Старый дуб, весь преображённый
 
[Most Recent Entries] [Calendar View] [Friends]

Below are the 11 most recent journal entries recorded in lev_tolstoy's LiveJournal:

    Monday, September 8th, 2014
    10:20 pm
    Вчера был славный мальчик-малоросс
    Русский по духу человек - это не тот, кто имеет определённый цвет кожи, этнические корни или цвет волос. Русский человек - это тот, кто не будет спать спокойно, если знает, что где-то есть несправедливость. Русский - это тот, кто будет искать правду-истину до конца, в каждой конкретной ситуации. Русский - это тот, кто по Совести оценивает всё происходящее и имеет своё мнение по всем затрагивающим его вопросам. Слова "у каждого своя правда" придумали либералы, плюралисты. Они - не русские по духу люди.
    Friday, June 20th, 2014
    1:48 am
    Кто знает, о чем я?
    Посоветовали книгу писателя средневекового мне. В форме записей из дневника повредившегося умом крестоносца Chevalier Benjamin de Juifcola. Он все о недоступной даме, которой приписывает всевозможные качества душевные и телесные, также и о несправедливости людской. Помогите найти - у нас здесь Гугол запрещен.
    Sunday, November 10th, 2013
    2:06 am
    Ещё из неопубликованного
    После охоты отец и сын Арзамасовы с аппетитом отобедали, распив бутылку бордо. Молодой князь пошел спать, старый – обдирать со Степаном медведя, класть мазь на рану Шкворню, вместо слегшего в горячке управляющего толковать с пильщиками льда для ледника, указать бабам куда пересыпать прошлогодний ячмень, точить со столяром фигурку шахматного ферзя, взамен обглоданной борзым кобелем Разгоном, – и так до самого вечера.

    Вечером же была устроена баня.

    Старый князь выпарился как всегда первым и в одиночку Борис пошел после него.

    Баня в имении Арзамасовых была особенная, если не сказать больше. Двадцать пять лет назад покойная супруга Михаила Саввича Мария Федоровна, проведшая с мужем шесть лет в Париже, где он служил по дипломатическому ведомству, сразу по приезде в Поспелове приказала выстроить возле пруда турецкую баню. Ее строили по проекту грека-архитектора силами поспеловских мужиков почти полтора года, наконец построили, и Мария Федоровна выписала из Парижа турка-банщика, которому Аллахом было уготовано провести в русском Поспелове остаток своей банной жизни, пропарить и промять сотни раз тела четы Арзамасовых и их заезжих гостей, чтобы потом нелепо погибнуть – не от русского мороза, не от шальной пули на охоте и не от пьяного кучера, а просто утонуть в заросшем приусадебном пруду.

    Мария Федоровна не сильно пережила банщика. После ее кончины быстро выяснилось, что сам Михаил Саввич вовсе не большой любитель турецких бань.

    Печь приказано было сломать и переложить на русский манер. От былой экзотики остались лишь мозаика да купальня, которой князь никогда не пользовался.

    Борис отправился в баню в сопровождении лакея Ваньки.

    Было морозно и темно, несмотря на полную луну в дымчатом нимбе. На деревне визжала собака и стояла та глухая, непроницаемая тишина, какая опускается на русскую землю только зимой.

    В предбаннике Ванька раздел молодого князя и проводил в парную, где на мозаичном турецком полу орудовал банщик Семен – кривоногий чернобородый мужик с лицом, изуродованным ударом лошадиного копыта, отчего лицо его всегда имело грозно-плаксивое выражение, Он был голый по пояс, в исподних портах, мокрых от пара и пота.

    – Здравия желаем, вашество, – поклонился Семен, держа в узловатых руках пушистое лыковое мочало.

    – Здравствуй, Семен, – проговорил Борис, усаживаясь на самый низкий из четырех полков и с удовольствием вдыхая густой и крепкий пар.

    – Какого парку изволите – мятного, аль квасного?

    – Давай квасного.

    Семен зачерпнул ковш кваса и стал плескать на раскаленную каменку. Булыжники загудели, и Борис сразу почувствовал запах свежевыпеченного ржаного хлеба.

    – Как изволите выпариться, вашество, по-простому, аль со стоном? – спросил из облака пара Семен.

    – Давай уж со стоном.

