| 5/9/26 08:52 pm - ![[info]](http://lj.rossia.org/img/userinfo.gif) rex_weblen - Тайны замка Моргендау: глава 3
Cледующая глава замка Моргендау.
Тайны замка Моргендау:
книга 1: В лесах
глава 3: Ущербная Луна
текст c иллюстрациями.
Они отошли от молитвенных угодий, и лунный свет ещё лежал теплом на их плечах.
Деххеж нёс Мурту легко — одна рука баюкала малую красную кобольдку у его груди, другая указывала в сторону кольца мегалитов. Его раны исчезли, исцелённые магией лунных жриц, и сила его вернулась в полноте. Он двигался, как человек, забывший, что был когда-то сломлен.
— Я обещал тебе кое-что легендарное, — сказал он, покосившись на Глоаминга. — Помнишь?
— Ты сказал, что покажешь мне. — Глоаминг приноровился к его шагу. Корроу держался позади, молчаливый, настороженный.
— Место, — сказал Деххеж. — Не оружие. Не сокровище. Место. Где стражи отдыхают после службы. Где заключают сделки, рассказывают истории, и мёд течёт, как вода.
— Таверна, — сухо произнёс Корроу.
Деххеж ухмыльнулся — редкое выражение на его камнетёсаном лице.
— Таверна. Но не просто таверна. «Ущербная Луна». Единственная во всём Святилище.
— Нам не нужна выпивка, — сказал Глоаминг.
— Нет. Но вам нужны припасы. Сведения. Место для ночлега, что не холодная земля. — Деххеж переложил вес Мурты. Глаза кобольдки были полузакрыты, её хвост мягко покачивался. — «Ущербная Луна» — это также лавка. Гостевой дом. Место встреч. Если хотите знать, что творится в Вирдвуде, — начинаете здесь.
Глоаминг посмотрел на Корроу. Корроу пожал плечами.
— Припасы есть припасы, — сказал тёмный эльф. — Сведения есть сведения. Я не против.
— Тогда идём, — сказал Глоаминг.
Деххеж кивнул.
— За мной. И постарайтесь не глазеть. «Ущербная Луна»... странное место. Даже по меркам Храма.
«Ущербнаяая Луна» пряталась внутри одного из мегалитов — высокого, кривого пальца серого камня, что клонился к лесу, точно пьяница, кланяющийся своей королеве.
Снаружи она была непримечательна. Задрапированный закут из белой, как луна, ткани и тёмной, как тень, шерсти — легко пропустить средь шатров, и загородок, и шума беженцев. Лишь малая деревянная вывеска — с вырезанным полумесяцем, треснувшим посередине, — отмечала вход.
Деххеж отвёл ткань в сторону и нырнул внутрь. Глоаминг последовал. Корроу вошёл последним, его рука покоилась на ноже.
Закут был мал — едва хватало места для четверых — и пах землёй и старыми грибами. Естественный туннель уводил вниз. Стены были влажны, сочились сыростью, и воздух делался прохладнее с каждым шагом.
Затем туннель распахнулся.
Глоаминг перестал дышать.
Пещера была огромна — уступала разве что великой зале Вирдкона. Потолок терялся во тьме, сокрытый где-то за пределами досягаемости света. Но стены... стены светились.
Люминесцентные грибы росли гроздьями по камню, их шляпки — бледно-синие и нежно-зелёные, — источая мягкий свет, что, казалось, пульсировал, как медленное сердцебиение. Меж ними, лениво дрейфуя в воздухе, вились насекомые — малые создания с полупрозрачными крыльями и светящимися брюшками, золотыми, янтарными и бледно-жёлтыми, как старая кость.
Свет не был ярок. То был свет полуприкрытого глаза, свет сна, что помнится при пробуждении. Его хватало, чтобы видеть. Хватало, чтобы подарить пещере чувство мира под миром.
— «Ущербная Луна», — негромко произнёс Деххеж.
Глоаминг огляделся.
Пол пещеры был заставлен столами — грубыми круглыми плашками, срезанными с пней, их поверхности исполосованы ножами и покрыты пятнами пролитого питья. Вместо табуретов — подушки. Десятки подушек, набитых соломой, или перьями, или чем-то более мягким, разбросанные вокруг столов, точно палая листва.
Несколько завсегдатаев сидели меж подушек — в основном стражи, их белая, как луна, раскраска слабо светилась в грибном свету. Они пили из глиняных кувшинов, передавая их из рук в руки, и говорили низкими голосами, что эхом отдавались от камня.
