В конце Джон умрет - отбивающийся от собственного разнузданного воображения

"Я не боюсь остаться один или быть отвергнутым ради кого-то другого, не боюсь покинуть все то, что мне суждено оставить. И я не боюсь совершить ошибку, даже великую ошибку, ошибку всей жизни, а может быть, даже всей вечности."

Я прочитала "Историю художника в юности" Джойса исключительно ради этой фразы, а он оказался крутым. Первое сравнение, которое пришло в голову при попытках описать удовольствие от Джойса, выглядит слишком комплиментарным, так что я оставлю его при себе, хотя уровень восприятия передает неплохо. Идея в следующем: проза разлагается на несколько уровней, эдакое чисто игровое, интеллектуальное удовольствие, которое столь интенсивно, что становится материальным. Например, компактность фразы из "Улисса" "все внесли по улыбке" так точно описывает реакции в компании, вовлекая туда некоторую высокомерность и неудобство, хотя их не упоминая, что это изящество вызывает приятный эффект. Фраза словно раскладывается при наблюдении за ней. Кроме того Джойс очень точен и красочен и в простых описаниях.

"Он думал о своем двусмысленном положении в Бельведере - ученик-стипендиат, первый ученик в классе, боящийся собственного авторитета, гордый, обидчивый, подозрительный, отбивающийся от убожества жизни и собственного разнузданного воображения. Буквы, вырезанные на запачканной деревянной парте, пялились на него, издеваясь над слабостью его плоти, над его бесплодными порывами, заставляя его презирать себя за грязное дикое буйство."

В "Художнике" проза гораздо проще "Улисса", там даже есть классический мотив наблюдения за взрослением, есть некие этапы эволюции Стивена Дедала, за которыми можно следить. Отстраненность героя очень быстро перерастает в горячку спора. Мне очень нравится, как Стивен Дедал защищает Байрона. Такого рода идейные столкновения, когда ты готов подраться за любимого писателя или философа, не выходят из моды, но тебе уже никто не врежет.

"Как только мальчики повернули на Клонлифф-роуд, зашел разговор о книгах и писателях, о том, кто какие книги читал и сколько книг в шкафах дома у родителей. Стивен слушал их с некоторым удивлением, потому что Боланд считался в классе первым тупицей, а Нэш - первым лентяем. И в самом деле, когда речь зашла о любимых писателях, Нэш заявил, что самый великий писатель - это капитан Мэрриэт.
- Чепуха! - сказал Курон. - Спроси-ка Дедала. Кто, по-твоему, самый великий писатель, Дедал? А?
Стивен, почувствовав насмешку, спросил:
- Из прозаиков?
- Да.
- Я думаю, Ньюмен.
- Кардинал Ньюмен? - спросил Боланд.
- Да, - ответил Стивен.
Веснушчатое лицо Нэша так и расплылось от смеха, когда он, повернувшись к Стивену, спросил:
- И тебе нравится кардинал Ньюмен?
- Многие находят, что в прозе у Ньюмена превосходный стиль, - пояснил Курон двум своим приятелям, - но, конечно, он не поэт.
- А кто, по-твоему, величайший поэт? - спросил Боланд.
- Конечно, лорд Теннисон, - ответил Курон.
- Да, конечно, лорд Теннисон, - сказал Нэш. - У нас дома есть полное собрание его стихов в одном томе.
Тут Стивен, забыв обеты молчания, которые он давал про себя, не выдержал:
- Теннисон - поэт? Да он просто рифмоплет!
- Ты что! - сказал Курон. - Все знают, что Теннисон - величайший поэт.
- А кто, по-твоему, величайший поэт? - спросил Боланд, подталкивая соседа.
- Конечно, Байрон, - ответил Стивен.
Сначала Курон, а за ним и другие разразились презрительным хохотом.
- Что вы смеетесь? - спросил Стивен.
- Над тобой смеемся, - сказал Курон. - Байрон - величайший поэт? Только невежды считают его поэтом.
- Вот так прекрасный поэт! - сказал Боланд.
- А ты лучше помалкивай, - сказал Стивен, смело повернувшись к нему. - Ты знаешь о поэзии только то, что сам же написал во дворе на заборе. За это тебе и хотели всыпать.
Про Боланда действительно говорили, будто он написал во дворе на заборе стишок про одного мальчика, который часто возвращался из колледжа домой верхом на пони:

Тайсон въезжал в Иерусалим,
Упал и зашиб свой задосолим.

