... Вот все говорят "леший, леший". И все почему-то считают, что леший, это такой мохнатый человечек, маленького роста, живущий в лесу. И никто не задумывается о том, что так говорить про леших может только тот, кто считает что человек, - это такое безволосое существо, ростом метр восемьдесят, живущее в городе, в доме, на третьем этаже. Ну, согласитесь, по меньшей мере неполное описание. А про женщин? А про людей с другим цветом кожи? А про то, что люди вообще по природе разные, и нельзя определенно сказать человек - доброе существо, или злое? А вот про леших, мы почему-то все время обобщаем...

... А на самом деле, они так же как люди бывают совершенно разные. Как по внешнему виду, так и по характеру своему и по сути своей. Да и живут они все в разных местах, что тоже не может не наложить отпечатка. Вот тот, про кого я хочу рассказать живет в кустах у дороги. И зовут его "Ойбля". Ну, по крайней мере, то имя, которое дали ему при рождении уже никто давно не помнил, он и сам-то начинал его забывать, а вот это имя произносили всегда, когда встречались с ним лицом к лицу, или когда ему удавалось в очередной раз удачно пошутить...

... В принципе он шутил всю жизнь. Ему казалось, что это и есть смысл его жизни - шутить. Просыпаясь утром, он тут же начинал придумывать сегодняшнюю шутку. Потом вылезал из придорожных кустов, оглядывался, убеждался что его никто не видит, и начинал реализовывать свою шутку. То ямку на дороге выроет, да прикроет ее ветками и листьями. Ну, не такую глубокую, как волчья яма, но достаточную для того, чтобы попавшее в эту яму колесо телеги слетело со ступицы. В таких случаях в момент удара кто-то из ехавших на ней людей обязательно и с чувством произносил его имя, потом телега останавливалась, и люди, поминая лешего недобрыми словами, начинали ремонтировать свою нехитрую технику...

... Ойбля сидел тихонько в кустах, буквально в нескольких метрах от людей, и тихонечко хихикал, прикрывая рот маленьким мохнатым кулачком. Это было всегда, когда ему удавалась очередная шутка. Честно говоря, он не понимал, почему люди так его ругают, ведь то, что он сделал на самом деле было так весело! Но на людей он не обижался, он знал, что они не сделают ему зла. Сколько раз они его видели, и никогда, никто ни разу даже не попытался протянуть в его сторону руку. Люди обычно вздрагивали, называли его по имени, и на них нападало какое-то оцепенение, может быть даже страх...

... Свое появление перед людьми он тоже считал хорошей шуткой, но два раза за день он старался не шутить, потому что он все время боялся, что когда-нибудь у него кончатся шутки. А для того, чтобы появиться перед человеком, ему нужно было человека остановить. То есть одна шутка уже была нужна, и тратить вторую ему было очень жалко...

... А последнее время останавливать стало все труднее. Телеги пошли какие-то необычные, блестящие, люди прятались внутри, как в избе. Да и ехали эти телеги куда быстрее старых, деревянных. И попавшее в ямку колесо не хотело отваливаться. В общем беда, да и только. Но вчера он нашел в вороньем гнезде кучу гвоздей. То есть гвоздей-то гвоздей, да уж больно необычных гвоздей. Большие, острые, и блестящие. Он никогда таких раньше не видел. Такими ни лошадей не подковывали, ни сапоги не подбивали, ни столярку не делали. Он даже и не знал, куда люди эти гвозди забивают. Но насыпать их на дорогу показалось ему хорошей идеей. Он видел как-то, как из черного колеса новой телеги выходил воздух, и он тогда еще подумал о том, что нужно просто проделать в колесе дырочку, и телега остановится, люди из нее выйдут, и можно будет над ними тихонько посмеяться...

... Насыпал он их на своем любимом месте. Там где частенько копал ямку, и там, где рядом были хорошие, густые придорожные кусты. Насыпал, и начал ждать. Как назло почти весь день прошел впустую, на дороге никто не появился, и Ойбля уже собирался идти спать, как вдруг послышался приближающийся шум. Он затаился в предвкушении, улыбаясь и потирая руки. Телега проскочила мимо, и он услышал, как громко хлопнуло ее колесо, прокатившись по гвоздям. Телега резко остановилась и из нее вышла женщина. Больше в телеге, кажись, никого не было. Женщина вышла, посмотрела на колесо, что-то маленькое прижала к голове и начала разговаривать как будто сама с собой. Поговорила, огляделась вокруг, потянулась, изогнув спину, и мечтательно уставилась на закат, как будто ждала кого-то...

... Ойбля редко видел женщин одних. Обычно они всегда были с мужчинами. А тут - одна. Гляди-ка. Судьба просто-таки толкала его пошутить второй раз за день. И он решился. Немного взъерошив голову, и поставив дыбом шерсть на всем теле, он, бормоча под нос какие-то непонятные слова, которым научил его еще дедушка, медленно вышел из кустов по направлению к женщине. Он ждал от нее всего, чего угодно. Обморока, крика, того, что она начнет истово креститься, того, что она побежит, но только не этого. Он сам чуть не упал в обморок...

... Она назвала его по имени. Нет, не по тому имени, которым его звали все люди. Нет. А назвала она его именно так, как его звали в детстве. Триста с лишним лет назад...

... Она обернулась на звук, опустила взгляд на дорогу и увидела его. Маленький, не больше кошки человечек. Весь покрытый мехом, судя по всему очень мягким, потому что от дуновения ветра по нему перекатывались блестящие меховые волны. И с очень большими грустными глазами. Кисточки на его ушах подрагивали, не то от ветра, не то от волнения, и он направлялся прямо к ней. Они присела на корточки, протянула навстречу ему руку, и сказала:
- Ну, иди ко мне, Шушпанчик!...