой травы, и то глубокое беспросветное ощущение собственной никчемности и бесталанности, с которым придется и жить, и любить, и умирать. <br /><br />И конечно – а как же?:<br />- Девушка, вам плохо?<br />- Спасибо. Мне хорошо. <br />- Вы же плачете. Вам помочь?<br />- Я сама, спасибо… Я справлюсь.<br /><br /><div style="text-align:left"><font size="-2"><a href="http://lj.rossia.org/users/karma_amrak/7805.html"><img src="http://lj.rossia.org/numreplies/karma_amrak/7805" border=0 width=26 height=17 alt="number of comments" style="border:0px;" /> <strong>Comments</strong></a></font></div> urn:lj:lj.rossia.org:atom1:karma_amrak:7478 2011-04-08T02:26:00 2011-04-07T22:27:04Z karma_amrak О том, как надо просить у жизни счастья. Так вот, счастья надо просить так, как одесский беспризорник милостыню:<br />- Гражданочка, дайте пятачок. А не то плюну вам в физиономию, а у меня сифилис…<br />Анатолий Мариенгоф «Роман без вранья».<br /><br /><br />Я, как человек интеллектуально неразвитый, бываю подвержена внезапным приступам жалости. Бессмысленной, конечно, как почти всякая жалость. Но чертовски приятной. Милое это дело - отыскать какого-нибудь Иова на гноище, радостно, с псалмами и плясками отмыть, накормить, причесать, дать медицински обусловленную оплеуху, чтоб не расслаблялся, и чувствовать себя при этом если не богом, то уж небожителем всяко. <br />Как-то на Кипре возле своего отеля обнаружила я кошачье семейство – шестеро разномастных котят с матерью обосновались в куче картонных коробок за кухней. Котятам было не больше двух месяцев. Я немедленно умилилась и сразу же после завтрака, стащив со стола полкило ветчины, примчалась облагодетельствовать мохнатую мелочь.<br /><br />Рыжая их мамаша, одноглазая поджарая амазонка с провисшим от бесконечных беременностей брюхом, спрыгнула с крышки мусорного бака и отошла в сторону, не переставая пристально за мной наблюдать. <br />Я протянула ей кусок колбасы, свежей, сочной, источающий, должно быть, головокружительный аромат. Она презрительно прищурила зеленый бандитский глаз, и слегка отвернув костлявую морду, посмотрела сквозь меня.<br /><br />Весь ее напряженно-независимый вид говорил: «Ты можешь накормить моих детей. Но ко мне не подходи. Знаю я вас.»<br />Она-то все понимала. Самоутверждайся, прямоходящее, раз уж приспичило. Но я за тобой слежу и если что – пожалеешь. <br /><br />Выводок ее, тем временем, поводя пуговичными носами, потихоньку стал выбираться из-под мусора. <br /><br />Я была гуманной судьбой, с полными руками доброй халявы и пусть наивным, но твердым намерением накормить всех поровну. Но шестеро голодных помоечных оливеров твистов каждый по-своему распорядились нежданной радостью. <br /><br />На второй день я уже знала их всех в лицо, по цветам и повадкам. <br /><br />…В глубине картонного лабиринта, еле различимая, сидела белая парочка тишайших. Эти шерочка с машерочкой за семь дней так ни разу и не выглянули из-под картонки. Свой законный кусок они честно делили пополам и съедали медленно, растягивая удовольствие, не прося добавки и не надеясь на нее. Я старалась класть еду поближе к их сонным мордочкам, но и лишнего не давала. Бессмысленно. Все равно отнимет кто порезвее.<br /><br />…«Порезвее» были два черно-белых разбойника, сытых, гладких и нахальных. Они сражалась за каждый лишний кусок бок о бок, стратегически прикрывая друг друга при отходе. Оттащив добытое в угол, они каждый раз соблюдали один и тот же ритуал – первый ел, второй охранял, шипя и скаля молочные клыки, потом наоборот. Они никогда ничего не делили между собой, но в семействе наводили такой беспредел, что, в конце концов, мне пришлось отсадить их в отдельную коробку и кормить поровну с остальными, что их несказанно возмущало. Все время, оставшееся от трапезы, они посвящали тому, чтобы раскачать и опрокинуть ящик. Опрокинувши, вгрызались, урча, в мои сандалии, не испытывая ко мне не то что благодарности, но даже элементарного страха божьего. В результате калорий они получали не многим больше, чем было им положено, но при этом жили яркой авантюрной жизнью, с боями и песнями. <br /><br />…Тощий черепахового цвета котенок судорожно цеплялся за картонную изгородь, вопил, не переставая, и дрался насмерть с любым приблизившимся объектом так, словно хотел дорого продать свою единственную жизнь. Я придержала его за шкирку и попыталась впихнуть манну небесную прямо в крошечную пасть. Он выплюнул мою благотворительность и со свирепым мявом вцепился прямо в палец. Что, думаю, за черт. Пригляделась.<br />Парень был слеп. Коньюктивит съел его маленькие глаза, видимо, уже давно. Он боялся всех и всего, даже собственных братьев и сестер, а нежданная кормежка, наверное, казалась ему либо насмешкой, либо жестоким обманом четырех оставшихся чувств.<br />Мне так и не удалось его толком накормить. Потому что как же накормить голодного, если он не верит, что его хотят накормить?<br /><br />…Палевый с рыжими разводами мальчишка сидел на кирпичной стене, огораживающей мусорные контейнеры, и с великолепным пренебрежением поглядывал на всю эту плебейскую возню. Есть ему хотелось не меньше других, это было заметно по тому, как нервно подрагивал острый хвост, но кроме этого бессознательного движения он ничем себя не выдал. Я оторвала маленький кусочек и кинула ему через головы остальных. Рыжий неожиданно ловко подпрыгнул, растопырив толстые лапы, и схватив кусок зубами, сожрал его, по-моему, еще в полете. После чего посмотрел на меня вызывающе, разве что не подмигнул, мол, каково? Красиво, подумала я, а большой поймаешь? <br />Поймал. И еще поймал. И еще, с каждым разом добавляя к прыжку какие-то особенные кульбиты. Вращал хвостом. Приземлялся набок. Переворачивался через голову. Я с трудом удерживалась от аплодисментов, пока до меня не дошло, что я повелась как дитя и скормила этому баловню почти все, что осталось. <br />«Ты меня обставил, - подумала я, - Молодец». <br />«Заходи еще, - подумал он, - Колбасу не забудь». Спрыгнул с кирпичной стены и пошел, весь из себя автономный, в сторону моря. Обаять пляжных бездельников. Этот не пропадет нигде и никогда, и со временем будет усыновлен какой-нибудь пожилой влюбленной в него англичанкой. <br /><br />Вот так же приходил ко мне потрепанный фатум с заплечным мешком, полным сюрпризов, щелкал перед носом пальцами: «Але, гараж! Ориентируйся. Смотри сколько всего, бери, что хочешь. Что ж ты уворачиваешься, стой ровно, дай, помогу. Да держи ты чучело, все из рук падает…» <br />Ну. У меня же характер, принципы, по-зи-ция. Мертвая, бетонная точка сборки. Буду раскачивать коробку до морской болезни, роковой борец с тенями. Умру, но из-под картонки не вылезу. Потому что я так считаю. У меня такое мировоззрение. И вообще, этого не может быть, потому что как же столько добра - и все мне, и ни за что? <br /><br />Я глубоко сочувствую судьбе. Репутация у нее неважная, и сука-то она, и неверная, и изменчивая. А между тем редко кто смотрит ей прямо в лицо и принимает от нее именно столько, сколько она действительно хочет дать. Из страха. Из упрямства. Из каприза. Из боязни<br />выпустить из рук то, что уже есть, чтобы взять новое, неизведанное, вкусно пахнущее – а вдруг продешевишь, не дай бог! А вдруг?! И тогда она отдает наше – другим. <br />Тем, кто смотрит, кто идет, кто берет. <br />А пенять не на кого, кроме как на себя.<br />Имейте ввиду.<br /><br /><div style="text-align:left"><font size="-2"><a href="http://lj.rossia.org/users/karma_amrak/7478.html"><img src="http://lj.rossia.org/numreplies/karma_amrak/7478" border=0 width=26 height=17 alt="number of comments" style="border:0px;" /> <strong>Comments</strong></a></font></div> urn:lj:lj.rossia.org:atom1:karma_amrak:7218 2011-04-08T02:25:00 2011-04-07T22:25:24Z karma_amrak Влюбляюсь я обычно так же стремительно и с тем же результатом, с каким потерявший управление танк въезжает в бетонную стену. Грохот, пыль, стоны. Крики «как ты могла?!» из-под обломков. Покалечены все в радиусе десяти метров от эпицентра. А я, невредимая, сижу в танковой башне и страстно предаюсь самоуничижению. <br />Это кульминация. А перед этим бывает увертюра с литаврами. Организм у меня очень разборчивый, по всем статьям гораздо более нравственный, чем я сама. Поэтому когда примерно раз в шесть лет он заявляет «хочу!!» и указывает пальчиком – кого, то сопротивление бывает равносильно самовредительству. <br />С моей противоречивой внешностью победа никогда не давалась мне легко. Пришлось накачать некоторую харизму, нужное выпятить, ненужное втянуть и закамуфлировать по возможности. <br />Интеллект в период влюбленности, как известно, уходит в долгосрочный отпуск за свой счет. Мой – не исключение. Уходит и забирает с собой целый мешок всякой всячины, все эти общечеловеческие погремушки – морально-аморально, красиво-некрасиво, все эти ойчтожепослеэтогобудет и какжеобомнеподумаютлюди. От этого я становлюсь необыкновенно уверена в себе. Я знаю как надо, когда надо и с кем надо, а любые препятствия, зазевавшиеся на моем пути, давлю, не глядя. И если я зафиксировала цель, вывернуться из-под меня практически невозможно.<br /><br />Становясь на тропу охоты, вооружаюсь только тем, что я есть, лишнего с собой не беру, чтобы идти налегке. Добыча тем временем мирно пасется на опушке, прядая чуткими ушами, жуя травку и ничего не подозревая.<br /><br />Главное, выйти из укрытия так, чтобы вожделенная зверушка приняла тебя поначалу за деталь пейзажа. Потом очень аккуратно, чтобы не спугнуть, перейти из категории просто детали пейзажа в категорию интересной детали пейзажа. Это нелегко и требует ювелирной осторожности. Именно на этом этапе очень многие неопытные ловцы остаются без добычи. Одно неверное движение, грубость, глупость или бестактность – и только кусты покачиваются, да слышится треск валежника.<br />Поэтому я подхожу издалека и как бы вообще иду по своим делам. Через какое-то время, когда зверь делает два-три неуверенных шага в мою сторону, чтобы просто принюхаться, можно двигать собой. <br /><br />О! Это решающий момент. Я распускаю перья. Пою. Танцую. Льщу. Тонко уязвляю. Разливаюсь соловьем. Молчу сочувственно. Интимно шевелю бедром. Как бы ненароком роняю вишенку в декольте. Всем телом подпираю скособоченную самооценку – ты можешь! Ты лучший! И все искренне, умно, а главное – ненавязчиво и вовремя, на одной только мозжечковой энергии, потому что интуиция моя в это время стоит дыбом, как шерсть на волчьем загривке, ловит едва заметные флюиды, чует дыхание и бога, и черта. <br /><br />И вот, зверушка подбирается все ближе и ближе, подергивая влажным носом, радуется, когда ты приходишь, быстро и нервно хватает еду с руки. Теперь любопытная деталь пейзажа становится для нее деталью необходимой. <br />Некоторые юные и горячие ловцы уверены, что именно в этот момент как раз и следует набрасывать сеть или затягивать лассо. Иные так просто сами прыгают из засады, не выдержав нервного напряжения. Это распространенное стратегическое заблуждение, в которое я не рекомендую впадать. Во-первых, очень легко промахнуться, а во вторых, водить потом добычу на аркане и вечно опасаться побега хлопотно и утомительно. <br />Свободу выбора, между прочим, никто не отменял. Лучше всего неожиданно и без предупреждения исчезнуть из поля зрения. Осиротить привычный ландшафт. Дать время на осознание того, что именно вот эта деталь теперь важнее и нужнее любого пейзажа. И если добыча не начнет метаться в поисках – можно считать охоту проваленной, сворачивать лагерь и уходить восвояси. Проигрывать, как известно, тоже нужно уметь.<br />Так случается, но не часто. Чаще взмыленная зверушка, оскальзываясь на камнях и путаясь рожками в ветках, сама находит ловца и поселяется рядом, считая это своей доброй волей. И никаких сетей. Никаких, заметьте, арканов. <br /><br />Предваряя возмущенные вопли, скажу - нет, это все не от комплекса неполноценности. Нет, гнусная манипуляция здесь не при чем. Эта древняя игра вообще не отменяет ни любви, ни человеческих искренних отношений. Да, это парадокс. А что делать. <br /><br />Но, допустим, охота удалась и можно расслабиться. Позволить себе блаженство. <br />Обожаемая добыча принадлежит только мне, смотрит влюбленно, бормочет нежно, делает приятно. Делает, как умеет, сообразно своим представлениям о любви. Я отвечаю тем же, поддерживая отношения в относительной гармонии. Тут-то и начинается самое интересное. Вдруг через какое-то время я начинаю капризничать. Не могу удержаться. То мне не так и это мне не эдак. Требования становятся противоречивы и меняются по пять раз на дню. Я сама не знаю, чего мне нужно, а несчастный объект моей влюбленности вообще что-либо перестает понимать. Мне начинает казаться, что это он виноват в том, что я несчастна. Ему начинает казаться, что я припадочная истеричка. Мы оба неправы, но в воздухе уже пульсируют шаровые молнии, и пованивает озоном.<br /><br />А я смотрю на него, на этот объект, лично мною выстраданный и выбранный из многих, и отчаянно борюсь с желанием взять его за шкирку, встряхнуть так, чтоб хрустнул позвоночник и прошипеть нежно прямо в ухо: “Слышь, ты, возлюбленный. Я все еще горячая и живая. Не видишь, что ли, мне мало. Мне нужно больше. Больше всего того, что ты можешь дать. Накорми меня, а то ведь сдохну с голоду рядом с тобой.» К сожалению, все мои интересы, волнения и страсти обычно замкнуты на одного человека. Практичная дамская раздробленность в этом вопросе мне несвойственна. Иногда я об этом жалею. <br />Возлюбленные, кстати, мне попадаются все непростые, с наворотами и тараканами, расписанными под хохлому. А чем сложнее человечек, тем менее склонен он к абсолютной преданности и самопожертвованию, хотя бы даже и в пользу единственной и любимой. Сложная личность интуитивно чувствует, что эта густая душевная кровь, креативная энергия может еще пригодится так или иначе, и придерживает ее в себе до последнего, дозируя скупо и расчетливо. Самодостаточность требует строго замкнутой циркуляции. А мне всегда было нужно все до капли, и каждый день. Откуда, спрашивается, взять. Самому не хватает. <br /><br />И вот мои субтильные и интеллигентные возлюбленные начинают меня бояться. Ничего удивительного. Когда на твоих глазах домашняя кошечка оборачивается осатаневшим драконом, лязгающим и огнедышащим, любой наложит в штаны. Я угадываю это по опасливому выражению лица и конвульсивному движению головой назад и в бок, как будто от меня все время ожидают внезапного удара в лицо. Видя такое дело, я втягиваю когти, грустнею, бледнею и пытаюсь испрашивать совета у тех, кого считаю умнее себя. <br /><br />- Женщина, - говорят мне эти компетентные товарищи, - не волнуйтесь. Это у вас конверсивный невроз на почве глубокой инфантильности, обусловленной детской травмой средней тяжести. Выйдите, наконец, за пределы своего эго, и все устаканится. Всего-то.<br /><br />Я-то не волнуюсь. Я вообще могу усвистать от своего эго так далеко, как некоторым и не снилось. Эта редкая моя способность составила мне репутацию человека мягкосердечного, отзывчивого, филантропа и альтруиста. Но это бессовестная ложь и тщательно наведенный морок. А правда в том, что чем дальше я от своего эго, тем несчастней. Данность такая, неискоренимая. <br />На самом деле, я абсолютный, сферический эгоцентрик. Гладкий и цельный, как стеклянный шарик. Люблю, чтобы все было по-моему и никак иначе. Любой компромисс мне жмет, трет и режет под мышками. Если вселенная недостаточно резво вращается вокруг меня, я беспокоюсь. Я не понимаю теории двух половинок и практику сложной системы взаимных уступок. Счастье – это когда меня греют в ладонях, бережно протирают замшевой тряпочкой, хранят в бархатной коробочке, любуясь на досуге радужными переливами, которые никогда не повторяются. Так выглядит любовь в моем исполнении - я с тобой, во мне много всякого любопытного, и оно твое, смотри, радуйся, но большего не требуй. <br />А переделывать меня, боюсь, поздно. Разве что разбить на сотню осколков и смести в совочек. <br /><br />Бывшие мои, дорогие мои брошенные и бросившие меня. Если я кому из вас говорила, что люблю – так это была чистая правда, не заморачивайтесь. И вообще, никто из вас ни в чем не виноват, если вдруг что-нибудь похожее придет в голову – плюньте и валите все на меня. Я – шарик, ко мне все равно ничего не липнет.