За грубым прилавком — каменной плитой на двух камнях поменьше — стоял гном.
Он был дик. Нечёсаная борода, нехватка зубов, один глаз. Уцелевший глаз был бледно-голубым и острым, как гвоздь. Его руки были покрыты татуировками — луны, и серпы, и сцены, которых Глоаминг не мог разобрать с другого конца зала.
— Гримм, — сказал Деххеж. — Старый друг. Скверный нрав. Добрый мёд.
— Мёд, — сказал Корроу, — это главное.
Гримм увидел их. Его единственный глаз сузился — затем расширился, когда он узнал Деххежа. Он поднял глиняный кувшин в приветствии.
Деххеж кивнул в ответ.
И затем Глоаминг увидел её.
Она сидела одна за самым большим столом, спиной к стене, и глаза её были устремлены в ничто.
Она была огромна.
Без малого два метра ростом — может, более, хотя она так ссутулилась, что трудно было сказать. Плечи её были почти в метр шириной, мощные мышцы, что некогда были рельефны, а ныне, казалось, обвисли, точно тело сдавалось прежде, чем разум принял решение.
Она была гноллой. Антропоморфной гиеной. Её мех был матово-бурым с более тёмными пятнами — цвет засохшей крови на старом дереве, цвет теней в умирающем костре. Более густая грива стояла полуторчком вокруг её шеи — не в агрессии, но в горе. Как у собаки, которую вспугнули и которая так и не успокоилась вполне.
Её броня была из грязно-коричневой кожи, потрескавшаяся и в пятнах. Некогда она была хороша. Теперь она просто... была. Прикрывала её. Не скрывая ничего.
Глаза её были жёлто-оранжевыми — цвета тлеющих углей — но огонь погас. Они были тусклы. Плоски. Глядели в ничто, потому что ничто не стоило взгляда.
Её осанка рассказывала историю.
Плечи сведены вперёд. Голова низко опущена над глиняным кувшином мёда. Когти — толстые, пожелтевшие, слишком отросшие — лежали на столе, как позабытые орудия. Хвост безжизненно свисал на пол, даже не подрагивая.
Она не пила. Она сидела. Ждала. Чего — Глоаминг не мог понять.
Прочие завсегдатаи — стражи, путники, те немногие беженцы, что могли позволить себе кувшин, — обходили её стороной. Никто не сидел за её столом. Никто не глядел на неё дольше мгновения.
Её горе было заразно. Её молчание было болезнью.
— Кто это? — спросил Глоаминг, не повышая голоса.
Выражение лица Деххежа омрачилось.
— Я не знаю её имени. Она пришла с беженцами — одной из последних групп, прошедших через Торнгейт перед тем, как он закрылся.
Мурта, всё ещё баюкаемая в руках Деххежа, открыла глаза. Она посмотрела на гноллу — по-настоящему посмотрела — и её хвост туго свернулся вокруг брюха.
— Большая, — прошептала Мурта, её голос дёрганый и шипящий. — Очень большая. Больше чем... чем... гном. Больше чем дерево. Почти.
— Ты знаешь её? — спросил Глоаминг.
Мурта мотнула головой, её малая морда подёргивалась.
— Мурта не... знает. Но Мурта видит. Гнолла... грустная. Очень грустная. Грустная как... как... болото после пожара.
Корроу уже двинулся к столу поменьше, подальше от гноллы.
— Мы пришли за припасами. Не за бродягами.
— Мы пришли за сведениями, — сказал Глоаминг. Но их глаза не отрывались от гноллы.
Она сидела, точно павшая статуя. Точно монумент чему-то, что умерло и было забыто. Её грудь вздымалась и опускалась в медленном, ритмичном дыхании. Её когти выцарапывали малые круги на поверхности стола.
«Что сломало тебя? — подумал Глоаминг. — И могу ли я это использовать?»
Мысль пришла непрошеной — холодная, расчётливая, инстинкт придворного шута: обратить всякую слабость в орудие. Но за ней шевельнулось нечто иное. Нечто, что росло с той ямы, с той суповой кухни, с того мига, когда Корроу вложил нож в их руку и велел убивать.
Глоаминг повернулся к Деххежу.
— Расскажи мне всё, что знаешь о ней.
Гном посмотрел на гноллу — по-настоящему посмотрел — и медленно покачал головой.
