[Most Recent Entries] [Calendar View] [Friends]
Below are the 20 most recent journal entries recorded in
le_cadavre's LiveJournal:
| Friday, January 9th, 2026 | |
| 3:59 am | Армянское Радио спрашивают, Армянское Радио отвечает: АРС: — Почему в настоящий суп-харчо не добавляют морковь и картофель? АРО: — В классический суп-харчо не добавляют морковь и картофель, потому что эти ингредиенты не характерны для традиционного рецепта. Но АР считает необходимым наполнить уважаемым радиослушателям, что классический рецепт супа-харчо не предусматривает также приготовления супа харчо из мяса баранины, свинины, курицы, индейки, перепелов и прочих птиц, а также рыбы. Все эти многочисленные рецепты готовятся не по классической методике приготовления супа харчо. Они не традиционные, а современный новодел советского периода. Ты в них что хочешь клади, да? |
| Tuesday, January 6th, 2026 | |
| 11:58 pm | В коктебле на нудистском пляже Всякие йоги там в позы становятся. Мы с Викой сидим, допиваем четвертый литр портвейна на двоих. Говорит: "Щаз тоже встану". Встала, это непонятно, где ноги, где голова, а стоит на одной руке. Пользовалась успехом. |
| 10:51 pm | Мне Коран подарил сосед Саша-спецназ, ему выдали для самообразования, чтоб знал кого мочит, значит, ну и там водички в горном ауле попросить по ихним правилам. Хуйня полная, пишут одно и то же, одно и то же. Смысл-то в чем? |
| 12:52 pm | Вика к своему руководителю Мише Левину относится очень скептически. Она просто считает его старым козлом, который развёл у себя в Академии Астрологии гарем и ебёт всех подряд. Вика не такая, она трахается только с тем, с кем хочет. И у ней всегда принципиально один мужик. Миша Левин не входит в эту категорию абсолютно. Более того, он отвратительный вонючий старик. Даже отвратительней меня. И он десятилетиями талдычит одно и то же. Внимательно прослушивает все Викины лекции и семинары и выдаёт что услышал, за своё. Но в конкретных фактах путается. Он совершенно не в контексте, но хочет блеснуть эрудицией. Это у него плохо получается. Он Вике практически зарплату перестал платить. Да никому тут ваще не нужна его официальная зарплата. Вика частной практикой зарабатывает даже не в разы, а в десятки раз больше официальной зарплаты. А я вот лично очень хочу Мише рыло начистить. За его блядское поведение. Он же, казёл, к Вике неиллюзорно ручонки тянул. Сука блядь. Поскольку мир тесен, я очень надеюсь, что долбоёбу Мише этот текст станет известен. PS: Да не нашему Мише, это другой Миша. Развелось их тут немеряно. |
| 10:12 am | лирика О Олимпия Город правителей Пять сотен веков Обычай таков Твои короли Владыки Земли И неспроста Изгнали Христа Один и Митра Вам молитва Это что и о чём. Чисто автоматический текст, образец сюрреалистического творчества. Судя по всему, про город Олимпия. В нашей реальности такого не было. Был комплекс олимпийских храмов. И сейчас существует спортивный комплекс "Олимпия". Но в тексте стихотворения речь явно не о них. |
| 9:44 am | добрые мысли поутру Счастье народа — в его невежестве. |
| 1:49 am | Мир Арды у Толкиена, где хоббиты и Властелин Колец, это не Земля. Он изначально был плоским и прямоугольным, с чётко выраженными непреодолимыми границами. Когда нуменорцы (в нашей аналогии это что-то вроде ацтеков или древних египтян) поплыли Валинор завоёвывать, Эру Илуватар вмешался. Это в нашем понимании Господь Яхве, Творец всего. От потопил нахуй нуменорский флот, а заодно и всю часть континента, где они жили. Это был единственный случай божественного вмешательства в дела Арды. А мир свернул в сферу путём гравитационного коллапса. Он по прежнему плоский и прямоугольный, но пространство искривлено. Это отдельная тема. У меня есть некоторые подозрения насчёт Земли на этот счёт. Такие дела. |
| 1:03 am | Будучи приверженцем корпускулярно-волновой теории, сообщаю: я человек-стоячая волна. И если я бегаю, то никто не знает, где. А если кто знает, где, то ему неизвестно, действительно ли я бегаю, или же валяюсь на диване. Такие дела, Миша. Дуализм и неопределённость. |
