Как вы уже наверняка поняли, это последняя из трех историй, а первые две были записаны мной тут и тут.

---

1986 год. В очередной раз взбаламутив научную общественность своим поведением, мы с Лёхой опять начали процесс реабилитации. Убеждать людей в том, что мы не звери в этот раз было гораздо труднее, чем в первый. Ведь получилось что мы как бы обманули ожидания ученых мужей и их ученых жен. Мы обещали, говорили, а сами...

Ну, как бы там ни было, отношения плавно перетекали в нормальное русло, и, несмотря на то, что некоторые несознательные граждане в разговоре со мной или Лёхой периодически срывались на "Вы", в основном все шло нормально. Нам начали опять улыбаться при встрече, и даже пригласили на какое-то мероприятие, связанное с принятием алкоголя. Дело плавно шло к лету. Началась пора покосов.

Наверное нужно пояснить. В то время, несмотря на то, что НИИ было организовано совсем для других дел, и людям платили деньги (невеликие правда) за научную, творческую работу, но в то же время никто не отменял святой и почотной обязанности каждого советского гражданина - работать в сельском хозяйстве. То есть весной мы (как и вся страна) принимали участие в посевной, летом - покосы и прополки, осенью уборочные. Кстати, о покосах зимой я еще наверное расскажу :) Так вот на покосы мы уезжали на несколько дней в окрестные леса, и жили там как дедмазаи в избушках. Потом - на несколько дней домой. Помыться и отдохнуть.

Вот в один из таких дней, чисто вымытый, довольный жизнью, я пришел к Лёхе в гости. Просто так, покурить папироску, посмотреть телик, попить чаю. Жена моя была на работе, дети в детсаду, дома было скучно. Лехина супруга была дома. Она вообще работала как-то там посменно. В общем я пришел. Попили чаю, покурили на балконе ленинградский Беломор (естественно Урицкого. Клару Цеткин мы никогда не покупали), и опять сели смотреть какое-то кино. Стук в дверь. Выразительный такой. Так стучат, когда хотят сказать что-то неприятное. Типа "ты меня затопил" или что-то в этом роде. Лёха пошел открыл.

За дверью стоял его сосед снизу. Условно назовем его Красильниковым (фамилия ненастоящая, а то кто его знает ...). Он был в ту пору местной знаменитостью. Он был чемпионом всех окрестных деревень и близлежащих предприятий по гиревому спорту. Плюс он занимался запрещенным в ту пору культуризмом. Потому что если назвать культуризм спортивной атлетикой, то он сразу становился разрешенным. В общем Шварценеггер местного разлива. Он, Красильников, естественно уже давно привык к такому положению, и звездная болезнь его не обошла. В общем он был уверен, что почет и уважение со всех сторон ему просто обязаны оказывать.

Он держал в руках нейлоновую рубашку с большой проплавленной в ней дырой, и бычком беломора, прилипшему к краю дыры. Видимо, когда мы бросили бычки с балкона, порывом ветра один из них прилепило к висящей на веревке рубашке. Сказать что Красильников был взбешен - сгладить углы. Он был вишневого цвета и задыхался от злости. Он начал сразу с оскорблений. Он не знал, что Лёха и так-то плохо переносит, когда ему хамят, но вдвойне тяжельше он это понимает, если рядом его жена. Сейчас жена стояла за спиной. Лехины глаза, как это происходило всегда в таких случаях, подернулись какой-то крокодильей пленкой, перестали выражать какие-либо эмоции, Лёха буркнул этому типу что-то вроде: щас кино закончится, я выйду, постой пока тут. И захлопнул дверь перед лицом Красильникова.