— Тут нечего рассказывать. Она пришла. Она сидит. Она не говорит со стражами. Не просит еды. Только пьёт, ночь за ночью, и ждёт. — Он помолчал. — Иные из моих товарищей говорят, что она опасна. Другие — что она уже мертва. Просто... ждёт, когда упасть.
Корроу фыркнул.
— Воин без стаи. Волк, которому нечего больше кусать.
— Или волк, которому нечего больше терять, — сказал Глоаминг.
Они пошли к столу гноллы.
Позади Корроу вздохнул.
Глоаминг шёл к столу гноллы, но расстояние меж подушками и столом растягивалось. Грибной свет мерк. Голоса прочих завсегдатаев стихали до далёкого гула.
Внутри их черепа просыпался цирк.
Он был там всегда — даже в Вирдконе, даже в королевских опочивальнях, даже в миг той шутки, что разбила всё вдребезги. Трёхманежный цирк из разбитых зеркал, и хохочущих зверей, и шталмейстеров, что говорили загадками. Глоаминг научился играть поверх него, обольщать поверх него, давать публике видеть лишь блёстки и улыбку.
Но цирк сделался громче с изгнания.
«Дамы и господа, — прошептал голос, похожий на их собственный, но не их, — не их, — добро пожаловать в Великий Передвижной Двор Глоаминга, Утраченного Наследника Моргенбурга, Бывшего Шута Вирдкона, Собирателя Сломанных Вещей».
Шталмейстер поклонился. Его лицо было лицом Глоаминга. Его улыбка была раной.
«Наблюдайте: Гном. Каменная плоть. Связанный клятвой. Он пал в яму, и мы вытащили его. Теперь он следует за нами. Отчего? Благодарность? Долг? Нет. Он следует, потому что ему больше некуда идти. Потому что мы дали ему историю для рассказа — сотню мёртвых виверн, — и он поверил в неё. Он верит в нас».
Аплодисменты.
«Наблюдайте: Кобольдка. Красная чешуя. Огненный язык. Чёрночешуйные били её за сожжённый тюфяк. Мы спасли её. Теперь она льнёт к нам. Отчего? Страх? Благодарность? Нет. Она льнёт, потому что мы — первые мягкокожие, которые не пинали. Она научится гореть для нас. Или сожжёт нас. Так и так — занятно».
Аплодисменты.
«Наблюдайте: Тень. Корроу. Тёмный эльф. Лжец. Он думает, что мы — груз. Он думает, что мы не видим уговора под уговором. Но мы видим. Мы всегда видели. Он научит нас жестокости. И когда он научит нас всему — когда нож будет нашим, и тень будет нам отвечать, — мы решим, сохранить ли его или отрезать».
Аплодисменты. Громче теперь. Тюлени хлопают ластами.
«А теперь — Гнолла».
Шталмейстер развёл руками. Полы шатра распахнулись. Прожектор — прожектора не было, но цирк сотворил его всё равно — упал на ссутуленную фигуру за столом.
«Узрите! Стена из меха и горя! Матриарх без стаи! Воин, что хочет умереть!»
«Можем ли мы использовать её? Конечно, мы можем использовать её. Она огромна. Она могла бы сломать Корроу пополам. Она могла бы нести нас через Торнгейт на своих плечах. Она могла бы —»
«Она могла бы убить нас во сне».
«Ха. Ха. Ха».
«Но такова цена собирания сломанных вещей. Иногда они ломают тебя в ответ».
Глоаминг моргнул. Цирк сложил свои шатры. Грибной свет возвратился. Звуки таверны хлынули назад — стук глиняных кувшинов, рокот голосов, далёкий храп пьяного стража.
Они стояли у стола Хевы.
Их рука уже тянулась за подушкой.
«Когда я успел сесть?»
«Не всё ли равно?»
«Нет. Ничто не важно, кроме представления».
Хева не подняла глаз.
Глоаминг сел на подушку напротив неё — медленно, осторожно, держа руки на виду, на столе. Дерево было липким от пролитого мёда. Воздух пах мехом, и горем, и чем-то более старым — чем-то вроде старой крови и давнего дождя.
— Могу я сесть?
Никакого ответа.
— Я всё равно сяду.
Всё ещё ничего. Жёлто-оранжевые глаза гноллы уставились в точку где-то за левым плечом Глоаминга. Её когти выцарапывали медленные круги на столе.
— Меня зовут Глоаминг.