Этот выпад заставил обоих приспешников замолчать, но Курон не унимался:
- Во всяком случае, Байрон был еретик и распутник к тому же.
- А мне нет дела, какой он был, - огрызнулся Стивен.
- Тебе нет дела, еретик он или нет? - вмешался Нэш.
- А ты что знаешь об этом? - вскричал Стивен. - Ты, кроме примеров в учебниках, никогда лишней строчки не прочитал, и ты, Боланд, - тоже.
- Я знаю, что Байрон был дурной человек, - сказал Боланд.
- А ну-ка, держите этого еретика, - крикнул Курон.
В ту же секунду Стивен оказался пленником.
- Недаром Тейт заставил тебя поджать хвост в прошлый раз из-за ереси в сочинении, - сказал Курон.
- Вот я ему скажу завтра, - пригрозил Боланд.
- Это ты-то? - сказал Стивен. - Ты рот побоишься открыть!
- Побоюсь?
- Да, побоишься!
- Не зазнавайся! - крикнул Курон, ударяя Стивена тростью по ноге.
Это было сигналом к нападению. Нэш держал его сзади за обе руки, а Боланд схватил длинную сухую капустную кочерыжку, торчавшую в канаве. Как ни вырывался и ни отбрыкивался Стивен, стараясь избежать ударов трости и одеревеневшей кочерыжки, его мигом притиснули к изгороди из колючей проволоки.
- Признайся, что твой Байрон никуда не годится.
- Нет.
- Признайся.
- Нет.
- Признайся.
- Нет. Нет.
Наконец после отчаянной борьбы ему каким-то чудом удалось вырваться. Хохоча и издеваясь, его мучители направились к Джонсис-роуд, а он, почти ничего не видя от слез, брел, спотыкаясь, в бешенстве сжимая кулаки и всхлипывая."

"Тут Стивен, забыв обеты молчания, которые он давал про себя, не выдержал: Теннисон - поэт? Да он просто рифмоплет!" Я такое очень часто чувствую, когда читаю многие тексты. Хочу быть Стивеном Дедалом в этот момент. Хочется захуярить это драчливое "НЕТ!" кому-нибудь, словно кляп из капустной кочерыжки. Нет, сукины дети. Нет.

Тут же я вспомнила, что обнаружила режиссера Юджина Грина, который снял фильм "Мост искусств".Там есть герой, который пишет диссертацию то ли по Дерриде, то ли еще по кому-то в этом духе, посещает лекции в центре сюрреализма, где препод рассказывает про величие Жака Ваше и тишину, замирая в нелепой позе. Героя это все не трогает. Он, если возвращаться к Джойсу, "оголодалою плотью смутно он немо жаждал любить", он веселый и открытый миру чувак, для которого женщины созданы для любви, а мир - для исследований. Деконструкция его не увлекает. И там есть диалог, где герой и его сокурсник сидят за столиком перед Сорбонной. Чувак говорит: "Я только что узнал, что художник Микеланджело писал стихи". "Да об этом все знают. Во Франции это не одобряют. Интеллектуалы критикуют его за то, что он был художником, феминисты - за то, что он любил мужчину, а гомосексуалисты - за целомудренность" "Послушай", - говорит чувак и начинает читать поэму. Он старается, расставляет акценты, он увлечен романтическими внутренностями стиха. Когда он заканчивает, сокурсник подытоживает: "Обычный неоплатонизм" - и отпивает из чашки кофе. Хахаха, это настолько охуенная шутка про искусство, что я даже не знаю, как передать ее соль. Герой еще потом так здорово лежит на кровати и под бодрый рок читает на итальянском с акцентом, размахивая рукой. Еще у него есть подружка, которая не хочет трахаться с ним, потому что у нее экзамены. Чудовищно. В общем, в отрывке про Стивена Дедала тот же тип юмора, что и в отрывке про Микеланджело.





Какой подбор слов: " Этот дух задиристой спайки, который Стивен с недавнего времени стал замечать в своем сопернике, нимало не влиял на его привычку к спокойному повиновению. Он не доверял такому бунтарству и сомневался в искренности такой дружбы, видя в ней грустные предзнаменования зрелости." "Художник" хорош весь. Причем он часто очень тонко иронизирует над байроническими страданиями, над сменой мировоззрения, над тягой к женщине, смеси похоти и детских представлений о прогулках в церковном садике с девочкой в красивом платье. Религиозный налет, который накладывает на переживания Дедала некий юмористический оттенок, очень удачно вплетается в рассказ. Вот это, по-моему, живописно и забавно одновременно, особенно "он жаждал согрешить с существом себе подобным":

