Утром, приводя дом в порядок, я стараюсь заглянуть во все уголки. В особенности если там только что побывал мой вечно держащий в голове уйму мыслей и оттого рассеянный муж.

Захожу в ванную комнату, автоматически смотрю на крючок с полотенцем для лица – так и есть: поверх полотенца поблескивает маленький серебряный крестик. Принимал душ и опять его забыл.

Моя вера в Бога – то, над чем потешались в школе, из-за чего на заре отношений пришлось выдержать немало баталий с супругом, да таких, что порой казалось, что еще немного, и я не выдержу. И то, что порой – единственное – помогает выживать. В особенности в те дни, когда мой муж отправляется в неизвестность, а я остаюсь одна, и мне не остается ничего, кроме как молиться о нем, своими словами: прописанные молитвы отчего-то совершенно не помогают обрести душевный покой. Только своими, откуда-то из самого сердца.

В Хогвартсе было много верующих, или делавших вид, что верующих. Маглов, большей частью, или полукровок. Их глаза в дни Рождества и Пасхи (отмечаемых, впрочем, традиционно всеми волшебниками, даже теми, кто мало понимал суть этих праздников) сияли ярче, они искреннее поздравляли друг друга, и в такие минуты казалось, что я действительно находилась среди родных людей, чьего тепла в остальное время мне так не хватало…

«Лили, мы опаздываем на службу» - слышу я мамин голос, и, надевая на ходу шляпку с зелеными шелковыми лентами, спускаюсь по лестнице, с трудом передвигаясь в новых ботинках и очень, очень боясь упасть: я привыкла бегать в простых сандалиях. Издалека, откуда-то из самого низа улицы доносится колокольный звон. А потом – литургия. Может быть, в иных местах она бывала торжественной и пышной, но в нашей маленькой церкви никогда не было особой пышности, зато были – окутывающая умиротворением душу тишина, стройное пение детского хора, в котором пела и я, добрый пожилой священник, и ветки сирени, заглядывающие в высокое сводчатое окно. И золотящийся в небесах крест.

Моя сестра Петунья очень любила службы. Относилась к ним очень серьезно и вечно одергивала меня, все норовящую похулиганить. И я пугалась, стыдливо глядя на изображение Иисуса, глядящего на меня с креста, висящего напротив места, где обычно сидела наша семья.

…Я снимаю крестик с полотенца: надо бы сменить тесемку – Джеймс терпеть не может металлических штук на теле, единственное украшение, с которым он хотя бы немного мирится – обручальное кольцо. Когда мы покупали этот крест, от цепочки он отказался сразу. Ненадежно, но я не стала настаивать: сам факт того, что мой муж, чистокровный волшебник «без предрассудков», по его собственным словам, принял таинство Крещения, уже было для меня чудом, совершенно не имеющим отношения к волшебству, которое текло в наших с ним жилах. И без цепочки я была благодарна за его шаг.

«Если для тебя это так важно, Лили, я крещусь, отчего нет? Там же не… не отрезают ничего, да?»

Я, помнится, расхохоталась тогда и ответила, что нет, не отрезают. Разве что тонкую прядь волос , когда совершается само таинство.

Потом посерьезнела и сказала, что только ради меня мучить себя не стоит.

Но мой муж посерьезнел также. И ответил:

- Нет, я действительно хочу. Это нужно для нас.

А я заплакала и обняла его.

- Джеймс, ты опять забыл крестик в ванной, - протягиваю мужу, второпях собирающемуся, юлой носящемуся по комнате, серебристую звездочку на ладони.

- Вот черт! Спасибо, дорогая, - схватывает, бережно держит в руках, надевает через голову. Целует меня на лету – я поглаживаю его по непокорным волосам. Ухожу в кухню: дел еще очень много.

…В школе мне порой казалось, что я совсем одна с этой своей тихой верой на сердце. Ею хотелось поделиться иногда, иногда – это потому, что я не была фанатичной христианкой, просто тихо верила в душе, словно это было моим дыханием. Но иногда очень хотелось быть не-одинокой, поделиться, рассказать. Но мало, кто понимал, а я не лезла. Был один лишь случай, когда я не выдержала.