<br /><br /><div style="text-align:left"><font size="-2"><a href="http://lj.rossia.org/users/karma_amrak/7218.html"><img src="http://lj.rossia.org/numreplies/karma_amrak/7218" border=0 width=26 height=17 alt="number of comments" style="border:0px;" /> <strong>Comments</strong></a></font></div> urn:lj:lj.rossia.org:atom1:karma_amrak:7005 2011-04-08T02:20:00 2011-04-07T22:20:40Z karma_amrak …Ижевский поезд, брутальный плацкарт транзитом через Москву. Примерно через сорок минут после того, как затихли пьяные маты, с верхних боковушек начали падать мужики. Один за другим. Молча, с войлочным стуком, как яблоки по осени. Полежат, потом встанут на четвереньки – и обратно на полку лезут. И опять падают. Первые два часа я, грешным делом, нервничала. А потом подумала – что-то в этом есть. Какой-то знакомый ритм, что ли. Бух-хсс-блямсблямс-хррррр. Бух-хсс-блямсблямс-ик-хррррр… <br />Слушала, слушала - так и заснула. <br /><br />…Шесть утра, вагон метро. Лет пятнадцать езжу, а рассветные типажи почти не изменились. <br />Загулявшая парочка, трогательно, вповалку спящая друг на друге. <br />Умотанная в хлам тетка с ночной смены. <br />Само собой, классический алкаш. <br />Проститутка с лицом размазанным, как поплывшая восковая маска. <br />Бабулька с кошелкой, из которой торчит рассада. <br />Человек с баулом – пассажир с ночного поезда (я, как всегда). <br />Суровый гражданин (гражданка), свежий, наглаженный, бодрый. Смотрит на всех с осуждением. Все на него – с отвращением. Еще и зарядку, небось, с утра делал, ссуко. С обтира-а-анием. Гадость какая.<br />Относительно интеллигентный мужик средней помятости – едет домой после драматического свидания «а вот и муж приехал из командировки». <br />Дамочка «за тридцать» со сбившейся прической и морщинами, прорисованными безграмотным макияжем - свидание а-ля «не ломайся, детка, сама-сама, пока стоит». <br /><br /><br />И все-таки нюансы. Проститутки теперь разнополы, а парочки часто – наоборот. В руках у всех непременное пиво. Алкаш уже не просто алкаш, а – бомж, колоритный и ароматный. «Дамочка» и проститутка теперь практически два родственных подвида, только проститутка выглядит уверенней и не так заревана. Помятый джентльмен полысел, истрепался, да ко всему еще и заметно пьян. И только бодрый гражданин (гражданка) никуда не делся, никак не изменился, и даже отглаженный костюмчик на нем, похоже, все тот же. <br /><br />Помню, была у меня в приятелях семья одна. Познакомились они в субботу в шесть утра, в таком вот вагоне. Ее выгнал обожаемый любовник, потому что любил спать один, его – обожаемая любовница – нервничала, что муж может случайно приехать внеурочно. От стрессу и он, и она так вцепились друг в друга, что вот уже восемь лет никак расцепиться не могут. <br />Не знаю, к чему это я. <br />Рассветов не люблю, вот что.<br /><br /><div style="text-align:left"><font size="-2"><a href="http://lj.rossia.org/users/karma_amrak/7005.html"><img src="http://lj.rossia.org/numreplies/karma_amrak/7005" border=0 width=26 height=17 alt="number of comments" style="border:0px;" /> <strong>Comments</strong></a></font></div> urn:lj:lj.rossia.org:atom1:karma_amrak:6887 2011-04-08T02:19:00 2011-04-07T22:19:56Z karma_amrak После бурного осеннего строительства рядом с домом осталась большая яма с водой. Импровизированное озерцо, которому, я думаю, питерские дожди высохнуть не дадут никогда. И вот недавно там поселилось трогательное семейство – селезень с уткой. Неразлучные - даже летают, и то вместе. Безбашенные - шипят на людей, гоняют ворон, котов, офигевших от такой наглости, треплют, за что поймают. Так и живут, отвоевывая свое личное пространство, урбанистические и независимые. <br />Но в озерце этом, хоть и отдельном со всеми удобствами, и без соседей, а жрать, тем не менее, категорически нечего. Поэтому супруги каждую ночь вылезают из воды и топают на близлежащий любовно выстриженный газон – пощипать травы. <br />Мы с собакой обычно встречаем их, возвращаясь с прогулки. Они проходят в десяти сантиметрах от изумленной собакиной морды, он впереди, она чуть за ним, деловито перекрякиваются, солидные и невозмутимые. <br />Ужасно хочется снять перед ними шляпу и слегка эдак, с достоинством, поклониться, изнемогая от вежливости.<br /><br /><div style="text-align:left"><font size="-2"><a href="http://lj.rossia.org/users/karma_amrak/6887.html"><img src="http://lj.rossia.org/numreplies/karma_amrak/6887" border=0 width=26 height=17 alt="number of comments" style="border:0px;" /> <strong>Comments</strong></a></font></div> urn:lj:lj.rossia.org:atom1:karma_amrak:6550 2011-04-08T02:18:00 2011-04-07T22:19:02Z karma_amrak Стоило впервые за пять лет зайти в Макдональдс, как немедленно нарвалась.<br /><br />В туалете перед зеркалом, держась обеими руками за сушилку, стояла юная совсем девочка лет семнадцати. Тонкая, рыжая, белокожая и совершенно пьяная. Просторная тельняшка, растянутая явно чьим-то посторонним брюхом, кокетливо опадала с правого плеча, обнажая нежную ямку под суставом. Джинсы, изгвазданные, валялись на полу, а девочка, отлипая время от времени от спасительной сушилки, пыталась проделать невозможное – переодеть порванные в хлам колготки на целые. Честно скажу – и в трезвом виде это бывает непросто, но эта миссия была вообще невыполнима, с первого взгляда видно. <br /><br />Тут девочка вскинула голову, едва при этом не упав, и уставилась на меня прозрачными глазами. По младенческому личику, стирая веснушки, разливался роскошный радужный бланш. Фея разлепила потрескавшиеся губы и проговорила, тщательно подбирая слова:<br /><br />- Де…де-уш-ка… - гулкий глоток, - а у вас нету… - набрав в грудь воздуху, с разбегу, - та…анального крема? <br /><br />Странным образом именно сегодня он у меня был. А в глазах у девочки, как вода в пруду, стояла непоколебимая вера, что грамотный макияж решит все ее проблемы, включая вестибулярные. Против такого чистого и незамутненного чувства не попрешь. И вот я, вся в мехах и шифоне, беру этого падшего ангела под мышки, прислоняю к кафельной стенке и горстями размазываю по блаженной физиономии вожделенную субстанцию. <br />Такой благодарный взгляд я видела только у запаршивевших собак, нежданно накормленных и вымытых противоблошиным шампунем. <br /><br />Потом я придержала колготочное отверстие, чтобы она, наконец, смогла попасть в него ногой. И, сопровождаемая ее признательным мычанием, пошла себе восвояси. Думая при этом всякую печальную гадость. Кто ее и где, интересно, так обработал? Или почему она так обработала себя сама? И ради чего или кого эта почти еще нимфетка из последних сил пытается, не побоюсь этого слова, выглядеть? <br /><br />Думала минут десять. Увлеклась. Вариантов пять вероятных подобрала. От «тяжелое детство, бомба в коляске» до «ребенок нажрался, чтобы было веселее». <br />Жаль ее не было. Было холодно и любопытно.<br /><br /><div style="text-align:left"><font size="-2"><a href="http://lj.rossia.org/users/karma_amrak/6550.html"><img src="http://lj.rossia.org/numreplies/karma_amrak/6550" border=0 width=26 height=17 alt="number of comments" style="border:0px;" /> <strong>Comments</strong></a></font></div> urn:lj:lj.rossia.org:atom1:karma_amrak:6251 2011-04-08T02:17:00 2011-04-07T22:18:32Z karma_amrak Захотелось мне тут припасть, что называется, к истокам. И потому взяла я книжку Эдуарда нашего Лимонова, а в уши воткнула Умку с ее бессменным «Броневичком». <br /><br />Кайф не замедлил быть. Будто бы хлопнула я в теплой компании стопку золотой текилы, слизала соль и перец с ладони - а ладонь пахнет табачным дымом, и сижу, посасывая лимончик, слушая, как шумит в ушах пьяная моя ошалевшая кровь. И хорошо мне, сибаритке и тунеядке, до невозможности. <br /><br />Жена лорда, гостья из Лондона, вчера мне комплимент сделала. «Какие у вас сапоги красивые». Хотел я в ответ сказать: «Какая у вас рожа ничтожная. И у вашей королевы тоже». Но смолчал. Не буду, думаю, зря обижать. Что она обо мне знает! <br /><br />Всю жизнь любила хулиганов-авантюристов. Иногда будущих. Часто бывших. Пару раз – настоящих, а с возрастом стала ценить литературных. Способность от души, не взирая на последствия, талантливо харкнуть в плоскую рожу правильного большинства всегда вызывала во мне острую эротическую судорогу. Комплекс домашней барышни, что поделаешь. Непременно мне было нужно, чтобы от человека попахивало подворотней – подвалом, мочой, кровавой дракой, портвейном номер тридцать три, брутальным небезопасным сексом на железной решетке ограды. Этот аромат, если уж он был, в последствии никакими труссардями не зальешь. Я чую его издалека и ведусь, как собака на запах богатого аминокислотами говна. <br /><br />… Стою у окна, руки в карманах, и говорю себе: «Что? Противно? Пусто? А на хуя мастурбировал?!...»<br /><br />Они делали когда-то за меня все, что я сама боялась сделать. За меня, трусоватую, избалованную, капризную и рыхлую, они – отчаянные, злые, грязные и ранимые. Они любили меня слушать, я любила за ними наблюдать. Отличный бартер, за который я сейчас сказала бы спасибо, да уже почти некому.<br /><br />Я приятен с виду, но ядовит. Интересен, но ядовит. Таких, как я, стрелять нужно, чтобы яд не разливали. Государства, они правы, даже поздно они это делают, нужно заранее отстреливать способных к разрушению. Бешеная собака я. <br /><br />Не знаю, какой он революционер. Не знаю. Но как писатель – хорош, сволочь.<br /><br /><br />…Умку же я первый раз услышала очень давно и случайно, еще когда никакого Броневичка при ней не было и в помине, и только через пару лет после этого узнала кто она и как ее зовут. Был девяносто четвертый, может, девяносто пятый год. Шла я по Старому Арбату, деревянная от водки и тупого непреходящего отвращения к себе. Я тогда работала в офисе и не то чтобы не любила эту свою работу, она-то тут, бедняга, не при чем, а просто как будто под кожей у меня был шерстяной колючий свитер, и меня приговорили носить его днем и ночью, не снимая. От этого мне все время казалось, что я вот-вот сойду с ума. Но не сходила, потому что крепкий и древний крестьянский предрассудок, вытравленный поперек подсознания каленым железом, гласил, что сумасшествие – это срамно, примерно как обкакаться публично. Нельзя. Родне будет стыдно. Эта немудрящая мысль держала меня за волосы у самого края, как Афина Ахиллеса. Правда, от этого мне не становилось веселее.<br /><br />А на Арбате тогда много и беспорядочно пели. Живописно прикинутые хипари голосили что-то психоделическое из БГ под дребезжащие маленькие барабаны. Пьяные пролетарии, в количестве, неприличном на один квадратный метр, изукрашенные фингалами и татуировками, хрипели Цоя. Пели Высоцкого, Никитиных, Мищуков, Ивасей. Окуджаву, Матвееву, Кима. Мрачные всклокоченные маргиналы, страстно рыча, изображали ДДТ и «Коррозию металла». Кое-кто мужественно пел что-то свое, но это «свое» отличалось от всего вышеозначенного только отсутствием таланта, и было чем-то вроде эмоционального плагиата. <br />В целом Арбат полнился ровным смутным гулом, как улей с майским пчелиным роем, я кружилась часами, прислоняясь то к одной, то к другой кучке самозабвенно воющих, и успокаивалась, успокаивалась понемногу.<br /><br />И тут я услышала прозрачный, стеклянно хрупкий голос. Не голос даже – голосок, вроде как голодный, но гордый эльфийский беспризорник вздумал подзаработать себе на цветочную пыльцу - и запел. Голос нес какую-то простецкую околесицу, и, тем не менее, взял меня за ухо и мягко, но настойчиво притянул ближе, послушать. <br /><br />Я. Я изменила себе! Я. Я изменила себе! Я изменила себе - с тобо-о-й…<br /><br />Подошла, смотрю – топчется, обняв гитару, посередине импровизированного человеческого круга очень интересное существо. Глаза закрыты, зажмурены даже, улыбается распахнуто, по-детски не стесняясь выпавшего зуба, и поет, поет, будто собирается душу выплеснуть вместе с песней на стильную арбатскую брусчатку. <br /><br />Что мне делать в этом мире, который так хочет меня? <br />Что мне делать в этом мире – о, Господи, дай мне огня!! <br /><br />«Живое, - изумилась я, - надо же». И вдруг расплакалась. Настолько «вдруг», что даже схватилась за лицо – проверить, не померещилось ли. Не померещилось. Ревела белугой. Долго ревела, пока не обнаружила, что стою, одинешенька, посередине улицы, все разошлись, и вокруг медленно, один за другим, зажигаются желто-розовые шары фонарей. <br /><br />Я так и не поняла, что это там у меня так бурно срезонировало тогда, но запечатление случилось и с тех пор, едва только ее услышу, нет, слава богу, не рыдаю, но ощущаю странную какую-то покалывающую нежность. Если бы то, что она поет, имело бы хоть какую-нибудь плотскость, я бы погладила это или накормила, но раз оно так, как есть, то я просто ощущаю его время от времени, когда могу себе позволить. <br /><br />Понятно, что быть поклонницей я не умею. Для этого нужна какая-то особая отчаянная преданность, на которую я, в силу запущенного эгоцентризма, не способна. Но вот так присесть на камушек, задрать голову и смотреть, как летят эти «прекрасные, белые птицы», вольные, смелые – всегда нравилось. Сидишь, бывало, и думаешь, вот ведь, и брюхо, наверное, с голодухи у них подводит, и мозоли на крыльях с кулак величиной, и вши куриные, может быть, под перьями их грызут – а как красиво летят. По-другому, видно, и не умеют. <br /><br />Мне-то что, в конце концов. Я убежденный Гадкий Утенок. Мне даже в детстве казалось, что Ганс Христиан Андерсен был соврамши, чтобы не расстраивать детишек на ночь, и серый уродец так и остался жить в своей норе на берегу озера надменным отшельником. Лебеди прилетали и улетали, он вырос, возмужал и свирепо гонял их, считая озеро своей законной территорией и не испытывая уже никакого трепета перед их красотой и величием. И только когда они взлетали, делая прощальный круг и укоризненно вскрикивая, он собирал оставшиеся на воде белые перья и аккуратно складывал их в дальнем углу пещеры, чтобы смотреть на них ледяными зимними вечерами. <br />Просто так. <br />Чтобы не одичать.<br /><br /><div style="text-align:left"><font size="-2"><a href="http://lj.rossia.org/users/karma_amrak/6251.html"><img src="http://lj.rossia.org/numreplies/karma_amrak/6251" border=0 width=26 height=17 alt="number of comments" style="border:0px;" /> <strong>Comments</strong></a></font></div> urn:lj:lj.rossia.org:atom1:karma_amrak:5911 2011-04-08T02:16:00 2011-04-07T22:16:42Z karma_amrak Ночью случился у меня припадок. До зарезу вдруг приспичило вспомнить, как называется пятый простейший стихотворный размер силлабо-тонической нашей системы стихосложения. Первые четыре лежали на ладошке смирно, как зайки – ямб, хорей, амфибрахий, анапест. А пятый, сволочь, завалился за какую-то стреху на моем захламленном чердаке – и потерялся. Самое подлое, что я даже могла его напеть. «Ви/хривра/ждеб/ные/ве/ютнад/на/ми…» или там «у/троту/манное/утросе/дое…», но вот как его, поганца, звать (га…? ге…? де…?) – никак было не нашарить. Промучилась полночи.