"Его снова потянуло бродить. Туманные осенние вечера влекли его из переулка в переулок, как когда-то много лет тому назад они водили его по тихим улицам Блэкрока. Но ни подстриженные палисадники, ни приветливые огни окон теперь уже не наполняли его чувством отрадного покоя. И только по временам, когда наступало затишье, и желания и похоть, изнурявшие его, сменялись томной слабостью, образ Мерседес вставал из глубин его памяти. Он снова видел маленький белый домик по дороге в горы и сад с цветущими розами и вспоминал печальный гордый жест отказа и слова, которые он должен был произнести там, стоя рядом с ней в залитом лунным светом саду после стольких лет разлуки и скитаний. В эти минуты тихие речи Клода Мельнота звучали в памяти и утоляли его тревогу. Нежное предчувствие свидания, которого он когда-то ждал, снова наполнило его душу, несмотря на ужасную действительность, лежавшую между былыми надеждами и настоящим, предчувствие благословенной встречи, когда бессилие, робость и неопытность мгновенно спадут с него.
Эти минуты проходили, и изнуряющее пламя похоти вспыхивало снова. Стихи замирали у него на губах, и нечленораздельные крики и непристойные слова рвались из сознания, требуя выхода. Кровь бунтовала. Он бродил взад и вперед по грязным улицам, вглядываясь в черноту переулков и ворот, жадно прислушиваясь к каждому звуку. Он выл, как зверь, потерявший след добычи. Он жаждал согрешить с существом себе подобным, заставить это существо согрешить и насладиться с ним грехом. Он чувствовал, как что-то темное неудержимо движется на него из темноты, неумолимое и шепчущее, словно поток, который, набегая, заполняет его собой. Этот шепот, словно нарастая во сне, бился ему в уши, неуловимые струи пронизывали все его существо. Его пальцы судорожно сжимались, зубы стискивались от нестерпимой муки этого проникновения. На улице он протягивал руки, чтобы удержать нечто хрупкое, зыбкое, ускользающее и манящее, и крик, который он уже давно сдерживал в горле, слетел с его губ. Он вырывался, как вырывается стон отчаяния несчастных грешников в преисподней, и замирал хрипом яростной мольбы, воплем неутоленной похоти, воплем, который был не чем иным, как эхом непристойной надписи, увиденной им на мокрой стене писсуара."



"Улисс" же - настоящий памятник, испытание, потому что состоит из стилизаций и попыток передать фоновое, скучное мышление, отмечающее, как открывать дверь или как пройти к стулу. Такая задача никак не может увлечь обычного человека, но в качестве эксперимента поражает. В "Улиссе" кроме того очень здорово меняется ритм. Можно провести аналогию с электроникой, когда трэк создает массовое неудобство, заставляя тебя извиваться от дискомфорта, чтобы потом запустить ракетой в небо. Джойс делает то же самое. Он доводит буквально до исступления бродящим Блумом, который размышляет о том, каких пожрать почек или трахается ли его жена с другим, перемежая эти мысли фоновым шумом, отмечающим, как одеты люди, мимо которых он проходит и т.д. А потом он - бах! - и вдруг меняет тональность, тему и стиль на совершенно другие, и ты испытываешь страшное облегчение, увлечение, посткоитальное успокоение. Скажем, появляется эротическая сцена без знаков препинания. Эротическая сцена с фейерверками меня просто убила, это концентрация непристойности - как с точки зрения описываемого, так и с точки зрения сентиментальной подачи. Или Блум заходит в кабак, похожий на ад, и тот пышет на тебя жаром, пробуждая от глубокого сна, в который ты неминуемо впадешь, если примешь все за чистую монету. Или он вдруг пердит на концерте жены, и это подается, словно выход патрициев. Или снова появляющийся Дедал до изнеможения обсуждает Шекспира. Сильнее всего меня доканал эпизод 14. Я продиралась сквозь него, думая, что все, это как смола или сонный элексир. В том, что "Улисса" читать тяжело, люди ничуть не наврали, хотя я заметила это только к середине, когда встретилась со стилизациями, которые мне чужды.

"Возненавидевший род свой бежал от них в пучину безумия, его грива пенилась под луной, глаза сверкали, как звезды".

"Уже вся подаваясь она ерошила мои волосы. Осыпаемая моими поцелуями целовала меня.
Меня. И вот я теперь.
Бились, жужжали мухи."

И вот я теперь.
Бились, жужжали мухи.
Хахаха.

Цитировать "Улисса" бессмысленно, потому что в него нужно проникнуть, внедриться в чужой поток мыслей, это вроде ритма ходьбы. Нужно слюняво грызть толстый бумажный кирпич, нужно делать пометки, нужно плыть, нужно беситься от мелочности мыслей, нужно ухмыляться, потом ненавидеть его - и от интенсивности стараний зависит итоговый эффект. Это настоящее погружение, ритмическое, стилистическое, утомительное, но за счет утомления яркие штрихи становятся еще ярче, и их можно оценить с позиции жаждущего, которому вдруг дали кружку воды.
Так что к черту цитаты.
"Улисс", с тобой покончено!

Да я хочу да!
в отрыве от контекста - отличная фраза.