- Грязнокровка! – ушатом холодной воды тогда пролилось на меня, и потом было больно, так больно, как не было никогда. Ни один человек не причинит нам боль сильнее, нежели тот, кому ты привык доверять с детства. С Северусом мы почти не разговаривали о вере: он категорически отрицал «все эти бредни», а я не любила настаивать: мой друг был мне дорог таким, какой он был. Но был второй человек, принимавший участие в этой отвратительной истории, собственно, ее зачинщик. На Джеймса я тогда почти не злилась: что толку злиться на, по моему мнению на тот момент, дурака?.. Но Блэк, Сириус Блэк, умница Блэк, звезда факультета, у которого были очень добрые глаза, и который вытворял порой такое, отчего у меня кровь стыла в жилах, и я не верила, что это делает он; человек, привлекавший внимание странной двойственностью натуры…

Через пару дней я принесла ему свою Библию. Я никогда не испытывала склонности к проповедничеству, но в те дни мне было так больно, что с одной стороны мне казалось, что разум мой помутился, а с другой – я чувствовала, что должна поступить именно так, а не иначе.

Я не могла видеть, как изначально доброе сердце втаптывается в грязь его хозяином. И, не то желая сделать ему еще больнее, не то пытаясь достучаться  - в последней, отчаянной попытке, больше от боли, нежели от желания насолить, почти ни на что не надеясь я принесла ему свою Библию. Старую Библию моей бабушки, которую моя мама подарила мне в детстве, и которую я каждый год брала с собой, и прятала от всех в чемодане, доставая изредка, в моменты совсем уж откровенного одиночества – а одиночество было моим постоянным спутником на протяжении всех школьных лет.

Я принесла ему свою Библию. Сопроводила словами о том, что, быть может, прочитав эту книгу он поймет, что с людьми стоит быть более человечным. Либо не поймет ее вовсе.

Через неделю он ее вернул. Сказал, что ничего не понял, но поблагодарил.

А тем же вечером я увидела, как Сириус стоит в школьном саду и смотрит на звезды. Совсем другой Сириус. Совершенно. Стоит тихо, глядя на звезды, как ребенок, словно в первый раз.

И тогда я поняла, что победила его.

…Я достаю пирог из духовки. Здесь, в Лощине, я стараюсь не слишком-то применять магию – во избежание разного. Да и магловские привычки дают о себе знать. К тому же когда я делаю что-то по хозяйству руками, без помощи волшебной палочки, я успокаиваюсь. А как быть иначе, если только что захлопнулась дверь, где-то за калиткой взревел мотор, и Сириус Блэк, внешне один, умчался черте куда? На самом же деле за его спиной в мантии-невидимке сидит мой муж, а я – снова одна. Наедине с мысленной непрекращающейся молитвой – за него, за них.

Иногда тесто для пирога получается чуть солонее, нежели того требует рецептура: это когда мне не остается ничего, кроме как просить у Бога вернуть моего мужа целым и невредимым. Тогда я снова остаюсь одна, сама с собой – и с Ним, и кроме этого у меня больше ничего нет. Когда он с Сириусом, мне спокойнее, пусть и не настолько – и я молюсь за них обоих.

После всех этих лет Сириус стал нашим другом, нашей опорой, защитой, поддержкой.

И как-то раз я застала его, бесконечно противоречивого, закрытого, и такого… не выросшего – со все той же старой моей Библией в руках.

«Родится ваш ребенок – хочу такую же штуку, как у Джеймса, и стать его крестным»,- ухмыльнулся Блэк.

«Какую штуку?» - спросила я, не особенно веря в то, что только что услышала.

«Звезду «Сириус» о четырех концах, на шею» - Блэк смеется. – «Моя мамаша носила такую же»

И аккуратно кладет книгу на столик. Не небрежным жестом зашвырнув, как журнал буквально полчаса назад, когда сидел и делал вид, что наслаждается видом магловских красоток, не слушая рассказ Питера о гибели Марлин МакКиннон. А аккуратно и мягко.

И это говорит мне больше, нежели тысяча слов.

Вера для волшебника – спорная вещь. Чаще всего волшебники предпочитают молчать о том, понимают ли веру, какую веру исповедуют, и исповедуют ли вообще. Магия дает простор для иного понимания жизни, иного к ней отношения, и отношения к вере, соответственно. Но почти все признают, что существуют области магии, неподвластные пониманию. А значит это не магия вовсе, значит это нечто более высокое, нежели магия.