| 12:35 am | А францужским королем Ендрикус король, нынешняго короля отец, учинился тем обычаем: был бы король Наварской, а во Францужской земле был король Ендрик ж другой (зачеркнуто: король). И тому Ендрику королю в Парисе на игре выкололи копьем глаз, и оттого францужского Ендрикуса короля не сталось. А после его остались 2 королевича — Карлус, тот королем на францужском королевстве учинился , а другой Ендрик — того отпустил по прошенью польских и литовских людей на Польское королевство . И Карлуса короля францужского не стало, и брат его Ендрик, ис Польши пришот, а Францужском королевстве учинился и владел не по-королевски — пил да всегда тешился (Исправлено из: «тешитца») ... А государством владел с матерью его великий человек дюк де Гвизов дед , а как деду его имя, того не проведано. А жил де он с королевою, з Гендриковою третьего короля францужского матерью . И удумали де было королева и тот ее ближней человек короля убить, потому что король живет не по-королевски, а он всее землю правил и все люди его любили. И король де Ендрикус третей то уведал и того ближнего человека и з братом убил. И мать де его з думными и со всякими людьми хотела за то убить самого, и король от того убойства ис Париса збежал в Туре город . И оттого во Францужской земле в те поры учинилась смута. И в то смутное время Ендрикус король Наварской, нынешнего францужского Лодвика короля отец, пришол на Францужскую землю войною и Парис осадил . И францужской третей Ендрикус король с ним помирился, зговорил за него и дал сестру свою родную и многие городы приданые, а Парис взял и королевствовал по-прежнему. И того Ендрикуса короля по матери же его веленью зарезал чернец. И оттого во францужской земле учинилось межособье великое. А в те поры Наварской король почал королевства Францужского доступать, по[то] му что за ним кораля францужского другово Ендрика дочь, а третьево Ендрика короля сестра, а иных никого королевского колена не осталось. И француские думные люди, не хотя Наварского короля на Францужское королевство, сослалися с шпанским. И шпанской король против Наварского короля пришол и Новарского Ендрика короля осилел, и Новарский Ендрик король побежал был а Аглинскую землю, и застали его шпанского короля люди во францужском в украйном городе в Дипине и осадили. И от шпанского короля отъехал к наварскому королю великой человек Францужского королевства и францужских людей зговорил к Ендрику королю тысяч з десять и шпанского короля людей, вышод из города, побил. И шпанской король для измены францужских людей ис францужские земли отшол во свою землю, а Наварской Ендрик король Францужским королевством завладел по жене. И пришод в Парис, учал был держати свою люторскую веру и за то были всякие люди в Парисе его хотели убить. И он веру свою люторскую покинул и учинился в папине ж вере и почал быть француской и наварской король и с тою королевою своею, по которой учинился францужским королем, жив немного лет, роспустился, бутто де от него та королева воровала, и посылал к папе, чтоб ему понять иная жена, для того что она от него ворует да и для того с нею у него детей не было. И папа его благословил, и он женился на той королеве, нынешняго Лодвика короля матере. А прежняя его королева, францужского королоя дочь, жила в Парисе после роспуску лет с пятнатцать, да умерла. |
| 12:25 am | В мире интересных фактов У Говарда есть два эссе под названием "Хайборийская Эра". И если о первом, описывающем мир Конана, в Интернете много всего, и текстов в том числе, то текст второго, 1936 года, начинающегося словами "Через 500 лет после правления Конана..." и посвященного упадку Хайборийской Цивилизации и возникновению на ее основе современных народов, мне найти не удалось. Для уточнения, первое эссе начинается словами: "Об эпохе, названной немедийскими летописцами Допотопной Эрой, мы знаем слишком мало..." А заканчивается: "...таков был мир, в который пришел Конан" |
| 12:12 am | А еще меня доморощенные астрологи интригуют, начитавшиеся, блядь, Авессалома Подводного. Вика шесть лет училась в Московской Академии Астрологии, сейчас там преподает. А тут Казлы со своим идиотом Подводным лезут. |
| Monday, January 5th, 2026 | |
| 2:12 pm | А наш сосед Саша-Спецназ, в два раза моложе нас с Викой, но успевший повоевать во всех горячих точках, и в Афреке тоже, и даже поцеловавший неиллюзорно Катрин Денёв — нашел работу в штабе КПРФ у Зюганова. Первое, что там сделали — его зашили от алкоголя, а второе — дали двухкомнатную квартиру в кредит. И пропал человек. |
| 1:35 pm | Я к копипасту довольно отрицательно отношусь. Но этот прекольный. Тем более, мною лично вытащен из недр интернета, не из блогов, а поисковой машинкой Гуглем из классики. Прошу заценить в качестве исключения. Кстати, "Большое Стекло с невестой и её бакалаврами" Марселя Дюшана я пальцем потыкал. Оно действительно стеклянное!  