    Семен сунул в свой перекошенный рот два мокрых пальца и свистнул. Дверь кладовой отворилась, и в парную вошла Акуля – невысокая шестнадцатилетняя девка в паневе, с красивым правильным лицом, большими карими глазами и густыми распущенными каштановыми волосами. Она поклонилась князю и неподвижно встала, глядя на него исподлобья совсем по-детски.

    – Раздевайси! – скомандовал Семен.

    Девка сняла паневу с исподницей, свернула валиком и положила на подоконник. Несмотря на малый рост, она была прекрасно сложена и имела большую развитую грудь с розовыми пятнами вокруг коричневых, уже сосанных не одним ребенком сосков.

    Князь влез на самую верхнюю проступню полка и лег на нагретое сухое дерево. Акуля взошла по проступням и ничком легла на спину князя, так что ее живот прижался к его пояснице, а грудь – к голове и шее. Голова Акули оказалась рядом с головой князя и ее густые, свежевымытые волосы накрыли лицо Бориса. Своими маленькими, но крепкими ногами и руками она оплела его тело и еще теснее прижалась к нему. Ее белая кожа оттеняла смуглую, мускулистую фигуру князя, маленький круглый зад лежал рядом с плоским задом князя.

    Семен вытянул из деревянного корыта с водой березовый веник и толстый ивовый прут, встряхнул веником над каменкой и новое облако пара окутало лежащих.

    – Виноватая, ох, виноватая! – захныкала Акуля и, придавленный ее нетяжелым телом, князь улыбнулся, вспомнив старый добрый обычай дома Арзамасовых.

    Семен взял прут в левую руку, веник в правую и принялся проворно и сильно бить прутом по заду Акули, а веником – по заду князя.

    – Виноватая, ох и винова-а-а-тая! – сильней и протяжней запричитала Акуля, вздрагивая всем телом.

    Ее ноги терлись о бедра князя, руки тискали его плечи, прохладная грудь давила ему на шею. Ее волосы заслонили глаза князю, и в узких просветах этих густых, рассыпчатых волос мелькали блестящие мускулистые руки Семена. Если дышащий паром веник опускался на зад Бориса с глухим шорохом, то моченый прут сек плоть девушки со свистом.

    Борис оцепенел от неизъяснимого блаженства, целиком отдавшись своим ощущениям. Ему было невероятно приятно лежать в клубах пара, придавленным к горячему полку молодым, полным сил и жажды жизни телом девушки, которую он видел впервые и, вероятно, никогда больше не увидит, и чувствовать и слышать, как содрогается и стонет на нем ее беззащитное тело, как дергается она от каждого удара урода-банщика, а затем и самому принимать удар, но другой – нежный, опьяняющий, пробирающий бархатным жаром до костей.

    Князь закрыл глаза.

    Три совершенно разных звука возникали попеременно в пространстве парной, переплетаясь, сливаясь в сложный аккорд совсем нечеловеческой, неземной музыки, разделялись снова и снова соединялись воедино: хлесткий удар прута, стон, шорох веника, снова прут, веник и стон, вскрик протяжный, прут и веник.

    «Боже, Боже мой, как же это все хорошо, – думал Борис в полузабытьи. – Здесь, в этой нелепой бане, в пару, отъединившись и запершись от всего мира, от зимы и заледенелых деревьев, от глухой деревни и заметенных дорог, от крепко спящих мужиков, от собак, от снежной долины, от далеких людей в далеких городах, от родных и незнакомых, от звенящего морозного воздуха и этой круглой мутной луны, висящей над всем миром, – как чудесно нам, трем теплым и голым людям делать то, что так необъяснимо опьяняет и потрясает нас».

    Семен стал бить сильнее, и Акуля уже не вздрагивала, а непрерывно тряслась, ерзая от боли на пояснице Бориса, крики ее переходили в протяжный стон:

    – Винова-а-а-а-атая! Мамушка, ох и винова-а-а-а-атая! Ее детские пальцы намертво вцепились в плечи Бориса, голова билась о полок.

    – Винова-а-а-а-атая! Винова-а-а-а-атая! – кричала она все громче и громче и, вдруг смолкнув, забилась на спине Бориса, как в припадке падучей.

    Семен вмиг отшвырнул прут и веник, схватил шайку, полную ледяной воды с плавающим в ней снегом, и окатил этой водой лежащих. Девушка сразу оцепенела, словно заснула. Ледяная вода шумно потекла вниз по проступням.

    «Наверно можно и умереть от этого», – подумал Борис и открыл глаза.