У волшебников вообще все очень сложно иной раз.

Я – магла. Пусть и умею колдовать.

У меня все проще.

СОН

(письмо, оставленное недописанным)

Здесь, в Годриковой Лощине, мне часто снятся странные сны.

Обычно мои сны простые – яркие, светлые, сюжетов которых я не помню. Но иногда мне снится что-то, словно вложенное чьей-то рукой в мою голову, словно кто-то хочет показать мне эту картинку, чтобы я непременно ее увидела. И тогда я вижу прошлое и настоящее, вижу дорогих мне людей, какие-то непонятные мне события или олицетворение моих тревог. Вижу своего сына много лет спустя, вижу себя и мужа. Вижу то, чего боюсь. Вижу свою семью.

Признаться, я не рада таким снам. Лучше бы их не было вовсе: чаще они печальные, нежели радостные. И еще я часто просыпаюсь после того, как они приходят ко мне, и потом не могу уснуть – а для молодой мамы время измеряется на вес золота.

Чаще всего эти сны – про дорогих мне людей. И чаще всего – про людей из прошлого. Из прошлого – потому что несмотря на то, что все они живы, в моей жизни их больше нет. И как бы мне ни хотелось их вернуть, это пустые мечты, потому что ушедшее не возвратить, у нас разные пути, и менять что-то в течение реки под названием Судьба не стоит: не любит она, когда люди лезут в ее мутные воды своими руками, делая их еще мутнее. Чуть зазеваешься, и поминай, как звали: канешь, словно и не было тебя.  Вот и остается лишь видеть сны. И я – вижу.

…Вижу сырой осенний вечер: дождь бьет в окна, ветер качает мокрые ветви деревьев. Даже для здешних мест слишком сыро и ненастно: в такую погоду даже дворовых псов хозяева запускают в теплую прихожую – погреться и укрыться от дождя. Холодно, уныло, так, что даже не хочется смотреть за окно, ведь в доме так тепло и уютно, так надежно и спокойно, и из-за непогоды это тепло ощущается острее.

Но постоянная тревога заставляет нет-нет, да поглядывать на темные стекла. Фиделиус защищает и оберегает, но Бог весть, какая в этом мире есть злая сила, способная отнять у нас наше счастье: даже Дамблдор предупреждал нас об этом. Не все известно и не все подвластно – и я поглядываю на темноту за окнами, чтобы мгновение спустя вновь вернуться к мужу и сыну.

Кутаясь в платок, я подхожу к окну. Платье из коричневой шерсти отчего-то не согревает, и я хочу взять с подоконника несколько греющих свеч, чтобы затеплить маленькие волшебные фонарики – они согревают даже лучше, чем камин, и возле них так уютно читать книги вслух. Дождь шумит и бьется в окна, словно и ему неуютно на улице. Качаются ветви, и темно, темно…

И вдруг – мое сердце пропускает удар: скрип калитки, и темная фигура, словно сотканная из темноты, заливающей все вокруг, возникает словно из ниоткуда. Безмолвный крик рвется из моей груди –и я понимаю, что Джеймс меня не слышит, потому что я не в силах произнести ни звука. Фигура в черном стоит, не двигаясь, у калитки. И я собираюсь уже закричать в полную силу, как вдруг человек в черном зажигает едва светящийся белый огонек на конце своей волшебной палочки, и я теряю дар речи вторично, потому что я вижу лицо того, кто к нам пожаловал в этот ненастный час.

«…- Грязнокровка!...» - и время остановилось.

«…-Грязнокровка!..» - и больше мы не виделись, если не считать редкие взгляды издалека и тот далекий разговор, далека-далеко, еще в прошлой жизни, под дверью, ведущей на мой факультет.

Неотправленное письмо, превращенное в кораблик, и пущенное накануне дня моей свадьбы по волнам озера, возле которого мы любили сидеть в детстве. Много-много слез, пролитых в подушку. Подростковое-ребяческое «Навсегда!», брошенное мною матери по окончанию школы. И, будучи уже взрослой женщиной «Лучше бы никогда…» - сожалея, вспоминая, но понимая, что назад дороги нет, да и дороги слишком разные.