<br />Мозг, в тщетной попытке отделаться от меня, психопатки, перевернул вверх дном весь чердак, поскреб по сусекам и выдал все, что мог. Я вспомнила, на всякий случай, что такое пентон, логаэд и даже, извините, брахиколон (Вдруг Лук Ввысь: Трах! Рысь В прах.), хотя никто от меня этого посреди ночи не требовал. Отчаявшись, часов в пять утра я таки заснула. И он мне приснился, родной. Сидел в осеннем мокром лесу на пеньке, в черной фуфайке с капюшоном, на которой было красными, истекающими кровью буквами написано – ДАКТИЛЬ. Помахивал в воздухе горбушкой бородинского хлеба, а вокруг с радостным повизгиванием скакала совершенно белая такса, пытаясь отхватить кусочек. Он посмотрел на меня, обезоруживающе улыбнулся, кивнул на собаку и сказал:<br />- А это моя Клаузула!<br /><br /><div style="text-align:left"><font size="-2"><a href="http://lj.rossia.org/users/karma_amrak/5911.html"><img src="http://lj.rossia.org/numreplies/karma_amrak/5911" border=0 width=26 height=17 alt="number of comments" style="border:0px;" /> <strong>Comments</strong></a></font></div> urn:lj:lj.rossia.org:atom1:karma_amrak:5761 2011-04-08T02:15:00 2011-04-07T22:15:41Z karma_amrak Давно это было, а вот, поди ж ты - помню. Еду я как-то в метро сразу после защиты диплома. Сижу, моргаю, с трудом ощущая себя в пространстве. Защищалась я по Достоевскому, для чего неделю провела в Питере, копаясь в архивах, ну, и на почве белых ночей, Федор Михалыча и гормональных вибраций крыша моя угрожающе накренилась. А накануне собственно самой защиты, в целях не поспать последние трое суток, приняла я немножко ЛСД, совсем чуть-чуть, и немедленно схлопотала наимерзейший приход. Никаких интеллектуальных озарений и запредельной бодрости не почувствовала, зато всю ночь бродила по квартире по колено в супе харчо. Ароматный такой был, горячий, с перцем и чесноком. Под коленками щипало, в носу свербело, башка трещала от ядреного помидорного духа, но я мужественно доделала три последних главы и, как правильная девочка, легла спать. Посреди булькающего борща. Потом мне объяснили, что это довольно распространенный глюк и случается он как раз с такими простейшими организмами, как мой. То есть, к порядочным людям приходят, как минимум, ангелы в тельняшках, ну, или там, на худой конец, мебель беседует на вечные темы, а у меня – вот. Ну, извините. Чем богаты. <br /><br />Диплом я защитила, не взирая. Что говорила – не помню. Как добралась до метро – тоже. Вобщем, была я не столько уставшая, сколько, по-моему, слегка мертвая. Правда, условные рефлексы не подвели,и ехала я в правильную сторону, но это меня уже совершенно не волновало. <br /><br />И вот, подсаживается ко мне энергичный вьюнош с горящим взором, из тех, знаете, кто не прочь девять раз получить по морде, надеясь, что в десятый раз удастся все-таки впендюрить. Подсаживается – и начинает развлекать мой остывающий труп. Не слышали, говорит, девушка, свежий анекдот? А хотите, расскажу? И рассказал.<br /><br />… Выползает как-то в апреле дождевой червь на солнышке погреться. Весна кругом, птички поют, лепота, настроение романтическое. И видит он прямо напротив себя еще одного червя. Подползает к нему и говорит прочувственно:<br />- Дорогая, вы так прекрасны, будьте моею.<br />На что «дорогая» ему отвечает:<br />- Идиот. Я твоя задница. <br /><br />… Знаете, что такое смеховая истерика? Это полчаса непрерывного оргазма. Ровно чтобы доехать от Александровского сада до Филевского парка. Там я вывалилась, сипя и хрюкая, на платформу и еще минут десять пыталась протолкнуть в сведенное судорогой горло немножко воздуха. <br /><br />Сутки после этого я чувствовала себя так, будто мне вкатили мощную инъекцию адреналина. Глаза горят, шерсть дыбом, мозг в отключке - и нет ничего невозможного. Да. Только мне теперь нельзя показывать червей (не говоря уже об харчо). Я начинаю подергиваться и хихикать. <br /><br />Зато я теперь знаю как меня можно быстро и безболезненно вывести из ступора. Нужно глядя в глаза, внятно и четко рассказать мне что-нибудь смешное. Желательно еще и совершенно бессмысленное. Нелогичное. Совсем хорошо – абсурдное. И пошлое, да, дайте, дайте мне побольше пошлости!! <br /><br />Как вот, например, сегодня. Спасибо тебе, добрый человек, приславший этот баян, ты спас мне день. Делюсь со всеми, может, тоже кому пригодится. ))) Прямо с утра рекомендую принять, перед выходом на работу. <br /><br />Перевод с матерного. <br />Какого пениса, проститутка, ты ни пениса не делаешь, только пенисней страдаешь, проститутка? Совсем, что ли, опенисел? Пенисово ты работаешь, проститутка. Гомосексуалист ты, проститутка. Работы, проститутка, до пениса. И что, проститутка, сделано? Ни пениса, проститутка, не сделано. И пошел тогда на пенис, проститутка. Засовершал половой акт, понял. Женских половых органов получишь, понял, проститутка. Пенис ли ты женскополовоорганишь?! Я, проститутка, пенисярю до пениса, женскополоворганец как пенисярю, проститутка. Я, проститутка, весь день совершаю половой акт с работой, проститутка. И на пениса, проститутка, такая в женские половые органы работа, когда ни пениса не сделано, проститутка? Времени ни пениса, а ты уже споловоактился!<br /><br /><div style="text-align:left"><font size="-2"><a href="http://lj.rossia.org/users/karma_amrak/5761.html"><img src="http://lj.rossia.org/numreplies/karma_amrak/5761" border=0 width=26 height=17 alt="number of comments" style="border:0px;" /> <strong>Comments</strong></a></font></div> urn:lj:lj.rossia.org:atom1:karma_amrak:5518 2011-04-08T02:03:00 2011-04-07T22:14:36Z karma_amrak World looks more interesting if you see it in an open mind.<br />Реклама международного банка в аэропорту Мальты.<br /><br /><br />Первый день.<br />Летим мальтийскими авиалиниями. У стюардессы необыкновенное лицо. Не то чтобы прекрасное, но – сказочное. Огромные черные глаза, приподнятые к вискам, губы темные, в чуть заметных трещинках, словно от внутреннего жара, смуглая матовая кожа, что называется, оливковая, высокие, благородного рисунка скулы.<br />Из последних сил удерживаюсь на самой кромке сна, чтобы не свалиться – все-таки шесть утра для меня самое время вздремнуть – боюсь упустить, когда она пройдет по проходу. Сон, однако ж, противник серьезный, а главное – не дурак. «Я ведь не сплю еще?» - спрашиваю, плавая в сером слоистом тумане. «Не спишь, не спишь», - отвечает стюардесса низким бархатным голосом, наклоняясь к моему креслу и поблескивая длинными витыми серьгами из-под кружевной мантильи. «А как же…?», - удивляюсь беспомощно. «А как-то само собой», - отвечает ласково и пожимает тонкими плечиками под белой греческой туникой. Так вот она и ходила мимо меня – то в голубых шелковых шальварах времен османской империи, то в алом струящемся средневековом платье с наборным поясом до земли. <br />А я тут ни при чем. Лицо у нее такое. <br />Второй день.<br />Вот теперь сплю. Едва только коснулась щекой подушки и вдохнула чужой запах гостиничного белья – как мгновенно вырубилась. «Можно!» - сказал организм и дал отмашку белым платком. Позвоночник с тихим радостным пощелкиванием отпускает напряжение в загривке – уходит, на время уходит вечный страх жертвы, что вот-вот догонят и прыгнут сзади. Кожа, хлебнувшая уже здешнего солнца и пьяного воздуха, покалывает и горит, не веря своему счастью. <br />Один только мозг мой, чертов ретроград, все опасается, как бы чего не вышло, и насылает абсурдные кошмары, что б я ненароком не расслабилась слишком. Картинки те еще, подсознание расстаралось. Вокруг на паучьих ножках бегает мой фотоаппарат, возбужденно посверкивая вспышкой, из-под кровати, словно из кастрюли, лезет дрожжевая квашня, заливая номер, а в окно заглядывает чья-то плоская поганая рожа, глумливо ухмыляясь. Наблюдаю все-это с благостным равнодушием, как ужастик в телевизоре. Пугаться не спешу, даже из вежливости. <br />А слева от нас поселилось многочисленное итальянское семейство. Оно то и дело пробегает мимо всклокоченным табором, с дитями, рюкзаками и дикими воплями. В коридоре все время кипят нешуточные страсти. - Марьо! Марьо! – быстрый топот маленьких ног, грохот, стук, шлепок, рев. – Но, мамита, но! - удаляющиеся рыдания, удар дверью, раскатистое эхо, тишина. <br />А я сплю. Меня ничем не проймешь. Я теперь право имею ни о чем не думать еще целых десять дней. И это охренеть какая хорошая новость. <br /><br />Третий день.<br />Все свое голопопое детство я провела на Черном море, в совершенно диком месте. Когда мне было два года, дед вывез меня на лодке подальше от земли и прямо с борта опустил в воду. Я забултыхалась и – поплыла. <br />В три года, одетая в трусы и панаму, я целыми днями сидела на берегу под навесом в компании старой облезлой дворняги. Дед препоясывал меня через пузо линялым полотенцем, а полотенце привязывал к кольцу собачьей цепи, чтобы я не добралась до воды. Я раскладывала на гальке ракушки, дохлых рыбешек и клочки сухих водорослей и объясняла псине на заливайском языке, что все это такое и зачем. Псина благоговейно внимала. Потом возвращался с пасеки дед, отвязывал меня, брал под мышку, и мы шли купаться. <br />И чего я только не натерпелась от моря за всю свою жизнь! Резала ноги об острые ракушки почти до кости.. Наступала на электрических скатов и получала от них хороший разряд, чтоб неповадно было. Падала с высоты трехметровой волны на галечный пляж. Тонула раз десять. Но апофеозом этого мученического противостояния стала безобразная драка с тремя мелкими, но вредными акулами-катран. Это все равно как на вас, допустим, ночью на улице вдруг напали бы три болонки. Со стороны смешно, конечно, а на деле - попробуй, отбейся. <br />Но ничего из пережитого так и не смогло отвадить меня от моря. Я – человек водный. Для полного, гулкого счастья мне нужно, чтобы в воздухе пованивало гнилыми водорослями, а об каменистый берег мерно стучал прибой. Тогда мне кажется, что все будет хорошо, что я большая и сильная, и этот мир любит меня без памяти.<br />Средиземное-то здесь не слишком ласково. Соленая тяжелая вода, изрезанный, ощетинившийся острыми камнями берег, кусачие медузы и куча морских ежей вдоль берега подло прячется под ракушками. Сурово. Чтобы добраться до воды надо стиснуть зубы и терпеть, а в самой воде – смотреть в оба. Но человек потому и мнит себя царем природы, что по умению приспосабливаться уступает разве что вшам и тараканам. Дело привычки. Острые камушки, оказывается, можно перепрыгнуть, морские ежи не так незаметны, как они там себе думают, ожог медузы можно пережить, но море, само море, как всегда, прекрасно, и жизнь постепенно налаживается, тьфу, тьфу, тьфу, чтоб не сглазить. <br /><br />Четвертый день<br />Хожу, слушаю. Пристраиваюсь к болтающим парочкам и следую в фарватере. Мальтийский язык звучит странно. То плавно, то дробно, то распевает гласные, то теряет их, спотыкаясь, проваливаясь в звуковые дыры, то вдруг зашипит, как раздраженная змея. Так словно в ладонях перекатывается горсть камушков разной формы и размера. Гладкий серый морской голыш, нежный на ощупь – итальянские корни (скуза-а-ани… амо-о-ора). Черный фактурный камушек с багровыми прожилками – арабский вкрадчивый присвист (фейну … ис-си.. ). Острый осколок рыжего кирпича – позаимствованные у англичан короткие удобные слова (хоуп… порту…). И оставшееся еще от финикийцев, истинно семитское небрежение гласными – Б’джиба, М’дина.<br />Такой вот островной феномен. На этом языке не говорят больше нигде в мире. На слух, может, и не слишком приятно, но если попривыкнуть – завораживает. <br /><br />Пятый день. Буджиба. <br />Люблю волнистые города. Никогда не знаешь, что увидишь, если спустишься, поднимешься или завернешь за угол. Да и «зауглов» нет никаких – вместо поворотов только лукавое мягкое раздвоение дороги, замечтаешься, пойдешь не по той – черта с два потом выберешься. Отмеряешь эдак шагами километры и через час-другой уже слышишь дыхание города. Вверх – вдох, вниз – выдох. У Буджибы длинный пологий вдох и такой же длинный выдох, ровное сонное сопение. Она подремывает, свернувшись калачиком на берегу маленькой бухты, обнимая клочок лазоревого моря, как маленькая девочка плюшевого медвежонка.<br />Изнутри вся она состоит из маленьких аккуратных домишек, нежно прижимающихся друг к другу боками. Виллы эти, конечно, с гулькин нос, но зато у каждой есть свое личное имя, любовно выписанное на специальной дощечке на самом видном месте. Древний, еще римский, обычай. Тут тебе и Катрина, и Эдера, и Луция, и Корина. Прямо Катулл какой-то, ей-богу. А ближе к морю имена становятся значительнее и весомей – Гармония, Удивление, Нежность, Надежда. <br />…Иду вдоль улицы, открыв рот, читаю. И вдруг вижу - во дворе над маленьким фонтаном с мальчиком, писающим в непристойной позе, тягучей арабской вязью выведено – Харизма. <br />Дальше я читать не стала. <br /><br />Шестой день<br />На торговой площади возле набережной танцует молодая, слегка беременная итальянка. Что-то свое, этническое, бурное, похожее на тарантеллу. Такая вся тонкая, смуглая, веселая, со слегка заметным животиком. Танцует для двух своих маленьких сыновей-близнецов, похожих друг на друга как две капли воды. Только для них и ни для кого другого. Мальчишки пристегнуты к коляске, но это им не мешает подтанцовывать и прихлопывать, прыгая в своих креслицах. <br />А люди ходят мимо, будто так и положено. Словно здесь каждое утро матери танцуют для своих сыновей. <br /><br /><br />Седьмой день<br />Чертов Гомер. Никуда от него не денешься, от великого слепца. Только пристроишься в сумерках на на какой-нибудь скале с бутылочкой красного вина, чтобы раздавить бокал-другой под рокот волн, как вдруг из-под закатного зарева, плеща длинными веслами, выплывает прямо тебе навстречу древняя, потрепанная штормами галера. И скользит она медленно по морю, как по темному стеклу, и раздувает ветер старый вылинявший парус с микенским глазом во все полотнище, и невидимые гребцы поют бесконечную «весельную» песню на мертвом языке, и не знаешь ты, куда они плывут и откуда. А главное – что тебе делать с этим видением, которое никак с самим собой не соизмеришь, но и забыть уже никогда не забудешь. <br /><br />Восьмой день.<br /><br />Мальта – католический остров. То есть официально здесь все запрещено – разводы, аборты, пьяные сборища после десяти и юбки выше колена. На самом же деле – можно тоже все и еще сверху кучку. Поэтому здесь не жизнь, а сплошной парадокс. Как писали раньше, остров контрастов, система двойных стандартов. Мужики до последнего стерегутся женитьбы (потом ведь не разведешься), поэтому каждый третий ребенок рождается вне церковного брака. То есть иметь на стороне женщину, родить от нее пятерых детей, спокойно дожидаясь смерти законной супруги – вроде как нормально.<br />Двадцать лет назад здесь на весь остров была всего одна проститутка, и та за бешеные деньги, как восторженно сообщает путеводитель на русском. Надо полагать, сейчас с этим делом получше, но на улице ночных бабочек не видно, наверное, где-то стационарно работают. Не знаю, что тут делают с местными жительницами за короткие юбки, но туристки свободно разгуливают в футболках поверх бикини – и ничего. <br />Здесь что-то около шестисот церквей на тридцать семь квадратных километров, каждый второй житель участвует в церковных собраниях. В каждой подворотне в той или иной ипостаси обитает Дева Мария со младенцем. При этом каждый пятый мужчина – гомосексуалист, при чем открытый, стыдливо кокетничает глянцевый гид. <br />Остается только изумляться, какое на этом благословенном острове ручное католичество, с ладони ест, нежно мяукает и не покушается на либеральные ценности. Даешь индивидуализьм в отдельно взятой стране.