— Мне всё равно. — Её голос был низким рыком, гортанным, точно камни трутся друг о друга в оползне. — Ха. Ха. Ха. — Три плоских смешка — не веселье, даже не ирония. Просто... звук. Эхо гиены, забывшей, зачем существует смех. — Уходи, мягкокожий. Пока я тебя не съела.
— Ты меня не съешь.
Глаза Хевы двинулись. Медленно — как валуны, катящиеся под гору, — они сфокусировались на лице Глоаминга.
— Ты меня не знаешь.
— Нет. Но я знаю, как ты выглядишь. — Глоаминг откинулся назад, разведя руки. — Ты никого не ешь. Ты едва пьёшь. Ты просто... сидишь. Ждёшь.
— Жду — чего?
— Я надеялся, ты мне скажешь.
Долгое молчание. Грибной свет пульсировал. Где-то на другом конце пещеры бармен Гримм рассмеялся чему-то — резкий, лающий звук.
Хвост Хевы дрогнул. Первое движение, которое Глоаминг увидел от него.
— Ха. Ха. Ха. — Ещё три смешка. Эти были мягче. Почти печальны. — Садись, тогда. Садись и пожалей об этом.
Глоаминг сел.
Позади, за соседним столом, Корроу наблюдал. Деххеж усадил Мурту на подушку. Малая голова кобольдки вертелась меж Глоамингом и Хевой, её жёлтые глаза были широко раскрыты.
Хева отпила из своего глиняного кувшина. Долгий глоток. Мёд закапал в её мех.
— Ты хочешь знать, почему я сижу здесь. — Это не было вопросом.
— Да.
— Ха. Ладно. Ладно. Я расскажу тебе. — Она поставила кувшин. Её когти застучали по глине. Тук. Тук. Тук. — Я была матриархом. Стаи. Тридцать когтей. Все мои.
— Тридцать?
— Тридцать. Воины. Охотники. Падальщики. Мы пришли на юг. В Оленью Долину. Фермы были тучны. Люди были мягки. Мы совершали набеги. Мы ели. Мы жили. — Пауза. — Ха. Ха. Ха.
— Что случилось?
— Пришла армия. Наёмники. Нанятые «Единой-Землёй-под-Солнцем», чтобы защищать их драгоценные фермы от варваров. — Хева выплюнула это название, как яд. — Наёмники не стали сражаться с варварами. Они сами сожгли фермы. Забрали зерно. Забрали скот. Оставили людей голодать.
— И вы присоединились к варварам.
— Лучше драться с волками, чем быть съеденным ими. Ха. — Её глаза мерцнули — что-то вроде гнева, что-то вроде горя. — Мы присоединились. Мы сражались. Мы истекали кровью вместе.
— И?
— И мы проиграли.
Когти Хевы перестали стучать.
— У наёмников были колдуны. Огонь с неба. Тени, что ходили и убивали. И арбалеты. Столько арбалетов. Они не дрались честно. Они не дрались храбро. Они дрались умно. — Её голос упал до шёпота. — Моя стая умерла на поле из грязи и крови. Ха. Ха. Ха.
— Как ты выжила?
— Не знаю.
Она произнесла это плоско. Просто. Как если бы сообщала погодный факт.
— Я должна была умереть. Я была впереди. Стрелы должны были забрать меня. Колдовской огонь должен был сжечь меня дотла. Но когда я очнулась — когда бойня кончилась — я лежала на груде тел. Тел моей стаи. И я была... жива.
— Это чудо.
— Это проклятие. — Глаза Хевы встретились с глазами Глоаминга. На миг — всего лишь на миг — огонь возвратился. — Ты знаешь, каково это — проснуться, покрытым кровью всех, кого ты любишь? Знать, что ты жив, потому что вселенная не смотрит в твою сторону? Что твоё выживание было не милостью, не целью, не судьбой — просто... везением. Глупым, бессмысленным везением?
— Нет.
— Я знаю. Ха. Ха. Ха. Я просыпаюсь каждое утро и проклинаю солнце за то, что оно встаёт. Я сижу здесь каждую ночь и жду, когда мёд утопит сны. — Она повела рукой в сторону кувшина. — Не работает. Ничего не работает.
— Ты могла бы умереть, — сказал Глоаминг.
— Могла бы. Я думала о ноже. О верёвке. О долгой прогулке в глубокий лес без намерения вернуться. — Она улыбнулась — ужасной улыбкой, сплошные зубы и никакой радости. — Но я трус, мягкокожий. Ха. Трус, который не может закончить начатое. Поэтому я сижу. Пью. Жду, пока что-нибудь меня не убьёт.