Разговор о "точках зрения" и о том, что происходит с ними сейчас, мы вынуждены начинать, очевидно, с достаточно банальных констатаций. Известно, что все европейское искусство со времени изобретения линейной перспективы и где-то до середины нашего столетия базировалось на понятии единственной точки зрения. В этот период всегда существовало единственное место или единственная идеологическая позиция, откуда зритель получал возможность "посмотреть правильно", то есть увидеть то, что он и должен увидеть - нечто сверхценное, сияющее и магическое. Для этого зритель должен был пребывать или в точке горизонта - тогда он видел нарисованную сцену так же, как увидел ее автор, или в точке социальной борьбы - тогда он видел широкие исторические перспективы, открывающиеся за полотном, или в точке актуальной художественной жизни, наконец - тогда он видел, что сверхценным и магическим является именно тот объект, который находится сейчас перед ним, а не какой-то другой. Здесь важно, что "смотрение правильно" всегда было неким особым, выдающимся моментом, который случался только время от времени, от случая к случаю, после совершения какого-то усилия - для этого надо было пойти, например, в музей и стать в двух метрах от картины, или приехать в Париж, или прочесть Прудона. Замечательно, что само пространство между наблюдателем и объектом мыслилось абсолютно прозрачным, проницаемым - ничто не могло помешать твоему смотрению, если ты предварительно "стал правильно". Искусство в целом, напротив, было вещью достаточно темной и смутной, не обладающей прозрачностью, однако в этой смутности существовал один магический туннель, один освобождающий ракурс - лучи взгляда рассеивали смутность, превращали ее в проницаемую пустоту, если наблюдатель смотрел с правильной точки или вел себя правильным образом. Где-то с середины нашего века ситуация начала меняться. Возобладала концепция множественности точек зрения и плюрализма: или предполагается, что ничего сверхценного и магического вообще не существует, или допускается, что какую-то долю истины можно увидеть из любой точки. Каждая точка зрения способна зацепить свою долю сверценного, и все эти доли будут неиерархичны и нерелеванты друг другу. В 1968 году, после смерти Дюшана, открылась для обозрения публики его последняя инсталляция "Etant Donnes..." - сияющая бутафорская диорама с распростертым обнаженным телом, иллюзией далекого водопада среди холмов и колышащейся травой. Фиксированность положения наблюдателя была доведена здесь до абсурда - магический ландшафт можно было созерцать только через две дырочки для подглядывания, прорезанные в старой двери. Может быть, именно именно поэтому "Etant Donnes..." до сих пор остается какой-то полускрытой загадкой и по объему посвященных ей комментариев значительно уступает тому же "Большому стеклу". В самом деле, кого в 1968 году мог поразить этот сладкий игрушечный ландшафт? К тому времени, благодаря Уоттсу и Кастанеде, все уже хорошо знали, что "холмы - это не холмы, а водопады - не водопады" и что шорохи и распростертые тела в далеких кустах вызываются исключительно тонкими взаимодействиями между "тоналем" и "нагвалем". К тому же концепция единственного универсального наблюдателя была тогда уже окончательно заклеймлена как фашистская. Стало очевидно, что с любой точки наблюдения и в любой момент времени, никуда специально не путешествуя, мы способны и даже обречены видеть сияющие галлюцинации, подобные дюшановским. Все главные точки заранее предписаны нам обстоятельствами - миром, городом, политикой, погодой. Эти же обстоятельства сами, без нашего участия, заботятся о плюрализме - чтобы точек зрения было много, и о занимательности - чтобы с любой точки открывался интересный пейзаж. Тем самым автономная фигура зрителя исключается. Занимательные и бушующие пространства смотрят сами на себя, многократно и по справедливости отражаясь друг в друге. Если кто-то проиграет войну, он обязательно выиграет в футбол. Если где-то сносят уродливые монументы, на их место ставят еще более уродливые кресты. Пространство утрачивает свою проницаемость и становится совокупностью неуступчивых демиургических обстоятельств, сбрасывающих нам сверху изготовленные ими артефакты. И никто не может провести эмпирической границы между этими артефактами и породившими их обстоятельствами. Все что делается, всегда делается по какому-то случаю. Если в классических экспозиционных пространствах мы являлись зрителями лишь время от времени - входя, например, в выставочный зал, то сейчас мы уже обречены пребывать зрителями беспрерывно. Мы не можем уйти со своей "правильной точки зрения" -она всюду будет следовать за нами. Каждый наблюдатель, где бы он ни находился и что бы ни делал, неискоренимо обладает совершенно правильным, самодостаточным ракурсом зрения. Нет никакой изначальной смутности, которую надо было бы развеять, нет непроходимой дистанции, которую мы должны пробить лучами своих взглядов. Наблюдатель должен лишь спокойно, не предпринимая никаких лишних усилий, осознать самодостаточность и уникальность той точки зрения, которая у него уже есть. В этом и заключается столь модная ныне проблема аутентичности. Обнаружить свою аутентичность - это и значит понять, что в силу