Вот только все это я уже давно пережила. И долго и много _просто очень скучала по моему другу_. Эгоистичному, закрытому, такому сильному – и такому слабому одновременно. И в этот миг нет двух сторон, двух берегов, на которых мы находимся, нет «грязнокровки» и сотни слез в подушку, нет отчаяния, родившегося в те моменты, когда я раз за разом протягивала руку, чтобы помочь, а ее раз за разом же отбрасывали. Нет тяжелой, черной тоски от осознания того, что он – там, у Того, Кого нельзя называть. Что мы скрываемся _и от него тоже_. Нет даже непонимания – откуда он здесь и откуда знает.

Нет ничего, кроме… закипающей в сердце радости. Потому что я чувствую, что он пришел, чтобы все это – ушло навсегда, потому что он не ждет, что его пустят хотя бы на порог, и уверен, что сейчас он погибнет. Потому что я знаю, что если я сейчас открою дверь – он никогда не поднимет на нас руки.

И сотни мыслей за одно мгновение перекрываются радостью: с души падает камень, и я забываю все, что было. Я давно простила, просто слишком уж далеко были берега, и слишком разными –дороги.

- Северус! – радостно кричу я сквозь дождь – и темнота расступается под напором золотистого света, который рвется из дома вместе с теплом, словно крылья за моей спиной, уничтожая холод – и даже капли дождя в этом свете становятся светлее.

Он, похожий на большую мокрую ворону, вздрагивает всем телом, поднимает голову, и смотрит на меня. Совсем другой, словно тот запутавшийся мальчик остался где-то там, в далеком прошлом, на своем берегу.

- Иди скорее в дом! – улыбаюсь я ему от дверей, вот так запросто, ведь иначе и быть не может. Потому что я не могу не доверять ему сейчас. Потому что знаю: раз он пришел - он не причинит нам вреда.

Секунда – и печать тоски на его лица начинает исчезать.

- Лили… - слышу я тихий, хрипловатый голос, который никогда не смогла бы забыть, едва различимый из-за шума дождя. Улыбаюсь, держа дверь нараспашку. Он делает шаг, и…

…и все исчезает.

И я просыпаюсь.

И за окном – дождь из моего сна.

А рядом спит муж, а из соседней комнаты, через приоткрытую дверь, доносится посапывание сына.

Дождь бьется в окна, серый, холодный, а за окнами этими – глубокая черная ночь. И я не могу поверить в то, что все это – сон, а не реальность. Сон был таким, словно кто-то вложил его в мое сердце, попытавшись достучаться до него пусть не наяву, но хотя бы – так. Понарошку. Во сне.

Но отчего тогда у меня щеки совсем мокрые? И отчего сердце так щемит? Все просто: еще одна несбывшаяся надежда, безумная надежда, на грани сна и яви. То, с чем я никогда не сумею смириться, и во что всегда хотя бы слабенько, но буду верить – просто потому что надежда и вера умеют творить чудеса.

Только моя иллюзия и только моя боль. И мне уже не уснуть.

Погладив мужа по мягким встрепанным волосам, я выбираюсь из-под одеяла, накидываю поверх ночной рубашки все тот же платок, и иду к окну. Там дождь, ночь и заклятье Фиделиус, которым мы надежно защищены от всего мира.

Вот только калитка…

Я ведь точно помню, что я ее запирала.

Покачивается-поскрипывает от ветра, словно только что отпущенная чьей-то рукой.

Я смотрю на это, не отрываясь, а потом беру одну из свеч, стоящих на подоконнике, подношу к ней волшебную палочку, и на окне моем появляется маленький, слабый, но уверенный в себе огонек.

Тому, кто только что был здесь и ушел сейчас в эту дождливую ночь, он будет путеводной звездочкой. Глядя на него, он, не умеющий и боящийся войти сюда, согреется и обретет надежду и уверенность в своем пути. Это будет мой ему привет, моя ему улыбка, и все то, что я не могу и не смогу выразить словами. Мы в разных мирах - он в своем, я в своем: он - в темноте и под дождем, и никогда не решится войти, даже если я сейчас выбегу на улицу и стану его звать. Я - в доме, где свет и тепло, где моя семья. Но света и тепла моего мира всегда хватит для того, чтобы поделиться с ним. И пока я жива, ему не придется брести в темноте.