<br /><br />Девятый день.<br />…И никаких кровавых сцен побивания камнями или там хоть какого-нибудь завалященького аутодафе. Очаровательные местные полицейские стоят на перекрестках с таким видом, будто бы никогда в жизни не держали в руках дубинки. Местные жители полны достоинства, но не высокомерны, доброжелательны и почти всегда готовы с тобой поболтать на хорошем английском с легким деревянным акцентом. Лица – средиземноморский стандарт. Если поменять масть с черной на светлую, то тут Александры Македонские ходят толпами. Женщины держат европейский уровень – красивые, стильные, улыбчивые. Здесь даже торгуют с достоинством, что после Египта и Турции прямо-таки режет глаз и ухо. Здесь тебе продавец десять раз скажет «купи», но при этом посмотрит так, словно он - древний языческий бог среднего звена, а торговлей занимается просто от нечего делать. Вроде как погулять вышел. А тут – вы. А он случайно с товаром. От растерянности обязательно что-нибудь купишь. Грамотный такой, ненавязчивый маркетинг. <br /><br />Десятый день.<br /><br />Хочу умереть возле моря. Не мечтаю, нет, бог с вами, именно хочу. Желаю. Вожделею. Как люди хотят есть, пить, спать – так я хочу умереть у моря. Чтобы последним, что я услышу, был шум прибоя, и последним, что я увижу – была вода. И как-то это желается – помимо меня, помимо здравого смысла и суеверной боязни сглазить. Так мне зачем-то надо. А зачем – не мое собачье дело. <br /><br />Одиннадцатый день. Мдина.<br /><br />Когда подъезжаешь к ней на прыгающем, как кенгуру, старом автобусе, издалека она кажется экзотическим пыльным цветком, невесть как расцветшем на песчаном кургане. Спустя пять минут она вдруг легко обращается в творение рук человеческих, но удивление от этого не убывает. Мдина вся целиком вылеплена из розового ракушечника, теплого и нежного. Оглаживаешь угол какой-нибудь церквушки и чувствуешь – вот-вот шевельнется. <br />Улицы здесь ровно такой ширины, чтобы два человека средней упитанности разминулись, не соприкоснувшись. Насчет всадников я неуверенна. Не говоря уж о машинах. Поэтому люди там не живут. Там живут двери. Красные, зеленые, голубые. Яркие, словно впечатанные в пыльное облако. И действительно – гид не соврал – одинаковых дверных ручек тут нет. Вот тебе парочка золотых трепангов выползает на желтый пляж, а здесь два дельфина серебряными плавниками взрезают синие облезлые доски, а тут вот улыбающиеся львы, драконы, якоря, звезды, полумесяцы, чего только нет. Я даже знаю, какая дверь там самая главная. Настоящая Дверь. Большая, двустворчатая, цвета венозной крови, и оттуда, как из ведьминого котла, торчат две руки в латных рыцарских перчатках. Смотришь на нее и думаешь – было на земле море, а в море остров, а на острове город, а в городе дом, а в дому том – Дверь. А за Две-е-ерью…<br /><br />Двенадцатый день. <br />Повадилась я здесь закаты провожать. Солнце так медленно проваливается за горизонт, а ты плывешь ему навстречу, главное, чтобы долго-долго, и без резких движений. И тогда в какой-то момент вдруг забываешь, что у тебя есть тело. Гравитация отпускает, наконец, многострадальную шкирку, и земля поворачивается едва заметно, вместе со всем, что копошиться на ней, вместе со мной, бессмысленной соринкой, и прочим глупым мусором. С трудом поворачивается. Но все равно вертится, упрямая. <br /><br />Тринадцатый день.<br />Лошади домой возвращаются. Летят по набережной, подняв хвосты, откидывая со лба длинные челки. Рыжие, черные, серые в яблоках, бегут легко, словно и не тащат за собой двуколку с кучером. Весь день они возили праздношатающихся, слушались повода, поворачивали, останавливались и шли бодрой рысью там, где это нужно было вознице. Но вот, наконец, он отпускает поводья, это значит – можно домой. Двадцать минут свободы. Полетели. <br /><br />Четырнадцатый день. <br />В Питер. К выстуженному граниту и небу цвета ртути. К длинным черным теням и бледным людям. Самолет уже скоро. А что делать. Пора.<br />С морем попрощалась, вдохнула горячего воздуха, прижала ладонь к нагретому за день камню – чтобы запомнить. И потом, зимой, когда будет совсем паршиво и питерское копеечное солнце будет весь день ползти вдоль горизонта, царапая его красным брюхом, закрыть глаза, свести всю себя в самый центр ладони – и вот оно, тепло соленого морского камня, как талисман на веревочке, всегда со мной.<br /><br /><div style="text-align:left"><font size="-2"><a href="http://lj.rossia.org/users/karma_amrak/5518.html"><img src="http://lj.rossia.org/numreplies/karma_amrak/5518" border=0 width=26 height=17 alt="number of comments" style="border:0px;" /> <strong>Comments</strong></a></font></div> urn:lj:lj.rossia.org:atom1:karma_amrak:5152 2011-04-08T01:58:00 2011-04-07T21:59:21Z karma_amrak Не чуждо нам было <br />и гениальное мракобесие Розанова, <br />уверяющего,что счастливую и великую <br />родину любить не великая вещь <br />и что любить мы ее должны, когда она слаба,<br />унижена, наконец, даже порочна…. <br />И когда она умрет, и «обглоданная евреями»,<br />будет являть одни кости – тот будет «русский», <br />кто будет плакать у этого остова,<br />никому не нужного и всеми плюнутого… <br /><br />Анатолий Мариенгоф «Роман без вранья»<br /><br /><br />Лет пятнадцать назад была у меня двоюродная тетка, царствие ей небесное. И на беду родным дядей приходился ей поэт Лебедев-Кумач. И вот на этой почве годам к пятидесяти у тетки слегка поехала крыша. Климакс произвел в ее голове какие-то сложные биохимические метаморфозы, и в результате она всем своим слабым разумом повисла на русской национальной идее. Сам Лебедев-Кумач тонкой красной нитью изящно вписался в узор этой идеи, потому как был сыном русопятого сапожника и пламенным патриотом. Да и вообще – кто же не знал старика Лебедева во времена тотальной пионерии. Белый верх, синий низ, красный галстук и - «Широка-а-а страна моя родна-а-ая-ааа!!» <br /><br />В принципе, тихое теткино помешательство не сильно нас беспокоило. Тогда много таких «теток» в священном раже скакало по улицам в составе всяких стихийных митингов и демонстраций, и самое страшное, что они могли сделать – это отдубасить кого-нибудь мимо проходящего транспарантом «Бей жидов, спасай Россию». <br />И все бы ничего, но тетке вдруг помстилось, что именно я недостаточно охвачена в смысле патриотического воспитания. Она зачастила в наш дом, часами сидела на кухне и витийствовала на тему национальной идеи. Вообще-то я могу понять теткин выбор. Во-первых, я тогда еще была молодежь, а значит непрерывно, как с конвейера, подавала надежды, а во-вторых, была воспитана в духе принудительной вежливости, то есть какую бы чушь не нес старший товарищ – терпела и слушала. <br /><br />- Инородцы! - восклицала тетка, нервно ломая маковые сухарики, - Инородцы у власти погубили Россию! Великая нация, призванная спасти мир – обескровлена! Культура – отравлена бездуховностью! Молодежь – развращена! Вот у тебя, - она хватала меня за рукав, - осталась хоть капля этнической ответственности?<br /><br />- А как же, - я осторожно высвобождалась из цепких рук, помня, что психопатам в пограничном состоянии лучше не возражать, - До фига еще осталось. А тебе зачем?<br /><br />- А затем, - тетка торжественно подняла палец, - чтобы ты не забывала. У тебя кровь чистая, русская. Семь поколений предков в обе стороны – одни казаки! Это же эталон нравственности, деточка, лучшего генотипа и придумать нельзя. <br />Ты, когда замуж соберешься, жениха-то к нам приведи. Мы его проверим. И если подходит, то тогда…<br /><br />Я пристально посмотрела ей в глаза. Они были прозрачны. Тетка честно верила в то, что говорила. Видимо, сработала защита и она – забыла. Забыла напрочь, какой во мне течет веселенький коктейль – тут тебе и турецкие крови, и цыганские, и грузинские, и какой-то кавказский привкус неясного происхождения. Те самые мои казацкие предки, нравственная чистота которых так умиляла тетку, явно имели склонность к экзотическим иностранкам. Кого только они не притаскивали из буйных набегов! Прабабки и прапрабабки мои были самого разного цвета, нрава и вероисповедания. И никто в нашей семье не делал из этого секрета. Но тетушке моей было уютно только внутри собственного бреда, который она ревниво охраняла от вторжения какой бы то ни было реальности.<br /><br />А реальность выглядела так - в то время, помимо тетки, была у меня куча разноперых приятелей, с которыми я общалась много и самозабвенно исключительно по влечению сердца и ума. Старые битники и молодые хипари, слегка модернизованные под нашу абсурдную реальность, художники-самоучки, музыканты, пробующие на звук битые бутылки и рваные покрышки, полусумасшедшие философы и совершенно сумасшедшие книжники – все они были, выражаясь мягко, неарийцами. <br />В наличии имелись – энное количество евреев, три армянина, кореец, татарин, араб и даже два, я извиняюсь, негра. <br />С одним из них я три месяца делила койку в маленьком чулане какой-то задрипанной общаги. Это был человек двухметрового росту, атлетического сложения и фантастической доброты. Сознание его было девственным и нетронутым никакой интеллектуальной порчей, что ему необыкновенно шло. Настоящее его имя состояло из пятнадцати букв, где на одну гласную приходилось по четыре согласных. Выговорить это не мог никто, поэтому для всех он был Дэн, просто Дэн. Собственно, в койке мы с ним так ни разу и не встретились, потому что он вкалывал каждую ночь стриптизером в тогда еще только что открывшихся клубах и имел бешеную популярность – бабы рвали его на части. Он приходил в нашу коморку к восьми утра, я к тому времени уже была на ногах, заваривала ему травяной чай, он смотрел на меня благодарными и влажными, как у старого спаниеля, глазами, падал лицом в подушку и дрых, не шевелясь, восемь часов. Все заработанные непосильным трудом деньги он отсылал своей многочисленной семье в какую-то экономически несостоятельную африканскую задницу. К трем я возвращалась с лекций, он вставал, жарил мне на газовой горелке бананы в кляре, к которым я немедленно пристрастилась, и с жутким акцентом и подробностями рассказывал, как он провел ночь. Однажды мой старый раздолбанный будильник не сработал. Проснувшись часам к десяти, я обнаружила Дэна возле кровати. Он сидел на коленях, уткнувшись лбом мне в плечо, и так спал. Не стал меня будить. Пожалел.<br /><br />…Продолжая перебирать близких и далеких знакомцев, я поняла, что дело приобретает совсем уж паршивый оборот. Среди них не оказалось не только ни одного русского, но и ни одного по-настоящему нормального. Все были с придурью, все знали свой диагноз, а так же диагнозы близких друзей и их родственников. Самым вежливым приветствием было: «Ну, как ты сегодня? В пределах своей нормы?». Эта самая норма у каждого была настолько своя, что у меня иногда голова шла кругом. Аллочка Фридман, талантливый языковед и полиглот, почему-то до холодных судорог боялась открытых окон. Ее двоюродный брат, Саша Фридман, книжник и эрудит, вскрикивал, как от удара, каждый раз, когда кто-нибудь при нем неправильно открывал, клал или листал книгу. Загнутые углы страниц или жирные пятна на обложке вообще превращали его в берсерка, опасного для жизни. Катя Кацнельсон, влюбленная во всякую земную флору, была, по-моему, реинкарнированной жрицей Деметры, потому что любое, даже самое чахлое и капризное растение, при ней расцветало, колосилось, плодоносило, и вообще делало все от него зависящее, чтобы порадовать хозяйку. Катю при этом совершенно нельзя было пускать в приличные дома. Прямо от дверей, игнорируя гостей и хозяев, она бежала к подоконникам щупать землю в горшках, обрывать засохшие листья, требовала немедленно воды, золы, навоза и мочевины, и часами ворковала над каким-нибудь полудохлым спацифилумом. На следующий день после одного такого налета у меня в доме неожиданно впервые расцвел кактус, восьмилетний мрачный мизантроп. Хотя, возможно, это совпадение.<br />Кореец Леша (в девичестве Лю Шуань) был убежденным растаманом, все время где-то гулял вслед за Джа и выглядел совершенным шизофреником. Зимой и летом он ходил в синих кедах и красном шарфе, побитом молью, а на носу у него были вздеты круглые очки с одним темным стеклом. С людьми он почти не разговаривал – не видел в этом смысла, зато не расставался с маленькой старой гитарой ручной работы. Стоило ему где-нибудь присесть, как он сразу же вынимал ее из самодельного чехла, укладывал поудобнее на коленях - плашмя струнами вверх - и принимался играть. Я до сих пор не знаю, как называется такой способ игры, но выглядело и звучало это волшебно. Остановить его было почти невозможно – уговоров не слышал, шлепки и тычки игнорировал, в ответ на попытку отобрать гитару лез драться молча и зло. <br />Как-то отец, не вовремя вернувшись с работы, застал его на моем диване, медитирующего с косяком. <br />- Здравствуйте, - сказал мой правильный папа, - Как ваши дела?<br />Лешка встал, мучительно покраснел, поджал ногу в мокром кеде и сдержанно рыгнул. Это было все, чем он мог порадовать незнакомого человека, вздумавшего с ним поздороваться. Папа зажмурился, повернулся и вышел из комнаты.<br /><br />Ах, как все это удобно ложилось в теткину теорию! В брошюрках, которые она мне заботливо подсовывала, так прямо и было написано – мол, смешение крови неминуемо приводит в шизофрении, мозговому сифилису и вырождению потомства. И главное, конечно, евреи. Больное теткино место.<br />Объясняю тем, кто не в курсе. Евреи – это такая нация, которая тайно правит миром, потому что у них много-много денег. Именно они, исподволь, словно вирусы, отравляют русскую нацию, разбавляя нашу благородную кровь своей неблагородной. От этого все беды. Евреи ведут нашу страну к гибели. Уже почти привели. Мы-то, понятно, не при чем. Мы люди доверчивые, ну, не сообразили во время. К тому же, нас споили, да. Вот вы, небось, думаете – что это мы все пьем и пьем? А это жиды все. Мочить гадов. Русским девкам главное – следить за собой. Не дай бог, зазеваешься эдак – и родишь от кого не надо. Считай – оскоромилась. Евреи, они такие. За ними глаз да глаз…<br /><br />…О том, что Володька Граевский – еврей мне приходилось вспоминать каждый раз, когда я забегала к нему домой за какой-нибудь очередной книжкой. Библиотека, доставшаяся ему от деда, поражала воображение даже видавших виды, а меня так просто парализовала своим величием и разнообразием. Я паслась у Володьки в доме чуть не каждый день, выпрашивая то, что он мог дать мне на вынос, а что не мог, я читала там же, притулившись где-нибудь в уголке. <br />Дверь мне часто открывала Володькина прабабка – лучистое древнее существо, поросшее седым пухом и бородавками. Бабка ласково улыбалась мне с порога, я улыбалась ей в ответ, потому что она мне действительно нравилась. После чего, повернувшись в сторону темных недр квартиры, бабка набирала воздуха в хилую грудь и вдруг взвизгивала что было сил: «Володька! Твоя гойка пришла!». Старушка была глуха, как пробка и в блаженном своем маразме полагала, что все вокруг тоже ни черта не слышат. А я, поскольку гойка, еще и плохо соображаю. После того, как бабкин вопль затихал где-то в кухне, Володька торопливо выскакивал почему-то всегда из туалета, красный от ярости и стыда, шипел на бабку прищемленным котом, хватал меня в охапку, и мы выскакивали на улицу, где Володька долго извинялся за бабкину дремучесть, потирая горящие щеки. А я смотрела мимо него и представляла, как маленькая старушка стоит в коридоре, глядит в закрытую дверь и все улыбается и улыбается нежно…<br /><br />Их было почему-то много вокруг меня, моих евреев, среди которых я чувствовала себя как медведица среди фарфоровых статуэток. У них было то, о чем я и мечтать не могла. Бабушки вместо колыбельных читали им Пастернака и Мандельштама, их домашние библиотеки на треть состояли из подпольного когда-то самиздата и драгоценных реликтов, в детстве они ходили пешком не под стол, а под брюхо старого беккеровского рояля, а к шестнадцати уже сносно говорили на двух-трех языках. Прекрасно обустроенные, натренированные мозги, гибкая, авантюрная, острая манера мыслить – я в ту пору отдала бы палец с руки за то, чтобы все это иметь и носить в себе, не замечая, как еще один естественный орган. Вобщем, я питала к ним слабость, ко всем сразу и к каждому в отдельности, тем более, что их уже начинали потихоньку лупить в подворотнях за то, что Россию продали и Христа распяли. А я этого, знаете, не люблю.