— Что, если бы появилось нечто, что дало бы тебе причину жить?
Хева уставилась на Глоаминга.
Её смех — когда он пришёл — был иным. Дольше. Резче. Смех гиены, полный предупреждения и изумления и чего-то, что могло быть надеждой, — если бы надежда была тем, что кусается.
— Ха-ХА-ха-ХА-ха-ХА!
Звук эхом отразился от стен пещеры. Завсегдатаи обернулись посмотреть. Даже Гримм замер на полпути, наливая.
— Ты, — сказала Хева, наставляя коготь на грудь Глоаминга. — Ты безумен.
— Да.
— Ты думаешь, что можешь дать мне причину жить.
— Я думаю, что могу попытаться.
— Ха. Ха. Ха. — Смех угас. Глаза Хевы снова потускнели, но медленнее в этот раз — как если бы огонь умирал дольше. — Ты странное создание, мягкокожий. Я не встречала никого, подобного тебе.
— Мне все это говорят.
— Не сомневаюсь. — Хева подняла свой кувшин. Не выпила. Подержала. — Я не стану тебе ничего обещать. Я не стану давать клятв, или подписывать уговоров, или притворяться, что мне есть дело до твоего трона.
— Я этого и не прошу.
— Тогда о чём же ты просишь?
Глоаминг подался вперёд. Цирк ревел в их черепе — «аплодисменты, аплодисменты, аплодисменты», — но они загнали его вглубь. Загнали вглубь и заговорили откуда-то ещё. Откуда-то тише.
— Я прошу тебя идти с нами. Некоторое время. Пока Торнгейт не откроется. Пока мы не достигнем Моргенбурга. Ты сможешь спать в гнезде вместо таверны. Ты сможешь есть пищу вместо того, чтобы пить мёд. Ты сможешь... — Они искали слово. — ...существовать. Рядом с нами. Вместо того, чтобы в одиночку.
Хева молчала долгое время.
Затем она поставила кувшин.
— Ха. Безумный шут, который хочет быть герцогом. — Она посмотрела на Глоаминга. — Ты безумен.
— Возможно.
— Ха. Ха. Ха. — На этот раз смех был почти тёплым. — Не разочаруй меня, мягкокожий. Или я всё-таки тебя съем.
— Это «да»?
— Это... я пойду с вами. Пока. Пока мне не станет скучно. Или голодно. Ха. — Она встала — развернулась, поднялась во весь рост и нависла над столом, точно грозовая туча. — Но если попытаешься мной командовать, я откушу тебе руку. Ха. Это не шутка.
— Я никогда не шучу о своих руках.
Хева фыркнула. Это мог быть смех. Это мог быть чих. Понять было невозможно.
Глоаминг встал.
Позади Корроу таращился. Деххеж держал руку на своём каменном топоре. Мурта пряталась за подушкой, одни лишь жёлтые глаза виднелись.
— Нам понадобится больше подушек, — сказал Глоаминг.
Прежде чем Глоаминг успел подняться с подушки, Корроу уже двигался.
Тёмный эльф скользил меж столов, как дым меж пальцев — беззвучно, целенаправленно, его рука покоилась на рукояти ножа. Он не спросил дозволения. Не объявил о себе. Он просто возник у стола Хевы, напротив неё, и сел.
Глоаминг уставился. Рука Деххежа легла на топор. Мурта нырнула за подушку.
Жёлто-оранжевые глаза Хевы переместились с Глоаминга на Корроу. Её когти перестали стучать.
— Ты, — сказала она. — Паук.
— Корроу, — поправил он. Голос его был плоским, профессиональным. — У меня есть предложение.
— Ха. Ха. Ха. — Три плоских смешка. — Я не заключаю сделок с пауками. Они кусаются.
— Все кусаются. Я предлагаю тебе кое-что получше мёда. — Корроу подался вперёд. — Подземелье Бейлтута. Старый зверинец. Полон чудовищ. Мы идём туда. Нам понадобятся мускулы.
— Мускулы.
— Они у тебя есть. Нам они нужны. Просто.
Губа Хевы искривилась — вспышка зубов, жёлтых и острых.
— Ты хочешь, чтобы я была твоим... твоим... чем? Твоим телохранителем? Твоим зверем? Твоей —
— Твои когти внаём. Ничего более. — Выражение лица Корроу не изменилось. — Мы платим едой и целью. Ты платишь насилием. Честный обмен.