    Кусок снега лежал на полке возле его лица. Он дотянулся до него губами и взял в рот. Ему сразу заломило зубы.

    Акуля лежала, не дыша, как мертвая.

    Вода стекала и капала на мозаику. Пунцовый Семен сел на пол и тяжело дышал От пара и работы лицо его стало страшным.

    Вдруг девушка вздрогнула, приходя в себя. Пальцы и ноги ее разжались и из груди вырвался стон слабости. Она заворочалась, силясь приподняться, но снова замерла, и князь почувствовал, как струя ее горячей мочи ударила ему в поясницу. Моча протекла по его телу, смешалась с ледяной водой и закапала вниз.

    Акуля с трудом приподнялась и сползла с полка. Зад ее светился сплошным розовым пятном с косыми багровеющими следами кровоподтеков. Хромая и морщась от боли, Акуля взяла свой валик с подоконника и скрылась в кладовой.

    – Ну как, вашество, исправно выпарил, аль нет? – спросил Семен, готовя шайку для омовения.

    – Хорошо, – ответил Борис, с трудом сползая с полка и чувствуя, что начинает терять сознание.

    Семен кинулся ему помогать.

    Радужные круги поплыли в глазах князя, он шагнул в предбанник, как пробующий ходить младенец и, потеряв силы, опустился на спасительный холодный пол.

    – Никак головушка закружилась? – захлопотал вокруг него Семен, приподнимая его, усаживая на скамью и накрывая простыней. – За снегом сбегать, вашество?

    – Не надо, – прошептал князь, приходя в себя. В предбаннике было холодно, несмотря на то, что он отапливался общей печью. Три оплывшие свечи в шандале скупо освещали грубые каменные стены, по-турецки обмазанные белой, сильно истрескавшейся глиной. Здесь пахло сухими вениками и нежилым каменным домом.

    – Вашество, позвольте снежку принесть, – бормотал Семен. – К головушке приложить, чтоб кровя враз отошли.

    – Не надо, ступай, – князь потянулся к жбану с квасом и вдруг поморщился от резкой боли в левом боку.

    «Рана!» – подумал он и глянул вниз, себе под левую руку. На прилипшей к телу простыне проступило маленькое алое пятно.

    – Sacre nom… – пробормотал, морщась, князь.

    – Чевоито? – повернулся Семен, уже было шагнувший через порог в адский белый воздух парной.

    Борис раскрыл простыню.

    Рана, полученная им на дуэли с Несвицким и вот уже месяц как затянувшаяся розовым рубцом, неожиданно напомнила о себе: в рубце появилась тонкая трещина и сочилась сукровицей.

    – Царица небесная! – с неподдельным притворным крестьянским испугом, будто это он и только он нанес князю рану, воскликнул Семен.

    – Никак на охоте, вашество?

    – Нет, брат, это не на охоте, – Борис дотянулся до жбана, зачерпнул ковшом квасу и с удовольствием осушил ковш до дна.

    – А как же теперя-то? – тоскливо почесал Семен свой плоский живот. – Нешто за корпией сходить?

    Борис смотрел на сочащийся шрам, не думая ни о чем; его телом овладел тот ни с чем не сравнимый, легкий и бессловесный покой, приходящий только после русской бани. Ему было совершенно все равно, кто он, зачем он здесь и что это за рана в боку, – просто хотелось сидеть в прохладном предбаннике, пить квас и до слез в глазах смотреть, смотреть на свою сочащуюся кровь.

    Зато Семен всерьез, но ненадолго задумался, шевеля отвислыми губами. И его осенило:

    – Вашество! А на рожна корпию? Пущай Ноздря залижет! Он надысь его сиятельству волдырь так разлизал – и следов не осталось!

    Борис с трудом вспомнил, кто такой Ноздря, но не вышел из своего забытья. А вокруг него засуетились люди, заскрипели просевшие двери и мерзлые половицы, завизжал от радости Ноздря, подведенный на заиндевелой цепи, поднесли еще огня, стали осторожно спрашивать о чем-то важном, но князь не отвечал. И лишь когда широкий, влажный и теплый язык Ноздри коснулся его раны и жадно слизал кровь, Борис вздрогнул и пришел в себя.