<br /><br />Так что на евреях терпение мое лопнуло, и теткина коса нашла на камень. Я закусила удила и продемонстрировала ей все свое гнилое космополитическое нутро. Тетка удалилась с достоинством, не опустившись до скандала, напоследок порекомендовав остолбеневшей маме следить за мной в оба, а то я скоро принесу в подоле, все к тому идет. <br /><br />Дней через пять после нашего драматического разрыва начались мои сезоны. Так бывало каждый год, когда мои предки сваливали на дачу на все три летних месяца, и я могла приглашать в дом кого хочу, насколько хочу и в каком угодно качестве. На радостях я позвала сразу всех, чтобы и повидаться, и оттянуться. «Всех» оказалось человек пятнадцать, но это меня не остановило. <br />Я расстелила в гостиной старый плед, разбросала по полу подушки, быстренько сварганила на кухне раблезианскую яичницу из двадцати яиц, закрыла окна, полила цветы, спрятала старые и потрепанные книжки от греха подальше, вобщем, постаралась, чтобы всем было хорошо. Казалось бы, вечер обещал быть томным. Но не с моим счастьем.<br /><br />… Тетка нарисовалась без предупреждения в разгар посиделок. Приехала, надо полагать, мириться. Кто-то открыл ей дверь, и отправил по задымленной квартире искать меня. Тетка добралась до комнаты, зашла в нее и уже открыла было рот, но сказать ничего не успела – закоченела от ужаса.<br /><br />На нее уставились сразу десять пар глаз. Десять живых лиц разной степени носатости, чернявости и очкастости, те самые лица, по которым в нашем отечестве бьют, не взирая на паспорт. И над всей этой курчавой порослью волооким баобабом возвышался черный Дэн, глядя на тетку, как великомученик на крест. <br />В этот миг теткин идеальный мир, выстроенный с такой любовью и тщанием, разлетелся на тысячу маленьких острых кусочков. Уверена, это был самый честный обморок за всю ее долгую и непростую жизнь. …<br /><br />…Через пять минут стихийного переполоха тетушка уже рыдала на кухне, давясь валокордином, заботливо накапанным ей Граевским. Сам Володька, наскоро введенный мной в курс дела, сидел перед ней на корточках, придерживал стакан в ее трясущихся руках и приговаривал: <br />- Ну, не расстраивайтесь так, Анна Ильинична, пейте, пейте. Давайте, глоточками – за Ро-о-одину… за Ста-а-алина… за великую Росси-и-ию…<br />Тетка всхлипывала, гладила Володьку по голове и говорила осипшим от рыданий голосом:<br />- Господи, какой хороший мальчик… Как жалко, что еврей…<br /><br />Сашка Фридман в это время в прихожей, прыгая на одной ноге, натягивал ботинки, чтобы идти заводить свою раздолбанную «копейку» и везти тетку в ее непрестижные ебеня… <br /><br />С того памятного вечера любой националист для меня, сколь бы могуч, дремуч и свиреп он не был, неуловимо отдает моей теткой, ее слабостью, пугливостью и упрямым нежеланием принимать мир таким, как он есть, во всем его разноцветии и многообразии. <br />Суровый пафос и сопливая сентиментальность испокон веку приставлены нести шлейф за глупостью. Без них она неминуемо запуталась бы в подоле всем на смех, потому как от природы неуклюжа и нежизнеспособна. <br />Вот по улице бродит человек с безумными глазами и вдохновенно перекошенным лицом, вскрикивая«Слава России! Мы победим!». Он кто? Правильно. Городской сумасшедший. Идиот. А если его умыть, одеть и поставить на трибуну? Запихнуть в телевизор? Вручить матюгальник и доверить колону на стихийном митинге? Тогда он – кто? Правильно. Депутат. Патриот. Почувствовали разницу? Не почувствовали? Правильно. Ее нет. Одна видимость.<br /><br /><div style="text-align:left"><font size="-2"><a href="http://lj.rossia.org/users/karma_amrak/5152.html"><img src="http://lj.rossia.org/numreplies/karma_amrak/5152" border=0 width=26 height=17 alt="number of comments" style="border:0px;" /> <strong>Comments</strong></a></font></div> urn:lj:lj.rossia.org:atom1:karma_amrak:4925 2011-04-08T01:55:00 2011-04-07T21:58:17Z karma_amrak Мне хочется верить, что Создатель из всех своих созданий предпочитает тех, кто стал свободным.<br />Амин Малуф "Странствия Балтсара"»<br /> <br /><br />- Как это – не было? - спросила я внезапно севшим голосом, - Совсем, что ли? Да у вас ошибка тут, в картотеке, посмотрите лучше!!<br />- Никак нет, - пожилой Ангел улыбнулся снисходительно и поправил очки в круглой оправе, - У нас тут все записано, все учтено, опять же, все под строгим оком Сами Знаете Кого. У нас за должностное преступление знаете что? – физиономия Ангела посуровела, - Про Люцифера слыхали? То-то. Моргнуть не успел – скинули. «Оши-и-ибка». Скажете тоже…<br /><br />- Минуточку, - я попыталась взять себя в руки, - Посмотрите, пожалуйста, сюда.<br /><br />Ангел благожелательно воззрился на меня поверх очков.<br />- И? – спросил он после секундного молчания.<br />- Меня, может, и нет. Но кто-то же есть? – я осторожно пошевелила кисельной субстанцией, которая теперь заменяла мне привычный земной организм. Субстанция заволновалась и пошла радужными пятнами.<br /><br />- Кто-то, безусловно, есть. Но никак не NN, каковой вы изволили представиться., - Ангел тяжело вздохнул и потер лоб, - Я таких как вы перевидал – не сосчитать. И почему-то в большинстве своем – дамы. Ну, да ладно. Давайте проверять, барышня. По пунктам. С самого начала. Так?<br /><br />- Давайте, - сказала я, решительно повиснув у него над плечом и изготовясь биться до последнего. <br />- Нуте-с, вот она, биография мадам N, - Ангел вытащил из-под стола здоровенный талмуд и сдул с него пыль, - Ab ovo, дорогая, что называется, от яйца, - он послюнявил палец и зашуршал тонкими папиросными страницами, - Ну, это все мелочи … подгузники… капризы детские… глупости всякие… личность еще не сформирована… характер не проявлен, все черновики… ну, детство и вовсе опустим, берем сознательную жизнь… а, вот! – он торжествующе поднял палец, - у вас был роман в конце десятого класса!<br /><br />- Ах, какая странность, - не удержалась я, - Чтоб в шестнадцать лет – и вдруг роман!<br /><br />- А вы не иронизируйте, фрейляйн, - Ангел сделал строгое лицо, - Роман развивался бурно и довольно счастливо, пока не встряла ваша подруга. И мальчика у вас, будем уж откровенны, прямо из-под носа увела. То есть не у вас, - вдруг спохватился ангел и покраснел, - а у мадмуазель NN…<br /><br />- Ну, и чего? – спросила я подозрительно, - Со всеми бывает. Это что, какой-то смертный грех, который в Библию забыли записать? Мол, не отдавай ни парня своего, ни осла, ни вола…<br /><br />При слове «Библия» ангел поморщился.<br />- При чем тут грех, ради Бога! Достали уже со своими грехами… Следите за мыслью. Как в этой ситуации ведет себя наша N?<br /><br />- Как дура себя ведет, - мрачно сказала я, смутно припоминая этот несчастный роман «па-де-труа», - Делает вид, что ничего не произошло, шляется с ними везде, мирит их, если поссорятся…<br /><br />- Вооот, - наставительно протянул Ангел, - А теперь внимательно – на меня смотреть! - как бы поступили вы, если бы жили? <br /><br />- Убила бы, - слово вылетело из меня раньше, чем я успела сообразить, что говорю.<br /><br />- Именно! – Ангел даже подпрыгнул на стуле, - именно! Убить бы не убили, конечно, но послали бы на три веселых буквы – это точно. А теперь вспомните – сколько таких «романов» было в жизни у нашей мадмуазель?<br /><br />- Штук пять, - вспомнила я, и мне вдруг стало паршиво.<br /><br />- И все с тем же результатом, заметьте. Идем дальше. Мадмуазель попыталась поступить в университет и провалилась. Сколько не добрала?<br /><br />- Полтора балла, - мне захотелось плакать.<br /><br />- И зачем-то несет документы в пединститут. Там ее балл – проходной. Она поступает в этот институт. А вы? Чего в этот момент хотели вы? <br /><br />- Поступать в универ до последнего, пока не поступлю, - уже едва слышно прошептала я, - Но вы и меня поймите тоже, мама так плакала, просила, боялась, что за этот год я загуляю или еще что, ну, и мне вдруг стало все равно…<br /><br />- Милая моя, - ангел посмотрел на меня сочувственно, - нам здесь до лампочки, кто там у вас плакал и по какому поводу. Нас факты интересуют, самая упрямая вещь в мире. А факты у нас что-то совсем неприглядны. Зачем вы – нет, вот серьезно! – зачем тогда замуж вышли? В смысле – наша NN? Да еще и венчалась, между прочим! Она, стало быть, венчалась, а вы в это время о чем думали?!<br /><br />Я молчала. Я прекрасно помнила, о чем тогда думала в душной сусальной церкви, держа в потном кулачке свечу. О том, что любовь любовью, но вся эта бодяга ненадолго, что я, может быть, пару лет протяну, не больше, а там натура моя блядская все равно перевесит, и тогда уж ты прости меня, Господи, если ты есть… <br /><br />- Вот то-то, - Ангел покачал головой и перевернул страницу, - да тут у вас на каждом шагу сплошные провалы! Девочка, моя, ну, нельзя же так! В тридцать лет так хотели татуировку сделать – почему не сделали? <br /><br />- Ну-у-у… - озадачилась я, - Не помню уже. <br /><br />- А я вам подскажу, - Ангел нехорошо усмехнулся, - Тогдашний ваш возлюбленный был против. Примитивные, говорил, племена, да и задница с годами обвиснет. Так?<br /><br />- Вам виднее, - насупилась я, хотя что-то такое было когда-то, точно же было…<br /><br />- Мне-то виднее, конечно… Задница-то ваша была, а не любовника?! Хорошо, едем дальше.<br />Вот тут написано – тридцать пять лет, домохозяйка, проще говоря – безработная, из увлечений – разве что кулинария. Милая такая картинка получается. Вышивания гладью только не хватает. Ну, вспоминайте, вспоминайте, чего на самом деле-то хотели?!<br /><br />- Вспомнила. Стрелять хотела. <br />- В кого стрелять?! – изумился ангел и покосился в книгу.<br />- В бегущую мишень. Ну, или в стационарную, без разницы, - плакать я, как выяснилось, теперь не могла, зато туманное мое тело утратило свою радужность и пошло густыми серыми волнами, - Стендовой стрельбой хотела заниматься. Петь еще хотела. Давно это было…<br /><br />- Подтверждаю, - Ангел ткнул пальцем в талмуд - Вы, дорогая моя, имели ко всему этому довольно приличные способности. Богом, между прочим, данные. От рождения! Куда дели все это? Где, я вас спрашиваю, дивиденды?! <br /><br />- Я не знала, что должна… - прошелестела я в ответ.<br /><br />- Врете, прекрасно знали – Ангел снял очки, устало прищурился и потер переносицу, - Что ж вы все врете-то, вот напасть какая… Ладно, мадам, давайте заканчивать. Приступим к вашему распределению.<br /><br />Он достал большой бланк, расправил его поверх моей биографии и начал что-то строчить.<br /><br />- Как вы все не понимаете, - в голосе Ангела слышалось отчаяние, - нельзя, ну, нельзя предавать себя на каждом шагу, эдак и умереть можно раньше смерти! А это, между прочим, и есть тот самый «грех», которого вы все так боитесь!… Всё думаете - и так сойдет… Шутка ли – каждая третья душа не свою жизнь проживает! Ведь это страшная статистика! И у всех какие-то идиотские оправдания – то мама плакала, то папа сердился, то муж был против, то дождь в тот день пошел не вовремя, то – вообще смех! – денег не было. Хомо сапиенсы, называется, эректусы… Ну, все, готово, - Ангел раздраженно откинул перо, - попрошу встать для оглашения приговора. Передо мной встать, в смысле.<br /><br />Я перелетела через стол и замерла прямо перед ангелом, всем своим видом выражая вину и раскаяние. Черт его знает, может, сработает. <br /><br />- Неидентифицированная Душа по обвинению в непрожитой жизни признается виновной, - Ангел посмотрел на меня с суровой жалостью, - Смягчающих обстоятельств, таких, как а) не ведала, что творила б) была физически не в состоянии реализовать или в) не верила в существование высшего разума - не выявлено. Назначается наказание в виде проживания одной и той же жизни до обнаружения себя настоящей. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Подсудимая! Вам понятен приговор?<br /><br />- Нет, - я жалобно заморгала, - Это в ад, что ли?<br /><br />- Ну, ада вы не заработали, детка, - усмехнулся ангел, - да и вакансий там…, - он безнадежно махнул рукой, - Пойдете в чистилище, будете проживать смоделированные ситуации, пока суд не признает вас прожившей свою жизнь. Ну, а уж будете вы там страдать или нет – это мы, извините, не в курсе, - и Ангел протянул исписанный желтый бланк, - Теперь все ясно?<br /><br />- Более-менее, - я кивнула растерянно, - И куда мне теперь?<br /><br />- Момент, - сказал Ангел и щелкнул пальцами. Что-то звякнуло, грохнуло и в глазах у меня потемнело…<br /><br /><br />- … одну меня не отпустят, а с тобой запросто, - услышала я знакомый голос, - И Сережка говорит – пусть она тебя отмажет на два дня, ну, Олечка, ну, милая, ты ведь поможешь, правда? Мы тебе и палатку отдельную возьмем, и вообще клево будет, представляешь, целых две ночи, костер, речка и мы втроем? <br /><br />..Это был мой школьный двор, май уже и не помню какого года, пыльный душный вечер. И Ленка, красавица, с кукольным личиком и фигурой от Сандро Ботичелли – моя подружка – как всегда беззаботно щебетала мне в ухо, не замечая, как ненависть и боль медленно скручивают меня винтом, мешая дышать. Такое знакомое, такое родное-привычное ощущение... Я ведь хорошая девочка, я перетерплю все это, я буду вести себя прилично, я хорошая, хорошая, хоро… <br /><br />- А пошла ты на хуй, - сказала я нежно, с садистским удовольствием наблюдая, как округляются ее фарфоровые глазки, и, чувствуя некоторую незавершенность сцены, добавила - Оба пошли к ебене матери.