целого ряда объективных, независящих от тебя обстоятельств, ты и так уже смотришь правильно, и суетиться незачем. В этом смысле дзэн действительно стал всемирной идеологией. К настоящему времени контроверзе единственности и множественности позиции наблюдения посвящены уже целые библиотеки, тем не менее фигура Дюшана попрежнему остается здесь уникальной. В его практике доведены до абсурда и каждая из этих ситуаций, и противопоставление между ними. Более того, у него, кажется, возникают зародыши какого-то иного - третьего или, скорее, нулевого, "слабого" пути, позволяющего избежать как угрожающей универсальности, так и банального самодовольства плюрализма. Характерна здесь и неразбериха с интерпретациями. Так, Артуро Шварц, например, видит в Дюшане ренессансного homo universale, магистра алхимии и последователя Леонардо, штудирующего классические трактаты по перспективе и мечтающего инъектировать универсальность правильного метода в зараженное субъективизмом современное ему искусство. Для Лиотара, напротив, Дюшан предстает борцом с фаллократией "правильного взгляда", создателем машин "диссимиляции", уничтожающих любые оппозиции наблюдателя и наблюдаемого, адептом несводимых друг к другу рассеянных множественностей. Так или иначе, проблема положения наблюдателя, правильной точки зрения и перспективы безусловно были идеей-фикс для Дюшана. У него есть работы, смотреть правильно на которые значит смотреть "одним глазом в течение получаса, закрыв другой глаз", есть миниатюрные музеи, раскрывающиеся наподобие несессера, есть работы, в которых присутствуют одновременно все тени, отбрасываемые от всех мыслимых источников света - солнца, луны, свечи, звезд, пламени. Эти штудии должны были найти свой синтез в "Большом стекле", представляющем Новобрачную в симультанном движении из всех возможных ракурсов для "всех скоростей и эксцентриситетов". Однако по мере работы Дюшан столкнулся здесь, кажется, с нерешаемой онтологической проблемой. Если Новобрачная объединяет в себе бесконечное число ракурсов, то тогда и любой произвольный ракурс, любую проекцию можно приписать ей уже априори. Любая, самая случайная конфигурация линий будет изображением Новобрачной для одного из бесконечно возможных углов зрения. Таким образом, плюрализм наблюдения становится здесь универсальной, предвечной тоталитарностью. Новобрачная превращается в подобие Великой Матери, пребывающей всегда в тысяче своих равно аутентичных образов, возникающих сразу и обрушивающихся на наблюдателя еще до того, как он приступил ко всякому созерцанию. "Зеленый ящик" начинает заполняться заметками о случайных буквенных сочетаниях, о найденных объектах, подобранных в "департаменте совпадения министерства тяжести" (или в "департаменте тяжести министерства совпадений", или в "режиме тяжести министерства совпадений" - даже это решить окончательно невозможно). Эти произвольные конфигурации, еще не успев возникнуть, уже настаивают на том, что все они и бесконечное множество других, еще неведомых, являются истинными, безусловно адекватными и неуничтожимыми изображениями Новобрачной. Равно, впрочем, как и изображениями чегото другого, всего что угодно. Вид из любого окна, любая стена, все предметы, просвечивающие через десятки копий "Большого стекла", разбросанных по музеям мира, могут быть сущностными тенями Новобрачной. "Большое стекло", несмотря на тот незаконченный конкретный чертеж, который Дюшан успел все же нанести на него, становится абсолютно прозрачным аппаратом, стряхивающим с себя любую определенную тематизацию. Его прозрачность оказывается удушающе тоталитарной, поскольку отменяет любые точки зрения, кроме своей божественно сопрягающейся сама с собой прозрачности. Подобная ситуация определяется как достижение современным искусством своей самопрозрачности, сродни самопрозрачности-в-себе Абсолютного Духа. Отсюда вытекает несколько следствий. Прежде всего это остановка художественного производства, в котором уже нет нужды, - однако с этим, кажется, все готовы легко примириться, получив взамен вожделенную бесконфликтность. Кроме того, достигшее самопрозрачности искусство не нуждается и в субъекте созерцания - в том, кто должен был бы лучами своего взгляда с единственно правильного места рассеивать смутность и непонятность, или в том, кто мог бы насладиться достигнутой прозрачностью. Никакой смутности заранее нет, и субъект созерцания сравнивается с трансцендентальным субъектом, ему уже нет нужды откуда-то выходить и куда-то заходить, где-то останавливаться, смотреть одним глазом в течение получаса и читать маловразумительные тексты. Все совершается как бы само собой и диссимилируется в обществе без остатка, на всех поровну. Если же самопрозрачной Инстанции для