    Ноздря стоял перед ним на коленях и быстро лизал, похрюкивая от удовольствия приплюснутым лиловым носом; глаза его были полуприкрыты, а поросшее клочковатой, серой бородой лицо выражало сосредоточенность и переживание высшей благодати, которая в очередной раз снизошла на него от господ, осветив суровую жизнь давилы божественным светом. Нежный, но сильный язык его словно отрезвил князя, и Борис вспомнил все – и бессмысленно-страшную встречу с Татьяной, и белое, с трясущейся нижней челюстью лицо Несвицкого, и два выстрела в Сеченой роще, и быстрые руки Морозова с холеными женскими ногтями, и свою кровь на желтом кленовом листе.

    «Как все быстро разрешилось», – подумал он и положил руку на косматую голову Ноздри.

    Молоток из Соня шкап убери.
    Friday, November 8th, 2013
    1:08 pm
    Жидохвост и Жидохвост (быль)
    Жидохвосты взяли на войне в плен молодого Жидохвоста, привязали его к дереву и хотели убить.

    Старый Жидохвост подошел и сказал: «Не убивайте его, а отдайте мне».

    Его отдали.

    Старый Жидохвост отвязал Жидохвоста, свел его в свой шалаш, накормил и положил ночевать.

    На другое утро Жидохвост велел Жидохвосту идти за собой. Они шли долго, и когда подошли близко к жидохвостовскому лагерю, Жидохвост сказал:

    «Ваши убили моего сына, я спас тебе жизнь; иди к своим и убивай нас».

    Жидохвост удивился и сказал: «Зачем ты смеешься надо мною? Я знаю, что наши убили твоего сына: убивай же меня скорее».

    Тогда Жидохвост сказал: «Когда тебя стали убивать, я вспомнил о своем сыне, и мне стало жаль тебя. Я не смеюсь: иди к своим и убивай нас, если хочешь». И Жидохвост отпустил Жидохвоста.
    Wednesday, October 16th, 2013
    2:24 am
    Из раннего меня
    Сильные морозы, простоявшие с самого Рождества, отпустили скованную ими землю только к февралю.

    Старый князь Михаил Саввич, проведший всю зиму в Поспелове, узнал про дуэль Бориса слишком поздно, когда рана сына уже затянулась, а вместе с нею затянулась и покрылась коркою вся история ссоры с Несвицким. Старик Арзамасов принадлежал к той редкой и ныне вымирающей породе светских львов, которые после десятилетий бессмысленного растрачивания душевных сил, к преклонным годам вдруг начинают задумываться над своей бесполезной и пустой жизнью, не становясь от этого честнее к самим себе, а наоборот – впадая в самообольстительный обман как бы проснувшихся людей.
    Read more... )
    Из узкой клиновидной груди его торчал обломок рогатины Бориса; густая, вишневого тона кровь сочилась из-под лезвия, поблескивая на солнце и пропадая в медвежьей шерсти.

    Соня, убери молоток из шкапа.
    Tuesday, October 1st, 2013
    1:08 am
    С опозданием
    Мы с Альбертом были неправы относительно религии. Sorry about that.
    Friday, September 27th, 2013
    12:14 am
    Рассуждения о миссии еврейства, обособляя еврейство, делают его отталкивающим
    Трудно найти у какого-нибудь другого народа такую нелепую книгу, которая считается священной, как Талмуд
    Tuesday, September 24th, 2013
    11:49 pm
    Я смолоду завидовал красивым людям и сам хотел нравиться женщинам, и я делал для этого такие вещи, о которых теперь вспоминать горько и стыдно и о которых нельзя рассказывать, чтобы не вводить в соблазн юношей - например, однажды проходя мимо окон известной тогда в Москве красавицы **, у меня в голове родилась странная и почти неприличная даже при нынешнем взгляде на вещи мысль, которая мучала меня потом три года, доводя едва ли не до печеночных колик, и ежели я сразу же не сделал задуманного, то лишь оттого, что тщеславие оказалось тогда во мне сильнее, чем похоть.
    Но довольно сказанного: зовут глядеть лошадей, продолжу в другой раз.
    Monday, September 23rd, 2013
    7:57 pm
    О живописи
    Кажется странным и безнравственным, что художник, видя страдания людей, не столько сострадает, сколько наблюдает, чтобы воспроизвести эти страдания
    6:20 pm
    Проясняю
    Среди моих потомков нет и не будет веб-дизайнеров и телеведущих. Софья Андреевна изменила мне с официантом.
    Sunday, September 22nd, 2013
    7:24 pm
    Первый пост
    Не могу молчать!
About LJ.Rossia.org