<br />…Когда разгневанный стук Ленкиных каблучков затих где-то за поворотом, я прислушалась к звенящей пустоте вокруг, и поняла, что вот прямо сейчас я, наконец, глубоко, неприлично и ненаказуемо счастлива…<br /><br /><div style="text-align:left"><font size="-2"><a href="http://lj.rossia.org/users/karma_amrak/4925.html"><img src="http://lj.rossia.org/numreplies/karma_amrak/4925" border=0 width=26 height=17 alt="number of comments" style="border:0px;" /> <strong>Comments</strong></a></font></div> urn:lj:lj.rossia.org:atom1:karma_amrak:4842 2011-04-08T01:49:00 2011-04-07T21:49:38Z karma_amrak Это было года четыре назад. Я тогда приехала в Питер встречать Новый год и по ходу дела прилюдно страдать от неразделенной любви. Страдать я, правда, толком никогда не умела. Ну, нет у меня к этому делу таланта. Я лично знавала роковых женщин, которые предавались душевным мучениям со вкусом и страстью. На их постановочные истерики сбегалась куча народу, как на премьеру в любимом театре. Они умели молча рыдать, подрагивая лицом, отчего создавалось впечатление непереносимого внутреннего напряжения, в неожиданном месте ни с того, ни с сего схватится за голову и глухо застонать, так что у свидетелей этой сцены кровь стыла в жилах, или остановится вдруг посреди потока людей на какой-нибудь центральной улице и скорбно произнести: «Нет. Больше не могу. Оставьте меня все» - и удалится, сутулясь, в темные переулки. Я исходила черной завистью, но ничего такого изобразить не могла. Этих прекрасных, возвышенно страдающих женщин хотелось любить, хранить и выслушивать. Меня же, как я теперь понимаю, хотелось пристрелить, чтобы только прекратить мое бездарное нытье. Изведя всех своих московских друзей, я отправилась в Питер, где всегда было много добросердечных и терпеливых людей, которым мои немудрящие обстоятельства были внове. <br />С этими вот терпеливыми и добросердечными я принялась вдохновенно кирячить, не прерываясь на отдых и похмелье. Время от времени я обнаруживала себя то на коврике в обнимку с чьей-то сочувствующей мне собакой, то в эпицентре мощного мордобоя, то на обледенелой крыше, с которой открывался чудный вид на задницу Казанского собора, и, наконец, 2-го января, остекленевшая от невероятного количества пропущенного через организм пива, ощипанная, но не побежденная, я приземлилась в темном клубе «69».<br /><br />На лице моем, кроме следов элегантного дамского запоя, имелся авангардный макияж, нанесенный между делом знакомой художницей, которая пребывала примерно в таком же состоянии, что и я. Глаза у меня от этих художеств стали в два раза больше и в десять раз печальнее, физиономия вытянулась и приняла чуждое мне одухотворенное выражение, губы раздулись и сложились капризным бантиком. Короче, я была сама любовь и имела феерический успех среди полупьяных бучей и сексуально озабоченных дайков. К тому времени в жилах у меня вместо крови плавно циркулировала прохладная пивная пена. Было чертовски приятно расцепиться с собственным страдающим «я» хотя бы на пару часов, словно мне, раненой в живот, вкатили мощный укол новокаина. Для полного счастья мне требовался только добрый старый приятель, с которым можно хорошо помолчать, а если припрет – хорошо поговорить. Я вдохнула, выдохнула и осмотрелась. И заметила в толпе Машку. <br /><br />….Машка с самого начала вызывала у меня уважение и живой интерес. По двум причинам. Во-первых, она умела грамотно пить. В то время, как все мои знакомые мешали пиво с водкой и вино с ликером, в считанные минуты низводя себя до состояния булькающей грязи, Машка попивала свой неизменный коньячок, оставаясь благостной и невозмутимой. Во-вторых, Машка никогда, даже в самых аховых ситуациях, не теряла лица и головы. То есть в любых компаниях, в любых обстоятельствах, если я замечала среди прочих круглую Машкину физиономию, то это значило, что можно расслабиться - все будет в порядке, голодные накормлены, драчующиеся растащены, рыдающие утешены, пьяные развезены по домам. Не помню случая, чтобы я была не рада ее видеть. В момент, когда мы пересеклись в клубе, Машка, как и я, переживала какую-то свою личную драму, поэтому мы легко закорешились, не напрягая друг друга, и принялись фланировать между пляшущих уже вдвоем. <br /><br />Меж тем вокруг начали происходить странные вещи. На танцполе вдруг запахло резко и противно. Можно было и не обратить на это внимания, мало ли чем может вонять в клубе в три часа ночи, если бы не парочка моих знакомых астматиков. Они как-то внезапно посинели и стремительно вылетели из клуба, на ходу выдирая из сумки ингаляторы. Еще через четверть часа толпа на танцполе начала быстро редеть – народ уходил на второй этаж или вовсе даже вон на улицу. В конце концов, мы с Машкой, как самые стойкие, остались на танцполе одни, если не считать девушку-стриптизершу, которая, видимо, решила отработать уплоченную денюжку во что бы то ни стало. <br /><br />Мы стояли плечом к плечу, покачиваясь и держась за кружки с пивом, и смотрели, как голая сисястая блондинка честно окучивает штангу. <br />- Машка, - говорю я, - пошли, что ли, отсюда? Чего нам, больше всех надо?<br />- Неудобно как-то, - проговорила деликатная Маша, - Вот же, человек старается. Работает. Для нас…<br /><br />Справа от штанги была широкая труба, источавшая белый пар, который потом оседал и стелился романтическим туманом по полу. Неожиданно эта труба, без всяких переходов на полутона, начала плеваться клубами черного вонючего дыма. Девица у штанги, не закончив изящного пируэта, со всей дури рухнула на пол. Из-за кулисы тут же выскочил мальчик офисного вида, схватил ее за ноги и уволок куда-то во тьму.<br />- Угорела, - хладнокровно заметила Маша.<br />- Пожар, - согласилась я.<br />Мы повернулись, поставили кружки на первый попавшийся столик, и пошли по направлению к выходу.<br />Мимо нас на второй этаж деловито протопал пожарник в серебристом скафандре и с кишкой. Навстречу ему с гиканьем и взвизгами скатилась толпа невменяемых баб и плотно облепила гардероб. Гардеробный мальчик, зажимая рот красной шапочкой с белым помпоном, честно выдал первые пять шуб, после чего закатил глаза и упал под стойку. Как раз в этот момент сверху по лестнице, точнее по правой ее перилле, крадучись, но быстро спустился первый язычок пламени. Толпа взвыла и, плюнув на шубы, стихийно переорганизовалась и ломанулась в двери.<br />Мы с Машкой стояли поодаль, терпеливо пережидая массовый психоз. Машка была не склонна к истерикам по натуре, мне же явно пошло на пользу временное отсутствие в теле моего «я». Однако, дышать с каждой секундой становилось не то чтобы труднее, но противнее. Хотелось на воздух. На воздухе было минус пятнадцать. Не забалуешь. Где-то под потолком на втором ярусе раскачивалась моя фиолетовая дубленка, рядом с ней уже тлела чья-то шубейка, воняя удушливо. Гардероб был декорирован по стенам какой-то зеленой рыбацкой сетью, на наше счастье, довольно крепкой. Машка, растолкав ополоумевшую публику, уже выцепила откуда-то свой кожушок и упаковалась в него уютно. Мне же пришлось лезть наверх по этой самой сетке, отплевываясь от летящих в физиономию клочков сгоревшего меха. Сверху был, кстати, прекрасный вид на панику. Пятьдесят полуодетых пьяных женщин неясной сексуальной ориентации, сопя и переругиваясь, пытались пролезть в двери. Все одновременно. Натурально, образовалась пробка. Машка, дисциплинированно заняла очередь в самом конце и ждала, пока толпа рассосется. Дым сгущался. Вокруг бегал юный пожарник и надтреснутым фальцетом умолял дам поторопится, а главное, сойти, наконец, с кишки, по которой должна была пойти пена. Я спустилась и пристроилась сразу за Машкой, натягивая дубленку и держа в зубах рюкзак. Тут откуда-то сверху, изрыгая пятиэтажные маты, скатился другой пожарник, вдвое старше и крупнее, и с разбегу пнул ногой в пробку, с целью, надо полагать, прекратить безобразия. Этот общественный пендель пришелся, естественно, по мне, потому как я была последней в очереди за свежим воздухом, да и вообще, таково мое счастье. Это было, доложу вам, острое ощущение. Забегая вперед, скажу, что рельефный синяк, четко повторивший рисунок подошвы ботинка, не сходил с моего полупопия еще недели две. )) Но дядька своего добился – пробка крякнула, ухнула и вылетела наружу. Передние полегли, как озимые, и мы с Машкой, кое-как вывалившись из дверей, вынуждены были пройти по рукам, ногам и спинам, поминутно извиняясь. <br /><br />… Клуб горел, как и положено зданию при пожаре. С воем подъезжали «скорые». Измазанные сажей, встрепанные девицы, оставшись без шуб и денег, судорожно тыкали пальцами в мобилки, пытаясь вызвонить хоть кого-нибудь на колесах. Длинноволосая грудастая «барби» в сапогах на шпильках с криками наскакивала на щуплую девчушку в драных джинсах и «говнодавах»:<br />- Где моя шуба?! Где, я тебя спрашиваю?! Ёб твою мать, кто у нас в доме буч?!!<br />Девчушка в ответ виновато моргала и хлюпала носом. <br /><br />В конце концов, помороженные, протрезвевшие и нервно гогочущие остатки толпы ввалились в соседний компьютерный клуб – то ли «Лебедь», то ли «Лыбедь», короче, что-то водоплавающие. В чистый такой, теплый и светлый компьютерный клуб, пахнущий хорошим кофе и разогретым железом. Дежурный сисадмин, надо отдать ему должное, довольно быстро подобрал челюсть и сориентировался – открыл нам какой-то конфернц-зал и разместил там до открытия метро. Машка усадила меня на какую-то возвышенность, внимательно посмотрела, ровно ли я сижу, исчезла на две минуты и вернулась уже с чашкой чая. Прихлебывая горячий чай, я постепенно начинала кое-что понимать и чувствовать – что я сижу в чужом городе черт знает где и среди кого, что я только что пережила первый в своей жизни пожар, а мне все равно, что в груди снова что-то саднит и тянет, как перед инфарктом, что я вдруг совершенно не вяжу лыка и что наступил-таки новый какой-то год, от которого я не жду ничего неожиданного – ни хорошего, ни плохого.<br /><br /><div style="text-align:left"><font size="-2"><a href="http://lj.rossia.org/users/karma_amrak/4842.html"><img src="http://lj.rossia.org/numreplies/karma_amrak/4842" border=0 width=26 height=17 alt="number of comments" style="border:0px;" /> <strong>Comments</strong></a></font></div> urn:lj:lj.rossia.org:atom1:karma_amrak:4550 2011-04-08T01:47:00 2011-04-07T21:48:33Z karma_amrak бабушка № 1<br /><br />Идем это мы с другом вдоль дороги, на обочине старушки приторговывают, чем бог послал. Одна из них помаленьку сигареты фарцевала. На вид ей стукнуло лет девяносто и была она, надо сказать, совершенно неотразима - трогательная, сухонькая, с голубыми подслеповатыми глазками и личиком в мягких морщинках, и даже косыночка на ней завязана по старинке, «заячьими ушами» вниз – уютная, вобщем, бабушка, мечта сиротки. <br />И вот друг мой, очарованный, подходит к ней и спрашивает, мол, не найдется ли у вас, бабуля, Вирджинии Слим? <br />- Чавой-то? – бабушка так натурально испугалась, что мы растаяли от умиления, просто в лужу расползлись, и хором повторили по слогам: Вир-джи-ни-я-слиммм. <br />Тут бабушка резво повернулась к нам спиной, лицом к дороге, сунула в рот два скрюченных артритных пальчика, да ка-а-а-ак свистнет! Мощный, доложу вам, получился звук. Таким свистом не подзывают собачек и даже не гоняют голубей. Таким свистом оповещают о приближении ментов, когда нет уже времени крикнуть «шухер!!» или перекрывают гул многих возмущенных голосов на сходке-митинге. Вся бабкина долгая и непростая биография была в этом свисте, который заглушил на секунду и шум машин, и матюги водителей, и грохот открытого метро. <br />Не обращая внимания на наши опрокинутые лица, бабушка вдруг завопила режущим фальцетом, обращаясь, видимо, к тетке на той стороне дороги:<br />- Ма-а-а-ань! Маня, ёбтя!!! Есть у нас Виржинясли?! <br />- Нету… - откликнулась гулким басом толстая Маня, копаясь в сумках.<br />Бабка повернулась к нам, мгновенно снова обратившись из Соловья-разбойника в божий одуванчик, поправила платочек и виновато поморгала:<br />- Нету, сынок, нету. Ты уж извини… - и вздохнула эдак скорбно, мол, не обессудь, добрый молодец. <br />Кроткая такая, милая бабка-ёжка на пенсии...<br /><br />бабушка №2<br /><br />… Эта бабушка каждое утро выходила на променад в стареньком спортивном костюме, видавшем лучшие времена. Высокая, костлявая старуха, которую последние четыре года я честно принимала за тихую сумасшедшую. Она бродила по двору, засунув руки глубоко в карманы потрепанных штанов, пинала землю кедом и что-то бубнила себе под нос. Иногда она нагибалась, быстро шарила ладонью в траве, а потом продолжала медленно перемешаться по детской площадке какими-то странными зигзагами. Так этот утренний моцион выглядел из моего окна. А недавно я утром вышла во двор, и случайно оказалась рядом.<br />- Жуй, Катька, жуй, - приговаривала бабушка, - Лето уж закончилось, где я тебе зимой свежей травки возьму? Будешь овес жрать с витаминами, мало не покажется… Доктор говорит, ты старая, тебе кальций нужен, а то треснешь поперек… <br />Из кармана бабкиных штанов тянулась толстая красная нитка, подергиваясь, как живая. Она терялась где-то в траве, и я подобралась поближе, чтобы разглядеть, кто там жил своей жизнью на том конце. Это была большая, красивая и действительно пожилая черепаха, с побитым и покарябанным панцирем, точно она триста лет только и делала, что участвовала в военных действиях. Сзади в панцире была просверлена ма-аленькая дырочка, в которую и была продета суровая нитка. Для своего возраста и породы Катька была очень темпераментна – она яростно что-то пережевывала и одновременно довольно проворно ползла куда-то вперед. Бабка маленькими шажками медленно следовала за черепахой, и все рассказывала ей о погоде, о соседях, об общих знакомых, которых, видимо, за долгую их совместную жизнь накопилось порядочно. Прелестная была картинка, наблюдать за этим можно было бесконечно, но бабушка вдруг покосилась на меня подозрительно, подхватила Катьку, и заторопилась к подъезду, оглядываясь и прижимая к груди свою драгоценность. <br />После этого я каждый раз при встрече с ней здороваюсь, улыбаясь до ушей. Думаю, теперь уже она меня считает тихой сумасшедшей.<br /><br /><div style="text-align:left"><font size="-2"><a href="http://lj.rossia.org/users/karma_amrak/4550.html"><img src="http://lj.rossia.org/numreplies/karma_amrak/4550" border=0 width=26 height=17 alt="number of comments" style="border:0px;" /> <strong>Comments</strong></a></font></div> urn:lj:lj.rossia.org:atom1:karma_amrak:4208 2011-04-08T01:45:00 2011-04-07T21:45:33Z karma_amrak В последние пару лет я завожу новых друзей со скрипом тяжким и надрывным. Стала отвратительно привередлива и занудна, самой противно. Ничего не поделаешь – коснею помаленьку, теряю живость восприятия и пылкость чувств. Разве десять лет назад я требовала чего-нибудь запредельного от тогдашних своих сердечных приятелей? Это были просто мгновенные влюбленности, сродни озарению, что ли: вот это – мое, и наложить лапу так, чтобы того тоже озарило. Дружба эта и жила по законам любви, обращая вопиющие иногда недостатки друзей в милые такие, трогательные причуды. Теперь я постарела и стала глупа и переборчива. Смотрю каждую новую драгоценность на просвет – какой воды, да нет ли трещинок. Занятие тем более бессмысленное, что камешки я все равно выбираю элегантно порченные, с разноцветной дымкой или любопытным узором разводов, потому как душевную склонность никуда не денешь. Но вот корчу из себя сумасшедшего ювелира, шут знает зачем.