Главное, чтобы огонек не погасили мои слезы, капающие на подоконник.

Впрочем, я им этого все равно не позволю.

Они сменили Хранителя.

Я не могу сказать «мы», потому что я была единственной, кто задал вопрос «Почему?», когда Дамблдор и мой муж сообщили мне о том, что Хранителем нашей тайны отныне будет Питер, а не Сириус. Все члены Ордена, присутствовавшие на ритуале смены, молчали – их было мало: Питер, профессор МакГонагалл, Дамблдор, Сириус, Моуди, Ремус и мой муж. И я – в центре круга, с Гарри на руках, ничего не понимающая.

Старшие снимали и накладывали заново заклятья, мои Мародеры молчали: Питер – немного ошарашено глядя на ребенка, очень волнуясь, заметно переживая. Джеймс – спиной ко мне, чуть сжимая пальцами пальцы моей руки – второй я придерживала у груди сына. Ремус – оплот спокойствия, как всегда. И Сириус – потупившись, глядя в пол, мрачный, как грозовая туча: быстро глянул, когда Питер шагнул в круг к нам, и его окутало то же золотистое сияние заклятия «Фиделиус», что и нас – и тут же отвел взгляд.

Когда все закончилось, я спросила: «Почему?», а он ответил коротко: «Потому что я не уверен»

***

Сейчас почти уже ночь. Гарри спит, Джеймс что-то пишет в гостиной у камина. За окном – темнота и холод. Я кутаюсь в старый шерстяной цвета…хмм…даже не знаю, как и назвать этот цвет: не алый, не оранжевый, не розовый, а вот если бы к алому примешать каплю малинового, и добавить цвета зари, вот какого цвета. Я нашла этот платок в кладовке, куда унесла старые мантии, висевшие в шкафу. Вообще-то я зареклась трогать эти чужие вещи с историей, но сегодня отчего-то так замерзла, что не выдержала, и достала этот платок. Вернее, это огромный кусок шерстяной материи цвета зари – не платок и не плед, а почти плащ. Впрочем, неважно, главное, что мне сейчас не холодно.

И я вспоминаю минувший вечер. Как нас покидали Старшие – не поздравив, не улыбнувшись, такие же серьезные, какими прибыли. Как задумчиво сидел у камина Ремус, даже не выпил горячего шоколада, который я ему предложила. Как долго разговаривали о чем-то, запершись в гостиной, Сириус, Питер и мой муж. И как мы с Гарри сидели на втором этаже в его комнате, и ничего, ничего не понимали. Мне ничего не говорят, а я не спрашиваю: за годы в Ордене я уяснила одну простую вещь: пока тебе не скажут что-то самостоятельно, задавать вопросы бесполезно.

А потом меня позвали вниз и попросили чаю. Когда я спустилась, ребята были совсем прежние – словно и не было никакой тревоги, переживаний, которые я чувствую, но не понимаю, не было смены Хранителя, не было ничего того, что тревожило мое сердце в этот вечер. Я нарезала пирог, заваривала чай, и смотрела краем глаза на то, как Питер играет с Гарри. Он делает это не так, как остальные, но совсем особенно, обращаясь с ребенком, как с драгоценной шкатулкой из хрусталя – осторожно, аккуратно и с какой-то особенной нежностью. Так они и разделились на две компании – Сириус, Ремус и Джеймс отдельно, с вечными их шутками, и Питер с Гарри – маленькой тихой компанией в своем углу на диване. Отчего – то именно на руках у Питера Гарри успокаивается и превращается в совершенно шелкового ребенка – приятно посмотреть. Вот и сейчас он почти уже заснул на руках у Хвоста, и я совсем не удивлена: иногда и мне хотелось вот так же задремать рядом с ним в часы, когда он, оберегая меня, оставался рядом со мной в те дни, когда я была беременна, а остальные трое Мародеров отправлялись на задания Ордена. Еще до того, как мы переехали сюда, в Годрикову Лощину.

« - Отчего ты не с ними?»- спрашивала я его.