поддержания моды и интереса вдруг и понадобится иметь на какой-то момент времени конкретный субъект наблюдения в определенном месте, она сама спроектирует его туда и сбросит ему его точку зрения. Однако здесь присутствует и еще одно следствие, которое, кажется, упускается обычно из вида. Самопрозрачной субстанции современного искусства можно одновременно приписать и полную непрозрачность. Ведь она целиком заставлена равноправными точками зрения и, посуществу, состоит именно из них. Внутри нее уже нет дистанции, с которой можно было бы вообще что-то увидеть. Это гладкий ландшафт пересекающихся взглядов, для которых одновременно выполняются все оптические законы: и полное взаимное наложение (интерференция) и полное взаимное искажение (дифракция). Тем самым этот ландшафт вообще отменяет всякую оптику, которая возможна только, если одни из свойств света преобладают на каком-то участке над другими. Механизм зрения, развертывающийся на этих сияющих обобществленных высотах, порой называют "речевым" или "телесным", но не является ли применительно к нему само слово "зрение" лишь неким рудиментом? Это, скорее, бушующая плазма лучей зрения, состоящая из одних только разноцветных и равноправных глаз, пристально вглядывающихся друг в друга. Время от времени, по своим собственным стохастическим законам она выбрасывает гигантские протуберанцы очередных художественных направлений, выступающих как точки зрения тех или иных маргинальных групп, но нет никого, кто мог бы со стороны сопереживать этим выбросам. Министерство совпадений становится министерством сверхплотности, в котором каждая точка зрения создается тонким взаимодействием прилежащих ей точек, но и своим взглядом будет потом упираться только в них. Взглянуть сквозь эту субстанцию чужих взглядов невозможно (она как черная дыра втягивает в себя все мнения) и различать в ней можно только сами же группировки частных мнений. Причем вся эта суперплотность свободных мнений развертывается, как и положено, в постиндустриальном режиме: пока ты просмотришь все соседние точки зрения и приготовишься смотреть, наконец, сквозь них, успеют уже возникнуть новые. Где-то к середине 20-х годов Дюшан оставил затею изобразить все ракурсы Новобрачной, поскольку каждый подобранный им предмет рисковал стать очередным "холостяком", пристально вглядывающимся в процесс раздевания и требующий своей доли раскрывающейся наготы. На некоторое время Дюшан отдался конструированию оптических игрушек, а потом вообще погрузился в легендарное творческое молчание. В 1964 году на одном из своих перформансов Бойс демонстрировал плакат "Молчание Марселя Дюшана будет переоценено". Очевидно, он имел в виду, что легендарный статус этого молчания сильно завышен. Во всяком случае, сам Бойс после этого с легким сердцем приступил к созданию очередной универсальной точки зрения, на этот раз синтезирующей теософию и социализм. Тем не менее, Дюшан был тогда еще жив и его история имела, как известно, до поры скрытое продолжение. В 1947 году в Нью-Йорке, в тщательно скрываемой мастерской, Дюшан приступил к новой визуализации Новобрачной. От множественности точек наблюдения здесь опять сделан поворот к единственности, причем эта единственность сведена к абсурду пипшоу. Но что самое главное, создаваемая им диорама была на этот раз проекцией глубоко частного, слабого и старческого взгляда, заранее и сознательно обреченного на провал. В первую очередь "Etant Donnes..." инспирировано, конечно, слегка маразмирующим старческим эротизмом - какие-то неприлично перелицованные рисунки Энгра, двусмысленные фиговые листочки, веточки, привезенные в качестве сувениров из курортных поездок и т.п. И все эти предметы жестко выстраивались по черно-белым шахматным клеткам покрывающего пол линолеума, необходимого, кажется, лишь для того, чтобы фиксировать старческое подрагивание головы. В сияющей бутафории Дюшана изначально просвечивают ее невсамделишность и обреченность. Это особый рай, объединяющий в себе две, как правило, разнесенные райские характеристики - недостижимость и одновременно некую игрушечную глупость. Эту позицию можно охарактеризовать как "слабый путь", на котором универсальности противостоит не плюрализм, а глубоко лчастная и в общем-то случайная обреченность. (Заметим, что по такому же "слабому пути" ныне движется объединенная Европа. Здесь можно обратиться также к "буржуазному цинизму" Джефа Кунса. Кажется, еще никто не обращал внимания на связь его гигантских цветочных собачек и фарфоровых порноскульптур со скромным райским цинизмом Дюшана. Вообще стратегия "слабого пути" очевидно неотделима от игрушечного и запредельного очарования буржуазии). Таким образом возникает новая стратегия, основанная на разрыве между