Позади Хевы малая красная фигурка emerged из-за подушек.
Мурта проползла по полу пещеры на четвереньках, волоча хвост, её жёлтые глаза были широко раскрыты. Она взобралась на подушку у локтя Хевы — медленно, осторожно, как некто, приближающийся к спящему дракону.
— Мурта... Мурта помогает, — прошептала она, её голос дёрганый и шипящий. — Мурта... маленькая. Но Мурта умеет... умеет... — Она запнулась, борясь с собой. — ...умеет говорить. Да. Говорить. Мурта говорит хорошо. Очень хорошо.
Хева посмотрела вниз, на кобольдку. Её бровь нахмурилась.
— Это что такое?
— Мурта — это... это... друг. Да. Друг пауку. Друг гному. Друг... другу... мягкокожему. — Она ткнула когтем в Глоаминга. — Гнолла должна быть... быть... другом тоже. Друзья — это... это... тепло. Да. Тепло как... как... огонь. Но не жгучий огонь. Тепло как... как... — Она сдулась. — ...Мурта не знает слов. Мурта сожалеет.
— Ха. Ха. Ха. — Смех Хевы был мягче на этот раз. Почти жалостливый. — Ты странная малая штучка, красночешуйная. Но мне не нужны друзья. Мне нужно, чтобы меня оставили в покое.
— Но...
— Нет.
Уши Мурты поникли. Она юркнула обратно к ногам Деххежа и спряталась за его лодыжкой.
Челюсть Корроу сжалась.
— Ты отказываешься.
— Я отказываюсь. Ха. Уходи, паук. Пока я не съела твоего малого красного друга.
— Она мне не друг. — Корроу встал. Его рука не покинула ножа. — Она — груз. Как мягкокожий. Как гном. Всё — груз. Ты тоже была бы грузом. Полезным грузом. Но грузом.
Глаза Хевы сузились.
— Груз.
— Да.
— Ха. — Одинокий смешок. Холодный. — Ты думаешь, я — груз. Ты думаешь, ты можешь... что? Перевозить меня? Продать меня? Использовать меня?
— Я думаю, ты — воин без стаи. Волк, которому нечего больше кусать. Ты уже мертва. Ты просто ещё не перестала дышать. — Голос Корроу был тих. — Я предлагаю тебе способ быть полезной перед тем, как ты сгниёшь.
Пещера погрузилась в молчание.
Даже Гримм перестал наливать.
Хева поднялась.
Она развернулась медленно — как просыпающаяся гора, как строящаяся гроза, — пока не встала в два метра ростом, её плечи заслонили грибной свет, её тень поглотила Корроу целиком.
— У тебя, — сказала она, — острый язык, паук.
— У меня всё острое.
— Ха. Ха. Ха. — Смех был иным теперь — выше, диче, смех гиены перед убийством. — Ты думаешь, ты можешь оскорбить меня до согласия? Ты думаешь, я настолько... настолько... отчаянно жажду цели, что пойду за остроухой тенью, которая зовёт меня грузом?
— Я думаю, ты отчаянно жаждешь чего-то.
— Я отчаянно жажду, чтобы ты заткнулся.
Её когти сжались.
Корроу не отступил.
Вместо этого он улыбнулся — тонко, остро, жестоко.
— Ты напоминаешь мне кое-что, — сказал он. — Раненое животное, которое я однажды видел в вирдвуде. Оно попало в капкан. Оно отгрызло собственную ногу, чтобы сбежать. Оно истекло кровью в траве тремя днями позже.
Дыхание Хевы изменилось — глубже, быстрее.
— Ты и есть то животное, — продолжал Корроу. — Ты отгрызла свою стаю. Ты приползла сюда. И теперь ты истекаешь кровью в таверне, ожидая, чтобы кто-то тебя прикончил. — Он наклонил голову. — Я здесь не для того, чтобы тебя прикончить. Я здесь, чтобы сказать тебе — перестань истекать кровью. Но ты не перестанешь. Потому что ты слаба.
— Слаба.
— Да. Слаба. Слабачка, что прячется за мёдом и жалостью к себе, потому что не может встретить лицом к лицу тот факт, что она выжила, а её стая — нет. — Голос Корроу упал до шёпота. — Ты не воин. Ты трус. А трусы умирают в одиночестве.
Мурта захныкала. Рука Деххежа стиснула топор. Глоаминг уже стоял, уже тянулся за ножом —
Слишком поздно.
Хева взревела.