<br />Зато со временем выкристаллизовались несколько старых друзей, потрепанных, израненных в общих любовных баталиях, контуженных, но не побежденных, в шрамах и оспинах. <br />Их мало, они тоже постарели и поглупели, они такие же неудачники, как и я, и ровно такого же невысокого мнения обо мне, как и я о них. Да и откуда ему взяться-то, высокому, если мы видели друг друга всякими – униженными, раздавленными, истеричными, пьяными в сосиску, интригующими, наивными, влюбленными, ну, и наконец, просто полными идиотами. Тут уж не прикинешься никакой пушистой зверюшкой, потому хотя бы, что бесполезно – старые друзья знают и понимают о тебе больше, чем твоя мама и будущий патологоанатом вместе взятые. <br />Одним словом, вся эта инвалидная команда неумолимо переходит в разряд родственников. Любишь ты их, не любишь, видишься ты с ними или нет – все это уже не имеет значения. Под настроение ты можешь матерно их костерить, но набьешь морду любому постороннему, кто позволит себе то же самое. И если что-нибудь случиться с кем-нибудь из них – ты прибежишь на помощь первой, чтобы сесть на больничную койку, положить рядом пакет с яблоками и сказать какую-нибудь дежурную гадость вроде «вот я ж тебя предупреждала, ну, куда ты смотрел?!». Ты можешь годами не поздравлять их с днями рождения и всяко демонстрировать замшелую обиду, но если этот «оскорбитель» случайно окажется в твоем городе и робко извиниться в трубку, ты побежишь к нему на встречу, как на свидание с любимым, забыв обо всем. И наконец, ты можешь даже не считать их друзьями, но тебя, оказывается, никто не спрашивает, и если ты думаешь о человеке неважно что, но чаще, чем два раза в неделю вот уже восемь лет – то это он, твой старый друг<br /><br /><div style="text-align:left"><font size="-2"><a href="http://lj.rossia.org/users/karma_amrak/4208.html"><img src="http://lj.rossia.org/numreplies/karma_amrak/4208" border=0 width=26 height=17 alt="number of comments" style="border:0px;" /> <strong>Comments</strong></a></font></div> urn:lj:lj.rossia.org:atom1:karma_amrak:4085 2011-04-08T01:42:00 2011-04-07T21:42:59Z karma_amrak Таких как я моя собственная бабушка называла - «балована девка». Меня никогда не били, не оскорбляли, не насиловали, а если и унижали, то исключительно из лучших побуждений. К своим тридцати трем я не испытала почти ничего из дамского страдательного набора – все мои мужья были вменяемы, у обоих родители почили в бозе, у меня не было тяжелых родов и дюжины абортов, никто не кидал меня на крупные деньги, мне не приходилось тяжко работать, испытывая лишения, трудно совместимые с человеческим достоинством, единственной болью, которую я признаю за боль, была бессмысленная зависимость от местами любимой женщины и смерть первого мужа, это немного для моего возраста и образа жизни. Казалось бы – расслабься, живи и радуйся. Но проблема есть, и она донимает меня ежечасно. У меня душевный дефект. Дефект называется – чувство вины. То есть это как третья нога или вторая голова. Зачем-то это есть, мучительное, лишнее, безобразное. Я подволакиваю его при ходьбе и прячу на людях. Я не успеваю столько грешить, чтобы оправдывать это уродство. Я испытываю чувство вины за ошибки моих друзей, за страдания и болезни моих родителей, за душевную анемию и клиническую глупость всяких встречных-поперечных. Я жгуче стыжусь не только собственных изъянов, но и сложного, мощного, вечного несовершенства всего окружающего. Я даже не знаю – перед кем, собственно, я стыжусь?! Иногда мне кажется, что на меня уселся упитанный слон и ерзает, устраиваясь поудобнее… Сколько себя помню – хочу сбросить с себя эту жирную задницу. А не выходит. Не выходит…<br /><br /><div style="text-align:left"><font size="-2"><a href="http://lj.rossia.org/users/karma_amrak/4085.html"><img src="http://lj.rossia.org/numreplies/karma_amrak/4085" border=0 width=26 height=17 alt="number of comments" style="border:0px;" /> <strong>Comments</strong></a></font></div> urn:lj:lj.rossia.org:atom1:karma_amrak:3578 2011-04-08T01:34:00 2011-04-07T21:36:33Z karma_amrak I<br /><br />- Ты ни черта не понимаешь, - Ф. закинула длинные ноги на стол и закурила – У тебя воображение училки начальных классов, ей-богу. Ну, вот смотри - берешь жеванную оберточную бумажку, крепишь на нее черно-белые фотки, ну, что-то там у тебя есть – всякое дерьмо гони, архитектуру там, морды всякие кислые, портреты эти твои, и ровненько располагаешь их зеркальной пирамидой. Поняла?<br />- Не-а, - я аккуратно подобрала отвисшую челюсть и сглотнула, - а что такое зеркальная пирамида?<br />Ф. посмотрела на меня с жалостью. Затянулась «Кентом», закрыла глаза. Вздохнула.<br />- Это когда ряды симметрично убывают вниз и прибывают вверх, как будто пирамида стоит на зеркале. Теперь поняла?<br />Я почувствовала, что если немедленно не пойму, то получу тяжелой яшмовой пепельницей по башке.<br />- Нну… поняла…<br />Мы помолчали. Я мысленно выстраивала фотографии в виде этой чертовой зеркальной пирамиды…<br />- Слушай, - меня внезапно осенило, - а что если каждую фотографию подсветить? Ну, мелкими такими миньонами, но только каждую? Или я опять что-нибудь не…<br />- А молодца, - Ф. смотрела куда-то в стенку, задумчиво шевеля тонкими пальцами, - Вот же можешь, если не жмешься. Только еще вот что – в зале свет вырубить на фиг, что б уж совсем инсталляция, а?<br />…Через полчаса мы с жаром ругались на кухне, все в дыму и ошметках порезанных фотографий.<br />- …а я тебе говорю, это не ломография!! Это, блядь, первый класс вторая четверть, кружок умелые руки! – Ф. тыкала в мою сторону зажженной сигаретой, - Понимаешь, должна быть свобода самовыражения, летящая камера, на хуй все правила! <br />- А я так самовыражаюсь!! – огрызалась я злобно и неуклюже, - И камера у меня летает, вон, видала, какой ракурс?!<br />- Что ты мне ракурс тычешь?! – рассерженной кошкой фыркала Ф. - Здесь не может быть такого фокуса, фокус должен скользить, понимаешь, ты?! А у тебя даже деревья принимают позу и собаки лыбятся в объектив!!<br />… В пять утра мы рухнули на продавленный диван и провалились в сон обе сразу, обессилев от крика и словесных дуэлей. Ее голова лежала на моем плече, на подоконнике пованивала пепельница, ощетинившись окурками, а на столе, на большой картонке, расположились улицы чужих городов и лица незнакомых людей. Расположились пирамидой. Зеркальной.<br /><br />II<br /><br /><br />Этой церкви было что-то около трехсот лет. Она имела богатую и трагическую биографию, как и все почти пожилые российские церкви. Теперь от нее остался только остов с круглыми кирпичными сводами, без куполов, звонниц, луковичных главок и крестов. Внутри этого остова смекалистые аборигены уже долгие годы хранили картошку, потому что здесь, как в египетской гробнице, картошка не гнила и не прорастала. <br />Но у этой полуразвалившейся старушки был и еще один дар. М. рассказала мне об этом под большим секретом, когда мы как-то вечером сидели на одном из выкорчеванных кладбищенских камней и неспешно беседовали…<br />- Это волшебство какое-то, ты не поверишь, - когда она говорила, голос у нее был тихий и слабый, словно сам себя боялся, - Я уж и не знаю в чем дело, но акустика там невероятная. Никакого эха, никакого искажения…Фантастика.<br />Я смотрела на нее, и мне было почти все равно, о чем она говорит. Дело в том, что М. была красавица. Не хорошенькая, не миленькая, не симпатичная, а именно красавица, с бледной смуглой кожей, черными влажными глазами, отливающими синевой, тонким, изящно вырезанным носиком и яркими губами, обрисованными изогнутым луком. С ума можно было сойти от этого лица. Очарование ее усугублялось тем, что она совершенно не осознавала своей красоты. М. вообще пребывала не совсем здесь, то есть не совсем в мире людей. Всей сутью своей она пребывала в мире звуков. <br />В эту церковь М. приходила, чтобы петь. Не чтобы репетировать, распеваться, разрабатывать связки или тренировать дыхание – просто чтобы петь. И без того от природы гибкий и богатый ее голос под обшарпанными сводами звучал и вовсе потусторонне. И репертуара у нее не было совсем. Просто дух божий вел ее голос за собой. Я взбиралась на узкий подоконник высокого окна, поджимала ноги, и слушала, зажмурившись. А она пела, столько, сколько могла и хотела.<br />- Мне как-то приснилось, что рот у меня зашит, и я не могу издать ни звука, - М.нервно теребила серебряное колечко на указательном пальце, и смотрела на меня беспомощно и растерянно, - Я думала, что умру во сне…<br />Помню, мне хотелось служить ей и защищать ее всю оставшуюся жизнь. Но она не нуждалась даже в этом.<br />Ей хватало того, что я слушаю. А мне – что она поет. <br /><br />III<br /><br />- Охуеть! Она-таки спит?! <br />Ненавижу бодрые голоса на рассвете. А свежие сияющие морды в семь утра вообще приводят меня в ярость. Тем не менее, Г. нависала надо мной именно такой мордой и бестактно стягивала с меня одеяло. <br />Я обреченно села, обняв подушку, и открыла один глаз.<br />- Че надо? – свирепый тон мой смутил бы кого угодно, только не Г. <br />- Мы гулять идем, - она обезоруживающе оскалилась.<br />- Аргументы? – второй глаз открылся сам.<br />- Никаких, - радостно покивала Г, - Есть только охуенное утро, ты и я. Поэтому мы идем гулять.<br />Железная логика. Не поспоришь. <br />Вообще, если бы не Г., я много чего интересного не совершила бы в своей жизни. Не побывала бы в октябре в Коктебеле, не купалась бы в шторм в дельфиньей бухте, не прошла бы пешком по Золотому Кольцу, побираясь Христа ради, не угоняла бы катамараны с пристани на Москве-реке, не бродила бы по крышам домов лунной ночью в Астрахани, короче, без нее случались бы только сплошные «бы» и «не». И я об этом старалась не забывать, чтобы как-нибудь в гневе, разбуженной вот так рано утром, случайно ее не убить. <br />Г. была «карлсоном» - абсолютно эгоистичная, обожающая себя и как следствие – весь мир, невозможно обаятельная, яркая, легкая и бессмысленная, как воздушный шарик, устоять перед ней было невозможно, она множила вокруг себя сумасшествие и веселье, сносила крыши и разбивала сердца. Хорошо, что она появлялась редко и ненадолго. В то утро – всего на день.<br />За этот день мы успели: покататься на фуникулере на Воробьевых горах, распевая во всю глотку «каким ты был, таким ты и остался», искупаться в Серебряном Бору на нудистском пляже, снять там двух приятных на вид и слух молодых людей, поехать с ними в Парк Культуры и покататься на новых аттракционах, с трудом совместимых с жизнью, потерять молодых людей, проблеваться после аттракционов, зависнуть в баре Дома художников, снять там двух девиц постпионерского возраста, дважды вчетвером попытаться спрыгнуть с Крымского моста, дважды же попытаться закадрить мента, стаскивавшего нас с перил, со второго раза-таки закадрить, прогуляться пешком до Арбата, там потерять девиц, ближе к ночи поймать автобус на Кутузовском, уболтать водителя довести нас до Гребного канала, там искупаться еще раз уже при свете луны, сбежать в полуголом виде от матерящейся охраны - и все это на совершенно трезвую голову…<br />Г. исчезла на рассвете, так же неожиданно, как и появилась. Растаяла с легким хлопком. Я упала носом в подушку и подумала с ужасом, что всего этого могло и не быть… если бы не…<br />...............<br />Ф. умерла в 98-м от передоза, М. в 96-м постриглась в монахини, теперь она - сестра Анна в монастыре Успения Богородицы где-то под Подольском, а Г. в 2000-м тихо скончалась в московской больнице, у нее, оказывается, был порок сердца, и никто из нас об этом даже не догадывался.<br /><br /><div style="text-align:left"><font size="-2"><a href="http://lj.rossia.org/users/karma_amrak/3578.html"><img src="http://lj.rossia.org/numreplies/karma_amrak/3578" border=0 width=26 height=17 alt="number of comments" style="border:0px;" /> <strong>Comments</strong></a></font></div> urn:lj:lj.rossia.org:atom1:karma_amrak:3120 2011-04-07T01:04:00 2011-04-06T21:04:45Z karma_amrak Про настояшшую любофф. Длинно. Нудно.<br />Его звали Бобруйск, если по-приятельски, то - Боб. Могучая помесь «буденовца» и литовского тяжеловоза с норовом подлинно сатанинским. Чистили и седлали его не иначе как на растяжке, но и так он умудрялся лягаться и лупить нас, пробирающихся бочком по стенкам, хвостом по физиономии. Боялись его все – люди, звери, и даже почему-то птицы. Здоровенные приконюшенные овчарки приседали на задние лапы, если случайно оказывались у него на пути. Было очевидно, что Боб все это прекрасно замечает и понимает, и оттого ужасно собой гордится. Справиться с ним мог только наш главный тренер – шестидесятилетний, крепкий и худой, как вяленая жила, старик, лишенный, казалось, вообще каких бы то ни было эмоций. Мы прозвали его Ахавом по странной какой-то детской фантазии, о которой я уже мало что помню. Ахав был древним прокопченным богом в этой конюшне и правил своим шумным, грязным и бестолковым миром властной и бестрепетно рукой. Жесткий, но справедливый, он установил незыблемые правила поведения, из которых не было исключений. Он мог выгнать с конюшни кого угодно, не объясняя причины, но зато у нас никогда не били лошадей, конюхи пили в меру, и с утра до вечера на конюшне толклись неприкаянные подростки, которых допускали до выездки просто за какую-нибудь незамысловатую работу…<br />Так вот именно этого Ахава, и только его Боб побаивался и уважал, поэтому ходил под ним довольно прилично, по крайней мере, скинуть Ахава ему не удалось ни разу. Остальную же двуногую и четвероногую живность Боб не различал, ни во что не ставил и обращался соответственно.<br />Но, как это часто случается с мизантропами, в расцвете лет подкосила его любовь. На конюшне обычно, если хозяева не отличаются каким-нибудь особым патологическим злонравием, обитает куча всякой живности. Как-то я видела даже полуручного хорька, который с удовольствием давил крыс в чулане, где хранился овес и любил спать на седлах, наверное, ему нравился запах. Много чужих и своих собак, ну, и обязательно – одна или две кошки. Муська приблудилась к нам где-то в мае. Эта худая, как велосипед, длинноногая, невозможно рыжая и зеленоглазая кошка, будучи ровно ласкова со всеми, умудрялась, тем не менее, сохранять свое универсальное кошачье достоинство. Муську на конюшне уважали. Собаки не гоняли ее, конюхи не пинали, лошади не шарахались брезгливо. А как-то утром мы обнаружили ее свернувшейся теплым калачиком на куче сена в деннике у Боба… Ни одна кошка в здравом уме и трезвой памяти не будет устраиваться на ночлег в десяти сантиметрах от копыт коня, да еще такого сумасшедшего, как Боб. Муська, тем не менее, устроилась. Для кошки это, наверное, так же необычно, как для человека – пройти по горящим углям или левитировать в позе лотоса. Боб был, пожалуй, ошарашен такой наглостью не меньше, чем мы. С полчаса он обнюхивал ее, фыркая и раздувая ноздри. Муська хладнокровно подставляла ему под нос разные части себя как бы говоря – вот она я, привыкай, дорогой. И уже через пару дней мы могли наблюдать нежнейшие сцены. Вот Муська, развалясь поперек лошадиного крупа, старательно его вылизывает. Вот Боб нежно дышит Муське в ушко, а та кокетливо бьет его лапой по морде. То опять же Муська на плечах у Боба, переминаясь передними лапами, делает ему массаж, то опять же Боб, округлив от напряжения глаза, перетаскивает ее зубами за шиворот из одного конца денника в другой, а Муська растопыривает лапы и счастливо взмуркивает. Где-то в июле стало ясно, почему она к нам прибилась. Брюшко ее раздулось и отяжелело, теперь она почти не вылезала из-за широкой Бобовой спины. Теперь, чтобы покормить, почистить или вывести его на прогон, надо было обязательно принести что-нибудь Муське на зуб. Только тогда он соглашался покинуть денник. Конюхи матерились, посмеиваясь, девчонки умилялись. За водкой бывалые тренеры упражнялись в зоологии, делая предположения, кого родит Муська – жеребят, величиной с мышь, или гибрид кошки и коня. А наш добрейший айболитообразный ветеринар частенько заглядывал к Бобу в денник, задумчиво качая седой головой, и что-то быстро записывал в блокнот….