случайным, необязательным наблюдением и теми сияющими перспективами, на которые оно оказывается направленным, или, наоборот, - на разрыве между жестко закрепленной позицией наблюдателя и невсамделишностью открывающегося перед ним пейзажа. Так что, если молчание Марселя Дюшана и было переоценено, то его готовность отдаться необязательности поражения еще ждет оценки. Здесь мы подходим к проблеме "маленьких стекол" - то есть таких, в которых единственность точки зрения соединяется с необязательностью перспективы. В "Большом стекле" Дюшана, несмотря на его декларативную прозрачность, мы знаем, куда, собственно, мы должны смотреть. Смотреть следует прямо в стекло и дальше - тогда лучи нашего взгляда пробивают с течением времени в стекле подобие туннеля (один туннель был пробит в "Большом стекле" еще самим Дюшаном, множество других образовалось при транспортировке), в котором мы созерцаем распростертую фигуру Истины с сияющей лампой в руке как правильный и окончательный смысл "Большого стекла". Но достигая этого смысла, мы тут же осознаем, что его визуализация осуществилась в самый последний момент и была достаточно случайной - она определялась лишь какими-то привходящими обстоятельствами. Сложись они по-другому, мы бы могли увидеть уже не обнаженный торс с отрубленной голенью, а футбольный матч, пьяных в лесу, поросячью мордочку. Не в последнюю очередь визуализация этих образов диктуется просто сознанием необходимости так или иначе что-то показывать. Таким образом, "Большое стекло" превращается в "маленькие стекла", в которых заранее уже пробиты туннели для единственного и правильного смотрения в несущественное. Что же касается работ, представленных в этом каталоге, то для них расплывшееся противоречие "жестко предписанного взгляда на несущественное" обращается в техническое противоречие "дыры в стекле". И если практика создания таких "маленьких стекол" с разнообразной конфигурацией туннелей в них становится постоянной, эти стекла оказываются пригодны для смотрения через них как с "той", так и с "другой" стороны. Подобным образом, если бы Дюшан изготовил несколько разных вариантов "Etant Donnes...", для нас было бы обычным не только, стоя рядом с закрытой дверью, созерцать распростретрую Новобрачную, но и пребывая рядом с ней в заросших вереском ландшафтах парадиза, смотреть через пробитые дырочки в обратную сторону, на не менее галлюциногенную панораму Филадельфийского музея современного искусства. Или в случае других "маленьких стекол" смотреть через галерею на "мерседесы" банкиров. Или, сидя рядом с банкирами, вглядываться в развешенные холсты. Глядя через "маленькие стекла", зритель знает, что он смотрит обреченно неправильно, что никаких сверхценных откровений он не получит. Одновременно он знает, конечно, что это смотрение вообще бессмысленно - точно такой же шанс на откровение он имеет и без всяких стекол. "Маленькими" эти стекла являются только по объему предлагаемых ими историй, сами по себе они могут иметь сколь угодно большие размеры и сколь угодно эпохальные названия, сервильно отдавая дань нашим желаниям пафоса и запредельности. Но эти "большие стекла", посвященные фантазмам государственности и рынка, вряд ли способны кого-либо обмануть. Наблюдатель знает, что он смотрит "неправильно", "не туда", что ничего, кроме очередной порции пустоты, слегка подправленной идеологическими спекуляциями, или очередной порции спекуляций, слегка подправленных пустотой, он не получит. В то же время и посмотреть "правильно" зрителю не дано, для этого взгляда нигде нет и никогда не будет места. Он знает, что обречен всегда смотреть неправильно - то одним глазом, то двумя, то через видеомониторы - без всяких надежд вдохнуть сияющий интерес. Правда, через эту неправильность субъект опять получает возможность быть зрителем только время от времени, по случаю. Он снова может приходить и уходить. В режиме созерцания ему отводится роль "неправильного зрителя", зато в остальное время он получает возможность не быть зрителем вовсе. Что же касается иллюзорных надежд на "интерес", то их поддерживает разнообразие внешних форм "маленьких стекол" и конфигурации прорезанных в них туннелей. Здесь может встретиться ограда из привозных экзотических кирпичей, как у Дюшана, или другие кирпичи, своими отбитыми уголками сиротливо ограждающие искусственную клумбу. Здесь могут встретиться стекла, имеющие форму портретов, натюрмортов, лозунгов или абстрактных кругов. Так или иначе, зритель знает, что все эти формы вызваны лишь какими-то частными причинами и не несут сущностного смысла. Таким образом, сверхплотные пространства обобществленных взглядов остаются. Но если мы попрежнему не можем покинуть их, то они в какой-то степени оставляют нас. Наша позиция наблюдения перестает быть имманентным следствием этих прекрасных и яростных миров. Эти миры продолжают пристально вглядываться сами в себя, распределять поровну правильные точки зрения, заботиться о справедливости и экологии. Но все это происходит уже как-то без нас. Что же касается прозрачности, то она становится прозрачностью нашей обреченности случайностям и неудачам. Но по крайней мере, мы знаем, что эта обреченность не сброшена нам сверху в виде некой директивной позиции наблюдения, а была изначально присуща нам самим. PS: кто асил ил текст доконца? |