Это не был боевой клич. Это не была ярость. Это было горе — сырое, первобытное, столетия горя, сжатые в единый звук, что сотряс грибные шляпки и послал завсегдатаев карабкаться к выходу.
— Я СОЖРУ ТВОЁ СЕРДЦЕ, ПАУК!
Она бросилась вперёд.
Корроу был быстрее.
Он упал — не назад, не вбок, но прямо вниз, — и когти Хевы вспороли воздух там, где только что была его грудь. Она пошатнулась, потеряв равновесие, и нож Корроу взвился. Лезвие отворило неглубокую рану на её предплечье.
Кровь — тёмная, почти чёрная — закапала на стол.
— Первая кровь, — сказал Корроу.
— Ха-ХА-ха-ХА-ха-ХА!
Хева замахнулась другой рукой — удар наотмашь, что размозжил бы человеческий череп. Корроу перекатился под ним, взвился за её спиной и полоснул по задней стороне колена. Сухожилие удержало. Мех разошёлся. Ещё кровь.
Но Хева не упала.
Она обернулась — быстрее, чем что-то её размера должно быть способно обернуться, — и её кулак поймал Корроу в грудь. Тёмный эльф пролетел назад, врезался в стол и исчез в груде расколотого дерева и пролитого мёда.
— Корроу! — Глоаминг извлёк свой нож.
Деххеж уже двигался.
— Луна, даруй мне камень, — прорычал он.
Его кожа изменилась.
Это произошло в единый удар сердца — рябь серого растеклась от груди к рукам, к ногам, к лицу. Боевая раскраска засветилась ярче. Его глаза сделались цветом гранита. Когда он ударил Хеву в бок, это было как валун, падающий с утёса.
Гнолла пошатнулась. Рёбра треснули — слышимо, тошнотворно.
Он ударил снова. Голова Хевы откинулась назад. Кровь брызнула из рассечённой губы.
Но она не упала.
Она схватила руку Деххежа — обеими лапами, когти впились в его каменную плоть — и подняла. Гном оторвался от земли. Хева развернулась, используя его инерцию, и швырнула его через всю пещеру. Деххеж врезался в столп грибов. Светящиеся споры взорвались облаком синего и зелёного.
— Деххеж! — взвизгнула Мурта.
Хева повернулась на звук.
К Мурте.
К Глоамингу.
Глоаминг стоял меж гноллой и кобольдкой. Их нож был в их руке. Их рука тряслась.
— Отойди в сторону, мягкокожий. — Голос Хевы был руиной. — Я хочу паука. И гнома. И малую красную. А потом тебя.
— Нет.
— Ха. Ха. Ха. — Кровь капала с её губы на грудь. — Храбрый. Глупый. Храбрый и глупый. Как моя стая.
Она бросилась вперёд.
И из темноты под сломанным столом поднялся Корроу.
Его нож нашёл мягкое место под рукой Хевы — зазор в её броне — и вошёл глубоко. По рукоять. Он повернул.
Хева остановилась.
Её жёлто-оранжевые глаза расширились. Она посмотрела вниз, на рукоять, торчащую из её бока. На кровь — её кровь — льющуюся по руке Корроу.
— Ха, — прошептала она.
Затем Деххеж снова был там — его каменный кулак отведён назад, его глаза пылали лунным светом. Он ударил её в висок.
Звук был — колокол. Надгробие. Дверь, захлопнувшаяся навсегда.
Хева пала.
Она рухнула, как дерево — сперва медленно, затем вся разом, — её тело ударилось о каменный пол с грохотом, что сотряс пещеру. Её хвост дрогнул раз. Два. Затем застыл.
Её глаза не закрылись.
Они уставились в потолок — в темноту, куда не достигали грибы, — и не видели ничего вовсе.
Тишина.
Грибной свет пульсировал. Светящиеся насекомые дрейфовали. Где-то в отдалении кого-то из завсегдатаев вырвало.
Глоаминг опустил нож. Их руки тряслись. Их дыханье было поверхностным.
— Она...?
— Мертва, — сказал Корроу. Он вытащил свой нож из её бока — влажный, всасывающий звук — и вытер его о её мех. — Груз не истекает кровью.
— Ты убил её.
— Она напала первой. — Корроу посмотрел на Глоаминга. Его лицо было нечитаемо. — Договорное право. Самооборона.
— Ты оскорблял её, пока она не напала.
— Да.