<br />Однажды ночью нас разбудил дикий грохот и ржание, перемежающееся душераздирающим мяуканьем. Мы все вылетели, кто в чем, на улицу, боясь самого страшного, что может случиться на конюшне – пожара. Не было видно ни огня, ни дыма, но лошади бились так, как будто на них уже падала крыша. Однако, это был не пожар. Это были Муськины роды. Боб, прямо как ополоумевший папаша, поднял весь этот гвалт, лупя в железные двери денника задними ногами, чтобы дозваться кого-нибудь из людей. Остальные лошади, не очень, правда, соображая, что происходит, на всякий случай поддержали вожака, а Муська добавила децибелов, вопя тоже со всей мочи, но в своей кошачьей манере. <br />Ветеринара Боб пропустил беспрепятственно. И вовремя – последний третий лобастый котенок никак не хотел выходить. Но на прочих любопытных Боб так фыркнул и выкатил кровавый глаз, что у всех как-то сразу нашлись более важные дела, вот прямо сейчас, в три часа ночи…<br />Настоящее веселье началось с утра. Нет, с Муськой все было в порядке – она благостно вылизывала своих тоненько пищащих, кстати, совершенно нормальных кошачьих котят и была, кажется, абсолютно счастлива. А вот Боб слегка повредился своим лошадиным умом. На прогонах он козлил, огрызался, пытался кусаться и все время с тоской оглядывался на конюшню. Стоило хоть на чуть ослабить поводья, как он тут же поворачивал к деннику и страшно оскорблялся, когда его пытались направить куда нужно. Он похудел, стал нервен, что ни день - сбрасывал с себя наездников, и умудрился даже разгневать Ахава так, что тот пригрозил отправить его на бойню, а это было самое страшное ругательство, которое Ахав позволял себе по отношению к лошади. Но, к счастью, в тот раз все обошлось. Когда Муськины котята начали резво и смешно переваливаться по конюшне и охотиться за тараканами, Боб не только успокоился, но и стал благодушен и добр. Он брал хлеб с руки, перестал хватать верховых зубами за коленки, заигрывал с девчонками, как жеребенок, и вообще был невозможно мил. Вплоть до января. <br />А в январе Муська исчезла. Может, погибла, может, просто ушла. Котята ее разбрелись еще раньше, по осени, преобразившись в худых, черных, по-лесному агрессивных котов. Боб почти совсем перестал есть. А самое страшное - он ничему не сопротивлялся. Ведешь его в поводу – идет. Отпустишь – так и будет стоять, опустив голову и роняя слюни. Дашь шенкеля – поскачет, грузно и рыхло. Натянешь поводья – станет. Не фыркнет, не заржет, не тряхнет головой. Девчонки плакали, глядя на него, ходили по лесу и выкликали Муську-паразитку. Конюхи, сообразно своему уровню развития, предлагали напоить Боба водкой, авось повеселеет. Ветеринар колол ему глюкозу, но по его лицу было видно, что долго так продолжаться не может. Ахав наблюдал за тем, как тяжело угасал Боб, покусывая свой длинный продымленный беломором ус, а это считалось у него признаком крайнего нервного напряжения. И вот однажды - был конец марта, весна тогда выдалась ранняя и нахальная - Ахав вывел похожего на скелет Боба в сумерки на коровий выпас. Боб, спотыкаясь и хрипло подвздыхивая, шел за ним, с трудом неся исхудавшую до костей голову. На выпасе Ахав снял с него уздечку, а сам сел на пригорок и закурил. Минут сорок ничего не происходило. Боб переступал с ноги на ногу, покачиваясь от слабости. Ахав курил. Быстро темнело. Где-то к концу часа Боб вдруг сделал пару шагов. Потом еще. Ахав распечатал вторую пачку зверского Беломора. Боб медленно затрусил рысью вокруг пригорка, вдруг по-жеребеночьи махнул хвостом и пошел ровнее и увереннее, потом резко, видимо, из последних сил, вышел в галоп, и, пролетев два больших круга, остановился, тяжело дыша. Тогда Ахав встал, сунул початую пачку сигарет в карман и пошел к конюшне, не оглядываясь. Боб подумал немного – и пошел за ним. Сам.<br />Никто так и не понял, что случилось. Со следующего утра Боб начал потихоньку есть. А когда через две недели он впервые, обидевшись на что-то, скинул с себя молодого наездника, вся конюшня радовалась, как будто парень выиграл Кубок Дерби. Его, изумленного, старожилы конюшни хлопали по плечу и повторяли, что это, мол, на счастье, будет тебе удача. Постепенно к Бобу вернулся его свирепый норов и неистощимая энергия. Людей он по-прежнему не любил, только к Ахаву, казалось, проникся еще большим уважением. Иногда к нему в гости захаживал черный кот с белыми усами и зелеными с рыжей искрой, как у матери, глазами. Он преспокойно умывался, сидя в непосредственной близости от мощных копыт, и могучий Боб осторожно подбирал ноги, чтобы не отдавить пушистый хвост.<br /><br /><div style="text-align:left"><font size="-2"><a href="http://lj.rossia.org/users/karma_amrak/3120.html"><img src="http://lj.rossia.org/numreplies/karma_amrak/3120" border=0 width=26 height=17 alt="number of comments" style="border:0px;" /> <strong>Comments</strong></a></font></div> urn:lj:lj.rossia.org:atom1:karma_amrak:3027 2011-04-07T01:04:00 2011-04-06T21:04:19Z karma_amrak памяти Гиппократа посвящается<br />Третьего дни была у нас в гостях подруга семьи - девушка характера взбалмошного и рваного, но при этом артистичная и обаятельная донельзя. И зашел у нас разговор о больничках. О наших, российских больничках. Те, кто хоть раз имел счастье в этих богоугодных заведениях «лежать» знает, что такой треп не многим уступает детским «страшилкам» (…девочка, девочка, черная рука стучится к тебе в дверь…) или воспоминаниям пожилых военных о боевых действиях, в которых им приходилось участвовать. В детстве я была свидетелем, как слегка поддавшие мои мама, две тетки и невестка ударились в воспоминания о том, как они рожали, каждая в свое время, в государственных роддомах. Я была парализована диким ужасом еще лет десять после этого. Думаю, и сейчас кое-что от этого ужаса осталось…<br />Но тема была животрепещущая, у каждого из нас близкие родственники повадились в последнее время предаваться стационарному лечению, поэтому, не смотря ни на что, мы эту тему беседовали. И эффект, доложу я вам, получился неожиданный…<br />Истории выходили одна драматичнее другой, герои в них фигурировали такие и в таком положении, что только обнять и плакать: изнасилованная и избитая девушка, четырехлетний мальчик с раком глаза, наивная провинциалка, едва не разобранная на органы добрыми дядями в белых халатах, порванные мениски, хронические панкреатиты, и, конечно, классика жанра – забытые хирургом в брюхе пациента зажим и тампоны. Пристойно было бы в такой ситуации держать скорбную физиономию, глядя сочувственно, кивать и поддакивать другу: «какой ужас… вот и у нас как-то было… а помнишь, у Ленки… совсем уже озверели…». Повторяю, так сделали бы приличные люди. Но не мы. Мы вместо этого ржали как табун лошадей на конопляном поле. Над чем, спросите, ржали, ведь трагедь же? А черт его знает, над чем…<br />«…рассказывает она мне - вот лежу я, морду только что по кускам собрали и зашили, под простыней голая совсем, наркоз едва отошел, все плывет, а медсестра надо мной наклоняется и говорит так громко, как идиотке: «Ты должна принести доктору де-е-еньги! Слышишь? Де-е-е-еньгии-и-и-и! Обязательно!», а я и сказать ничего не могу, мычу только, как корова…» (изнасилование, множественные переломы лицевых костей, срочный аборт)<br />«… а врач маленький, жирный, голова немытая, ну, чистая баба, и объясняет, мол, детка, это я вашей бабушке УЗИ выбил, иначе вы бы его еще неделю ждали, и выражение лица такое, мол, несите мне коньяк бегом срочно. Спасибо, говорю, за то, что вы так героически, буквально, преодолевая себя, выполнили свои профессиональные обязанности (хрен тебе, думаю, а не коньяк, только бы бабушку отсюда забрать)..» (80 лет старушке, приступ острого панкреатита)<br />« … а вашего мальчика, говорит, мы, конечно, положим, что ж делать, раз направление, а вы, мамаша, уж сами как-нибудь устраивайтесь, ну, у нас тут общежитие для родителей не резиновое, и не плачьте мне тут, ишь, сырость развели, что ж вы в Москву, да без денег суетесь? Только так, милая, а как вы думали - пять долларов в сутки и комната ваша…» А Сашка на меня смотрит, глазиком лупает и говорит тихо так и внятно: «Мама, ведь эта тетя – Баба Яга, правда? Правда, говорю, маленький, только ты уж потише…» (пацану четыре года, рак глаза, один глаз уже удален, второй под вопросом, приехал с матерью из Краснодара на очередную химиотерапию)<br />«…очухиваюсь после операции, в туалет хочется ужасно, а на одной ноге после наркоза как допрыгаешь? Качает. И ни костыля тебе, ни палочки. А медсестра мне и говорит: что ж вы раньше-то не подсуетились? Надо было самой костыль взять у сестры-хозяйки. Напрокат. Подумаешь, не предупредили. А догадаться?!..» (повреждение мениска, платное отделение института Вредана).<br /><br />…Одним словом, прекрасные получились посиделки. Отхохотавшись и проводив подругу, полезла я в ЖЖ на ночь глядя. И там, у полезного, хоть и не слишком общительного, юзера aforizmus нашла прекрасное и исчерпывающее объяснение тому, чем мы занимались весь прошедший вечер. Ибо, господа, «юмор – это основанная на большой силе характера высшая форма самоутверждения по отношению к бессмысленности бытия и злого случая».<br />Оказывается, это мы самоутверждались таким диковато-витиеватым способом, показывали, стало быть, фиги злому случаю и факи бессмысленности бытия…<br /><br /><div style="text-align:left"><font size="-2"><a href="http://lj.rossia.org/users/karma_amrak/3027.html"><img src="http://lj.rossia.org/numreplies/karma_amrak/3027" border=0 width=26 height=17 alt="number of comments" style="border:0px;" /> <strong>Comments</strong></a></font></div> urn:lj:lj.rossia.org:atom1:karma_amrak:2786 2011-04-07T01:03:00 2011-04-06T21:03:25Z karma_amrak «Всю жизнь я задаю вопросы, оскорбляющие чувства верующих…»<br />Ивлин Во «Елена»<br /><br />- А, между прочим, после смерти я попаду в ад, - сказала Катька, откупоривая пятую бутылку пива, - Ибо грешна, - добавила она убежденно.<br />Те из присутствующих, кто еще был в состоянии фокусировать зрение, уставились на нее изумленно. Покаянных християнских излияний за Катькой отродясь не водилось, она была будущим психологом, которые, как известно, не верят ни в бога, ни в черта, в один только гештальт, а тут такое заявление. Грешна, мол, гореть мне, мол, в аду.<br />Дело происходило в старом здании ГЗ, в узкой, как гроб, общажной комнатенке. Нас было человек десять, и мы, как парашютисты в брюхе самолета, расположились на двух кроватях напротив друг друга, тесно прижавшись боками. Только что закончилась зимняя сессия, и мы все, отупевшие, злые и невыспавшиеся, молча бухали, не в силах найти достойную тему для разговора. Да что там достойную – вообще никакую не могли найти. В голове крутилось только что-то вроде «учение Парменида есть учение о бытии в чистом виде» или «ощущение, мысль и сознание есть высший продукт особым образом организованной материи ”… От этого слегка тошнило, пространство вокруг покачивалось, и в наступившей тишине явственно слышался тяжкий и безрезультатный скрип мозгов. Катька окинула нас торжествующим взглядом и принялась загибать коренастые пальцы с облупленным розовым маникюром, перечисляя вразнобой все известные ей смертные грехи. С каждым следующим загнутым пальцем народ все более мрачнел. По всему выходило, что в ад Катька пойдет не одна, а в компании со всеми нами, безнравственными чудовищами. Мы, все как один, были чрезмерно горды, почем зря поминали имя Господа, с трудом терпели собственных предков, время от времени впадали в уныние, а из него – в депрессию, работали по воскресеньям и субботам, как проклятые, на спор пиздили мороженное из супермаркетов, и прелюбодействовали (о-о-о-о!), как кролики. Правда, мы не лжесвидетельствовали и не убивали, но и то исключительно по молодости лет. <br />Осознав все это, компания наша оживилась, почуяв приближение Ее Величества Игры. Воспитанные родителями-материалистами, мы почему-то выросли неуклюжими агностиками, и нам казалось, что порезвится на теме бесконечного и безнадежного страдания после смерти будет неплохим развлекаловом. <br />За правила игры были взяты следующие аксиомы, четыре «А»:<br />1. ад есть.<br />2. ад – это страдание. Утверждения типа «в раю намного мягче климат, но лучше общество в аду» не принимаются по причине глубокой инфантильности оных.<br />3. ад у каждого свой, по характеру, страхам и грехам.<br />4. абсолютная честность в высказываниях, иначе неинтересно.<br />Мы уже было приготовились потрошить друг друга, но тут Марат, изящный мальчик-искусствовед, неожиданно взбрыкнул, заявив, что он вообще-то по происхождению друг степей и, хуже того, мусульманин, а потому участвовать в наших православно-католических самоуничижительных диспутах не собирается. Но Саша-философ, на днях успешно сдавший религиоведение, быстро привел его к общему знаменателю, напомнив ему суру Корана Ат-Тур, где сказано, что «вот – Ад, который считали вы ложью, и так воздается по делам вашим». Марат затих, потрясенный. Мы помолчали, воздавая должное Сашкиной эрудиции, и приступили.<br />Напомню, что мы были молоды, легкомысленны и пьяны, и только поэтому так искренни.<br />Первой взяла слово Катька, что было справедливо. Для нее ад был пустыней, жаркой, красной и ветреной. И в этой пустыне не было не только людей, но даже животных, включая мух. Абсолютное, страшное одиночество – вот чего, оказывается, больше всего боялась Катька-пофигистка.<br />Антошка, к своим двадцати четырем годам уже отец троих детей, представлял себе ад так:<br />непроглядная тьма, холодная земля и под ногами кишмя кишат неизвестного вида насекомые, ползают по телу, не кусают, но укусить могут, а он стряхивает их, стряхивает, а они все прибывают и прибывают.<br />Витька, классический «ходок» в стиле «всех баб не перетрахаешь, но надо к этому стремиться», бледнея, описал нам тесную комнату, где он сидит на стуле, совершенно одетый, а вокруг него толпятся голые женщины разных возрастов и комплекций, и смотрят они куда угодно – на потолок, в стену, друг на друга – но только не на него, Витьку, и молчат, молчат…<br />Ксеня, прозрачное романтическое дитя, держась за покрасневшие уши ладошками и сочувственно поглядывая на Витьку, рассказала, что она в аду будет сидеть у дороги, а мимо нее будут пробегать обнаженные мужчины, она будет пытаться заговорить с ними или дотронуться до них – но это будет невозможно. И так из века в век – только смотреть и мучиться. <br />Саша-философ боялся, что в аду его погрузят по горло в выгребную яму, сиречь сортир, полную говна, и там продержат до судного дня.<br />Ирэна, красавица и стерва, сообщила без эмоций, что в аду она будет изнасилована всеми мужиками, над которыми она сознательно издевалась при жизни.<br />Марат, соответственно изощренному устройству своих мозгов, придумал себе пытку надеждой. Ну, например – подземелье, цепи, крысы, вонь, и каждое утро приходят гнусные гоблины терзать его, а потом вдруг забывают запереть за собой дверь, и вот, он ползет к выходу, и уже видит небо, и траву, и слышит запах цветов, но его ловят у самого выхода, и все начинается сначала… <br />Для меня ад был комнатой без окон и дверей, полной вонючих людей, скажем так, чуждого мне мироощущения. <br />И вдруг Алина, разбитная разведенка, матершинница и язва, заявила, что ад – это такое место, где невозможна любовь и молитва, и это самое страшное, а все остальное – сортиры эти и насекомые – полная чушь.<br />Это была большая и жирная точка, после которой ничего уже не могло последовать. Действительно – ни любви, ни молитвы, ни надежды, а покаяние уже бессмысленно.<br />На том и закончили, попрощались, и расползлись по норам. <br />Мы были наивными оптимистами. Я знаю, что, хоть никто тогда и не сказал этого, но все мы свято верили, что любовь и надежда, как вода и росток, просочатся даже в ад, и там наведут свои порядки. Что каждый живущий носит свою преисподнюю с собой повсюду, не забывая захватить ее и на тот свет тоже. И значит, пока ты сам не откажешься от своего личного, любимого ада – ты будешь в аду.<br /><br /><div style="text-align:left"><font size="-2"><a href="http://lj.rossia.org/users/karma_amrak/2786.html"><img src="http://lj.rossia.org/numreplies/karma_amrak/2786" border=0 width=26 height=17 alt="number of comments" style="border:0px;" /> <strong>Comments</strong></a></font></div>