«-Какой от меня толк? – мирно отвечал Питер, шевеля угли в камине или наливая мне какао, - Я неуклюжий, не такой быстрый, как ребята. А в анимагической форме еще и маленький. Мне лучше здесь, где от меня больше толку: пусть я не лучший боец в открытом бою, но чтобы защитить тебя, моих сил и умений вполне хватит».

И я улыбалась. Мы вообще много смеялись с ним – он всеми силами отвлекал меня от тревоги, накрывающей с головой, когда Джеймс задерживался слишком долго. Смешил, рассказывал забавные и интересные истории о своей семье, живущей где-то во Франции. И действительно спасал меня, в первую очередь от меня самой, от моих страхов и моих тревог.

Иногда глядя на него я задумывалась: как он оказался на Гриффиндоре, маленький, тихий, неповоротливый, порой такой нерешительный? Но потом, пообщавшись ближе, поняла: чтобы быть истинным гриффиндорцем, необязательно быть огромным львом с роскошной гривой:  достаточно обладать чутким сердцем, в котором теплится негасимый огонек. Достаточно уметь быть там, где ты нужен, и находить в себе мужество признать, на что ты действительно способен, честно отдавая себе отчет в собственных умениях и силах. Многие говорили про него – подхалим, подлиза, приспособленец. Но не таков мой муж и не таковы его друзья, чтобы принять в свою компанию кого-то, недостойного их (по их мнению, конечно же): Питер стал одним из этой сумасбродной четверки не зря, а потому, что соответствовал им и их запросам. Не кто-то другой, а он. И позже я поняла, почему: другой бы на его месте начал бы бунтовать, пытаться занять место одного из них, более ярких и сильных. Питер же, полностью отдавая отчет в том, на что способен, оценивал свои силы трезво – сам, а не потому, что ему так сказали.

И я не знаю, что должно случиться, чтобы это сердце изменилось. Разве что рука, желающая его сломать, должна быть в разы сильнее и холоднее, чтобы погасить этот маленький огонек и смять сердце львенка.

«-Почему?»- все же спросила я уже у него.

«-Тсссс!» - ответил он, поднося палец к губам, -«Разбудишь»: мой сын заснул, и Хвостик передал его мне, чтобы я отнесла его наверх. Не ответил. Впрочем, он часто так делал: берег мой покой, как в те долгие вечера, которые мы проводили в доме родителей Джеймса, где мы с мужем жили после свадьбы, и где прошли первые месяцы беременности. Он и тогда не отвечал на расспросы, зато вытаскивал из сумки очередную интересную книгу и читал ее мне, или готовил совершенно волшебное какао –с мятой, с мелиссой, с карамелью. И вопросы забывались сами собой.

Милый Питер, загадочный Питер, мой добрый ангел-хранитель. Не оттого ли они так доверяют тебе, что ты умеешь оберегать и хранить? Не оттого ли, что теплый маленький огонек в твоем сердце – надежнее ревущего пламени их сердец? Не оттого ли, что ты единственный из них не боишься самого себя?

Я не знаю. Знаю только, что ты никогда мне не ответишь на этот вопрос. Промолчишь  в ответ и пойдешь делать мне какао. А потом вы будете смеяться, что-то обсуждать, а я – готовить вам ужин, потом укладывать сына, потом ложиться сама, а потом все вопросы пропадут, потому что я засну.

«Потом», - скажу я себе.

ВРЕМЕНИ БОЛЬШЕ НЕ СУЩЕСТВУЕТ

(письмо Лили Поттер Джеймсу Поттеру)

«Пятый час утра, и ты давно заснул, утомленный суетой дня. Весь день, как и всегда, я считала часы до твоего возвращения: сегодня у нас с тобой был маленький, только наш с тобой праздник - еще один год вместе. Год – за сотню лет, я так чувствую, ведь каждый день рядом с тобой равен долгому-долгому времени, где жалких двадцати четырех часов не хватает, и не хочется, чтобы хватало. Если бы хватало, мы, наверное, не могли бы назвать себя по-настоящему счастливыми людьми.