Каменная кожа Деххежа угасла — серое в бурое, камень в плоть. Он стоял над телом Хевы, его кулаки всё ещё были сжаты.
— Это было неправильно, — сказал он.
— Это было необходимо. — Корроу убрал нож в ножны. — Она не присоединилась бы. Она была бы обузой. Теперь она не проблема.
— Она была... была... грустной, — прошептала Мурта. Она не двинулась из-за ног Глоаминга. Её малые коготки вцепились в их штаны. — Грустной как... как... Мурта. Но Мурта... жива. Гнолла... — Она сглотнула. — Гнолла...
— Мертва, — сказал Корроу. — Мёртв есть мёртв. Запомни разницу.
Шаги. Тяжёлые. Многие.
Храмовая стража прибыла — дюжина, ведомая самой Велрик. Её белая, как луна, раскраска пылала гневом. Её каменный топор был обнажён.
— Что здесь произошло?
Деххеж выступил вперёд. Его лицо было серым — больше, чем от камня.
— Спор, — сказал он. — Гнолла напала. Мы защищались.
— Она мертва.
— Да.
Велрик посмотрела на тело. На ножевую рану. На разбитый висок. На кровавые руки Корроу. На трясущийся нож Глоаминга.
— Деххеж.
— Капитан.
— Ты ручаешься за этих чужестранцев?
— Да.
— Даже за паука?
Деххеж бросил взгляд на Корроу. Его челюсть сжалась.
— Даже за паука.
Велрик молчала долгий миг. Затем кивнула.
— Гнолла не принадлежала Храму. У неё не было стаи. Ни клятвы. Ни защиты. — Она снова посмотрела на тело. — Отнесите её на погребальный костёр. Произнесите слова. Затем забудьте её.
Стражи двинулись — подняли тело Хевы, понесли его к туннелю. Её хвост волочился по камню.
Велрик повернулась к Глоамингу.
— Ты спас Деххежа. Ты спас кобольдку. За это я благодарна тебе. Но если кровь прольётся в Святилище снова — тобой, твоим пауком, кем угодно, — я не стану задавать вопросы. Я стану действовать. — Она коснулась груди — над сердцем — и ушла.
Пещера опустела.
Гримм-бармен вышел из-за своей стойки. Он посмотрел на кровь на полу. На сломанные столы. На разбитый грибной столп.
— Кто-то, — сказал он, — будет это убирать.
Корроу уже шёл к туннелю.
— Не я, — сказал он.
Деххеж помог Мурте забраться на плечи. Кобольдка вцепилась в его шею, её лицо уткнулось в его бороду.
Глоаминг стоял один посреди пещеры, их нож всё ещё был в их руке, их разум был цирком кричащих шталмейстеров.
«Она мертва. Она была грустной. И теперь она мертва».
«Мог ли я спасти её?»
«Нет».
«Мог ли я попытаться?»
«Да».
«Тогда почему я не попытался?»
Цирк не ответил.
Он только смеялся.
Они шли по туннелю в молчании — грибной свет угасал позади, тьма лестницы сгущалась вокруг.
Рука Глоаминга всё ещё дрожала. Нож был обратно в ножнах, но они всё ещё чувствовали его вес. Вес того, что они его не использовали.
Корроу шагал впереди, его шаги были беззвучны на камне.
— Ты думаешь о ней, — сказал он. Не вопрос.
— Да.
— Перестань.
— Не могу.
Корроу остановился. Обернулся. Его лицо было наполовину в тени, наполовину в слабом свечении далёкого гриба.
— Она была мертва прежде, чем мы её встретили, — сказал он. — Мертва тем образом, который имеет значение. Тем, который нельзя исправить. Нельзя спасти того, кто не хочет быть спасён.
— Ты даже не попытался.
— Я попытался. Я предложил ей уговор. Она отказалась. — Голос Корроу был плоским. — То был её выбор. Остальное было следствием.
Глоаминг посмотрел на него — по-настоящему посмотрел — и на миг цирк в их черепе затих.
— Она пала, как дерево, — сказали они. — Сперва медленно. Затем вся разом. Её глаза были открыты в конце. Она видела тьму. Она не видела ничего.
— Это не поэзия. Это анатомия.
— Это и то и другое.
Корроу уставился на них долгим взглядом. Затем повернулся и пошёл дальше.
— Ты странный, Глоаминг. Страннее, чем я думал.
— Это комплимент?
— Это наблюдение.
Они прошли остаток пути в молчании.
|
hungry
amused
apathetic