| 1:21 pm | А вот Вика в Симеизе. Пизда, которую анонимы просили, в кадр не влезла. Но её можно себе представить, при наличии воображения.  |
| 1:04 pm | личное Нашёл в фотоархиве любительскую фотку 25-тилетней давности. Как молоды мы были!  |
| 12:03 pm | ихъ нъравы Это у Енгибарова, вроде, был коронный сенсационный номер. Когда он на одной руке стоял. Это стандартная практика йогов. Вика легко и свободно на одной руке стоит. И никакой сенсации. Типа, так и положено. Мышцы есть, вестибулярный аппарат работает. Для неё это обычное дело. Но это многозначимый факт. Я благоразумно избегаю с ней драться. |
| Sunday, January 4th, 2026 | |
| 11:49 pm | Официальное политическое заявление Я Заратуштра, Иисус Христос, Мухаммад и Гитлер в одном лице. Даже ещё лучше всех их, вместе взятых. Сейчас я вам тут устрою. |
| 11:07 pm | блоггер делится кулинарными секретами При варке супа не должно быть явного кипения. Достаточно того, что он греется на самом слабом огне. Следи за движением мелких частиц в жиже. Если оно есть, значит, всё нормально, продукт варится. Но варить в таком режиме нужно долго. Всю ночь. |
| 4:48 pm | я люблю мифотфорчество Один из распостраненных мифов — что люди раньше верили в плоскую Землю. Копипаст из Википедии, он реально забавен. Пло́ская Земля́ — концепция, по которой Земля представляет собой плоский диск. Концепция плоской Земли присутствовала в космогонической мифологии некоторых народов древности, в частности, в раннем индуизме, буддизме и скандинавской мифологии. Со времён Античности не воспринимается наукой всерьёз. В XIX веке появилось утверждение о том, что до великих географических открытий люди считали Землю плоской. В настоящее время доказано, что в Средневековье сферичность Земли была уже общепринятой как в науке, так и в религии. Земля кажется плоской наблюдателю, стоящему на ней, так как кривизна земного шара незначительна на дистанции, которую человек способен обозреть с высоты собственного роста. Сдвиг линии горизонта заметен наблюдателю только с большой высоты. Таким образом, в первобытную эру представление о Земле как плоской равнине было вызвано объективными причинами. Представление о Земле как о диске происходит из мифологии. В индуизме и буддизме, Джамбудвипа — земля людей — рассматривается как гигантский диск, окружённый океаном. В центре мира расположена гора Меру, вершина мира, а все материки являются её склонами. Вокруг вершины Меру обращаются солнце, луна и звёзды. В буддизме, перенявшем индуистскую концепцию мира, океан ограничен кольцом непроходимых гор, благодаря чему вода не стекает с плоской Земли в пустоту. В скандинавской мифологии, Мидгард, созданный асами из века убитого великана Имира, представляет собой средний мир в многоярусном мироздании, расположенном на ветвях ясеня Иггдрасиль. Раннеантичные философы, такие как Левкипп и Демокрит, были сторонниками теории плоской Земли.Анаксимандр считал землю цилиндрической. Аристотель в 330 году до н. э. привел доказательства сферичности Земли, основанные на изменении линии горизонта и положения созвездий в различных широтах, наблюдаемые моряками. Тем не менее, он был уверен, что Земля неподвижна и является центром вселенной. В I веке нашей эры Плиний Старший пишет о сферической земле как об общепринятом факте. Дополнительные аргументы в пользу сферической концепции привел Птолемей. В частности, он отмечал, что прибрежные горы видны из моря словно бы торчащими из воды, что возможно только если они частично заслонены водной гладью. Афанасий Великий выдвигал компромиссную теорию, по которой Земля парит над мировым океаном, однако является не диском, а шаром. В Средние века сферичность Земли считалась общепринятым фактом и в научных, и в церковных кругах. Вопросом, однако, оставалась возможность существования антиподов, то есть, обитателей обратной стороны Земли. В средневековье преобладала точка зрения, что пересечь мировой океан принципиально невозможно из-за его размеров и бурности, и кругосветные путешествия невыполнимы. Таким образом, люди не могли заселить «обратную сторону Земли». О существовании узкого Берингова пролива в то время было