Да и есть ли они, эти дни? С того самого момента, как мы сами стали единым целым, время перестало быть разделенным, и теперь  это просто разноцветные отрезки: темный – ночь, светло-розовый – рассвет, золотистый – полдень, ясный или пасмурный – день, нежно-пепельный – вечер.  Время стало, как и мы – единым, и единственные дни или ночи, которые я воспринимаю, как отрезанные лоскутки – это дни или ночи без тебя, когда мне приходится ночевать, например, у подруги, которой нужно в чем-нибудь помочь, или ты уезжаешь по срочным делам. Тогда я долго-долго не могу уснуть, и чувствую, как ты где-то там тоже смотришь в ночь.

ВСЕ ЕЩЕ ДРУГ

(письмо Лили Поттер Северусу Снейпу)

Это озеро совсем не изменилось с тех пор, как мы были здесь в последний раз. Все те же раскидистые старые деревья по берегам, все та же маленькая поляна: позади стеной – кусты какого-то растения, названия которого я не знаю – все собиралась узнать в детстве, но не нашла в энциклопедии, потом вспоминала о них и думала поискать в справочниках Хогвартса, и отвлеклась на экзамены, а теперь не до них; позади стена из кустов, полукругом, за кустами – деревья, а впереди – озерная гладь, бесконечная, уходящая куда-то за горизонт.

Помнишь, я все спорила с тобой в детстве, озеро это или море? А ты, пытаясь совладать с собой и твоей привычкой всем и каждому доказывать свою правоту, особенно если ты действительно прав, дулся, но соглашался, в конце-концов, со мной…

Несмотря на то, что был прав, это просто озеро, а не море. Правда, это мало имеет значение сейчас, а точнее – совсем не имеет. Какая разница, сколько в нем воды и куда она уходит? Важно то, что она есть, и что в ней я все силюсь и силюсь увидеть отражение двух детей – нелепого черноволосого мальчика и смешной, похожей на олененка Бемби, рыжеволосой девочки. Наши с тобой отражения. Просто, ты знаешь, я никак не могу поверить в то, что эти дети куда-то исчезли, превратились в нас сегодняшних, и что их больше нет. Я просто не верю в это, и думаю, что где-то они наверняка есть: все также спорят, все также играют на берегу любимого озера, все также устраивают маленькие диверсии, все также устраивают крохотные кладовые у корней деревьев, где прячут свои секретики-сокровища, считая дни до отъезда в сказку.

В сказку, оказавшейся былью. Ведь в сказках тоже быль, тоже живут, там такая же жизнь, как и здесь, у нас, только по своим законам.

"- Свершилось, то, что должно было случится. Он ушел, но не навсегда. Очень скоро он очень разочаруется в темном лорде и пожалеет о своем выборе. Ведь он способен любить, а Лорд Вольдеморт - нет. И вот тогда он вновь придет в Хогвартс, туда где его настоящий дом.
Миневра Макгонагал посмотрела не него.
- И вы впустите его?
- В Хогвартсе всегда помогали тем, кто нуждался в помощи, Миневра, всегда. Северус очень хороший волшебник, но хорошее начало, которое в нем есть , было сломлено детскими шалостями. Теперь он будет наслаждаться своим мнимым могуществом, но очень скоро произойдет то, чего он боится и чего хотел бы избежать любой ценой.
- что это?
- Пока не знаю, но что-то поистине ужасное, Миневра, ждать осталось не так уж долго..."
(из авторского фика)

СЕВЕРУС

Сердце дракона, алоэ, борщевник –
По часовой стрелке перемешать…
Северус  - очень хороший волшебник,
Только о том предпочел бы молчать.

 Лапка лягушки,  струя клубкопуха,
И осторожно нарезать-намять…
Сколько же силы для тела и духа
Нужно сварить, чтобы дальше играть?

 Все точно вымерить, взвесить,  добавить,
И по стеклянным сосудам разлить:
Прошлую жизнь невозможно исправить,
И остается одно: просто жить,

 На ночь в себе глубоко запирая
Тени ушедших и лики живых,
И, каждый день с неохотой встречая,
Быть черной тенью-заботой о них…

 Сок белладонны, и снова борщевник,
Чуть настоять, и взболтать, и закрыть…
Северус – очень хороший волшебник,
Только о том предпочел бы забыть.

Дорогой Бродяга

(письмо Лили Поттер Сириусу Блэку)

Как начать?

Сколько уже написано таких писем, а я все еще задумываюсь над тем, как начать очередное письмо. Каждый раз приходится придумывать очередное прозвище – чтобы, перехватив, не догадались, а потом, уже отправив письмо, вспоминаю, насколько это глупо и бесполезно – прозвища. Если письмо перехватят по дороге, то никто не посмотрит на то, как я обращаюсь к тому или иному, достаточно будет взглянуть на содержание, имена, названия… В этом вся я: внимательна к деталям, невнимательна к очевидному. Ладно, лишние мысли прогнать, успокоиться, прислушаться к тихим звукам сонного дома – муж задремал, лежа на диване в гостиной, в одно дыхание с сыном, лежащим у него на груди: оба спят, такие похожие друг на друга, и трещит кошка у камина (мне всегда было интересно, как она это делает, и где у нее находится моторчик!). Лампу поближе, перо – в чернильницу, взмах, и -

Никогда не писала фанфиков, на самом деле. Я их почти не читаю и не разбираюсь в них. Поэтому то, что я запостила ниже, фанфиком считать, наверное, все-таки нельзя. Так, увидела в сети рисунок, и почувствовала, что есть, что сказать. Села за компьютер, открыла ворд, и написала что-то эдакое. Не судите строго...



Потому что она - моя сестра

(письмо Лили Поттер самой себе)

Это был самый обычный день позднего сентября, воскресенье. Как всегда, мы отправились на прогулку, потеплее укутав сына,  родившегося этим летом, и уложив его в коляску, которую купили незадолго до первой такой прогулки в Косом Переулке.  Мы часто гуляем так в маленьком парке, что находится неподалеку от нашего дома, вернее, дома, который с недавнего времени стал нашим вынужденным укрытием, и который я даже успела полюбить.

Впрочем, мне порой кажется, что я могу полюбить любой дом, лишь бы со мной был мой любимый и мой сын.

С утра разразился ливень, и я переживала, что Гарри сегодня лишится своей прогулки: боюсь, что простудится, даже несмотря на то, что я – неплохой зельевар, и могу изготовить для него любое целебное снадобье. Лучше уж вовсе не болеть, нежели в спешке готовить лекарство. Но потом дождь прекратился, и даже выглянуло солнце, а через некоторое время стало ясно, что дождь не начнется с новой силой, и мы, одев ребенка, отправились на прогулку.

До сих пор не знаю, к счастью ли или к печали была эта встреча, и каким ветром их занесло в наше захолустье. Не исключено, что просто приехали в гости: я слышала, что где-то неподалеку живут какие-то родственники нашей семьи. Когда-то мама, кажется, рассказывала нам с сестрой о некоей ее дальней родственнице, что живет в этом городке, или где-то рядом. Эвансы всегда ценили родственные связи, вот только меня это обошло стороной, и вся моя семья – это мои муж и сын. Это не значит, что я не люблю своих покойных родителей: мама и папа не чаяли во мне души, приняли мою судьбу волшебницы, и приняли мой выбор. Им понравился Джеймс, они гордились моими заслугами и тем, что я была исключительной ученицей, делая успехи в обучении волшебству, и не стали спорить с тем, что я поставила их перед фактом того, что собираюсь стать целительницей, выхожу замуж за Джейсма, и моя жизнь становится совсем-совсем иной. Жаль только, что ни они, ни родители мужа не дожили до нашей свадьбы, ведь именно с их уходом, при учете того, что я не знала ни бабушек, ни дедушек, я осталась совсем одна, потеряв самых близких людей, которые меня понимали и принимали такой, какая я есть. Совсем одна – это потому, что моя родная сестра категорически не желала мириться со всеми этими свершившимися фактами, и сделала вид, будто меня не существует на свете. Может быть потому, что ей не дано было стать волшебницей, как я, и с самого детства она затаила на меня обиду за это, за то, что я была другая, тогда как я принимала ее такой, какая была она – с ее характером, умением завидовать, с ее высокомерием, и со всей ее затаенной болью, в которой я чувствую себя чуть-чуть виноватой, и которую так хотела бы облегчить, вот только не получила и вряд ли получу возможность. Честно говоря, я не думала, что смогу даже просто увидеть сестру, как минимум, в ближайшее время, когда неожиданно повстречалась с ней в то сентябрьское воскресенье на прогулке с маленьком парке.