неизвестно. Сама возможность существования суши на противоположной стороне Земли подвергалась сомнению многими авторами. Так, Аврелий Августин в своих сочинениях, предполагал, что области на обратной стороне Земли покрыты океаном и необитаемы. К тому же, что рассказывают, будто существуют антиподы, то есть будто на противоположной стороне земли, где солнце восходит в ту пору, когда у нас заходит, люди ходят в противоположном нашим ногам направлении, нет никакого основания верить. Утверждающие это не ссылаются на какие-нибудь исторические сведения, а высказывают как предположение, основанное на том, что земля держится среди свода небесного и что мир имеет в ней в одно и то же время и самое низшее, и срединное место. Из этого они заключают, что и другая сторона земли, которая находится внизу, не может не служить местом человеческого обитания. Они не принимают во внимание, что из этого еще не следует, что та часть земли свободна от воды; да если даже была бы и свободна, из этого отнюдь не следует, что там живут люди. Иоанн Дамаскин в своем труде «Точное изложение Православной веры» упоминает буддистскую теорию конусообразной земли. Он говорит уже не только о шарообразности, но и о ее малых размерах в пропорциях Вселенной: «Некоторые утверждают, что земля шарообразна, другие же признают ее конусообразной. Но она меньше, даже несравненно меньше неба, являясь как бы некоторой точкой, висящей в центре небесной сферы.» Среди немногих противников сферической Земли был Козьма Индикоплевст, несторианский путешественник и купец, писавший в своём труде «Христианская топография»: «Некоторые люди, прикрывающиеся именем христиан, утверждают, заодно с языческими философами, что Небо имеет сферическую форму. Без сомнения, эти люди введены в заблуждение затмениями Солнца и Луны…» В его представлении, Земля являлась четырёхугольником, накрытым сверху куполом, сверху от которого располагаются Небеса. Однако, взгляды Козьмы не получили поддержки у большинства образованных людей того времени. «Христанская топография» была раскритикована его современником, Иоанном Филопоном.В Библии сказано, что Бог «подвесил Землю ни на чём» (Иов.26:7-10) и «восседает над кругом Земли» (Ис.40:22-23), что не противоречит идее шарообразной Земли, но расходится с «Христианской топографией» и её неподвижным четырёхугольником. Василий Великий с неодобрением отзывался о самих подобных спорах, считая форму Земли незначительным вопросом для веры. В мусульманском мире большинство учёных разделяли гипотезу о сферической Земле. Вера в плоскую землю, Мидгард, сохранялась у скандинавских язычников в I тысячелетии н. э. По мере их перехода в христианство, а также роста образованности, скандинавы из высшего класса убеждались в сферичности Земли. Большинство карт мира, публиковавшихся в Средние века, изображали Землю круглой, хотя и с сильно искажёнными пропорциями. В позднем средневековье также были распространены глобусы, астролябии и армиллярная сфера. Христофор Колумб, на основе данных о сферичности Земли, совершил своё путешествие в Америку, намереваясь попасть в Индию. До этого, большинство попыток морского сообщения с Индией предпринимались через южную оконечность Африки. Колумб использовал современные ему данные, чтобы достичь Индии с противоположной стороны. Открытие Америки опровергло гипотезу о гигантском океане, доказав возможность существования антиподов. В XIX веке в литературе и публицистике обыгрывался миф о том, что теория плоской Земли была общепринятой вплоть до эпохи Великих географических открытий. Часто это использовалось как иллюстрация низкого уровня науки в средневековье и утрирования противоречий науки и религии. Несмотря на общепринятость теории о сферической земле, существует Общество плоской Земли, ставящее своей целью доказать, что земля плоская. По заявлениям его сторонников, все правительства Земли заключили мировой заговор с целью обмануть людей. Космология общества такова: Земля является плоским диском 40 000 километров в диаметре, с центром в районе Северного полюса Солнце и Луна вращаются над поверхностью Земли. То же самое происходит со звёздами. Гравитация возникает ввиду того, что Земля движется вверх с ускорением 9,8 м/с². Южного полюса не существует. То, что нам кажется Антарктидой — ледяная стена, опоясывающая мир. Все фотографии Земли из космоса — подделки Расстояние между объектами в южном полушарии намного больше. Тот факт, что перелёты между ними происходят быстрее, чем должно быть согласно карте плоской Земли, объясняется тем, что пилоты авиалайнеров тоже замешаны в заговор. |
| 4:38 pm | в мире интересных фактов В сети расовых украинских ресторанов "Тарас Бульба" пельмени называются "Вареники москальські". |