Лёха зашел в комнату. Глотнул немного чая, сел досматривать кино. Только он уже никакое кино не видел, глаза смотрели куда-то в пространство, а на скулах играли желваки. Я знал это Лёхино состояние. Оно называлось "упала планка". В этот момент Лёха был не то, чтобы невменяем, нет, он просто был озадачен одной задачей. Всего одной. Все остальное, что мешало этому, полностью игнорировалось, и, если сильно мешало, то устранялось. Когда Лёха понял, что он уже не понимает о чем кино, и что планка уже упала, он встал, и начал переодеваться. Его жена, понимая происходящее, сидела и молчала. Я же предложил свои услуги. Лёх, - говорю, - я тебя одного не отпущу! Лёха глянул на меня своими остекленевшими глазами и тихо сказал: - Уйди с дороги, а то пизды получишь. Его жена взяла меня за руку и потянула в сторону. В общем Лёха в трениках и футболке выломился из дому.

Его дом представлял собой длинную девятиэтажку, стоящую в самом конце улицы. Торцом девятиэтажка упиралась в забор охраняемой государством реликтовой кедровой рощи. Туда они вдвоем и направились. Я стоял на балконе, курил, и смотрел, как они перелезли через невысокий штакетник и исчезли в роще.

Минут через пять-десять появился Лёха. Он был голым по пояс. Я немного даже испугался, не поняв почему. Потом появился Красильников. Он шел пошатываясь, и что-то прижимая к лицу. Когда они подошли поближе к подъезду я разглядел, что прижимал к лицу он Лёхину футболку. Футболка была насквозь пропитана кровью. Лёха шел веселый, смотрел вокруг улыбаясь, и периодически чего-то говорил Красильникову, похлопывая того по плечу. Они зашли в подъезд. Так как мне не терпелось узнать что и как, я вышел на лестницу, и спустился на этаж. Туда где жил Красильников. Они поднялись. Ёб твою мать... Лицо Красильникова было таким, как будто он попал в автокатастрофу. У него было разбито все. Брови, скулы, нос, губы... Все было опухшим, синюшного цвета, и отовсюду шла кровь. Он дернулся отдать Лёхе майку, потом глянул на нее, и сказал: - Я постираю, потом отдам... Ладно?

Это был конец местного Шварценеггера. Он смотрел на Лёху из-под разбитых бровей и спрашивал разрешения постирать майку. Я повернулся и ушел наверх, к Лёхе домой. Лёха поднялся за мной, мы налили чайку (ох и крепкий же мы там пили чай!) и пошли курить на балкон. Я спросил: Лёх, а зачем ты его так сильно избил-то? Леха мне и объяснил. Что наученный горьким опытом с Хрустом, он теперь старается в честной драке не вырубать человека, а разбить ему что-нибудь, чтобы человек почувствовал вкус собственной крови, и понял суть. Но Красильников оказался очень упорным. Лёха бил его в бровь, разбивал ему бровь, Красильников падал, кровь заливала его лицо, а он вставал и на вопрос хочет ли он еще, вставал в стойку и говорил: - хочу. Лёха бил его в другое место. С тем же результатом. Как рассказывал Лёха, удара после пятого, самому Лёхе уже надоело, а тот упорно продолжал вставать. И Лёха, разбив все что можно на лице оппонента, все-таки его вырубил. Когда тот пришел в себя, то сразу же отказался от продолжения, признав поражение. Домой они шли уже совсем другими людьми. Лёха был добр и весел, а Красильников растерял все симтомы звездного заболевания.

Как ни странно, этот случай не вызвал в НИИ такого резонанса, как первые два. Оказалось, что этот кекс давно уже достал всех коллег своими закидонами. От его звездности все уже успели устать. И Лёха тут выступил эдаким Ильей Муромцем.

Долго еще потом ко мне приходили мои знакомые из других отделов и просили познакомить с человеком, который Красильникова на неделю отправил на больничный. Лёхе поначалу было немного приятно такое внимание, а потом он в курилке, между затяжками, вдруг сказал мне: - Еще кого-нибудь приведешь на смотрины или знакомство, извини заранее, но пизды дам сразу.

Вот такая была длинная история, которая с одной стороны происходила в солидной организации, а с другой стороны выглядела как обычные уличные драки. Что поделать, нам было около 25, мы были полны идей, задумок, планов на жизнь. Гордость и характер вылезали отовсюду, и мы двигались по жизни, как уж могли. Мне кажется, что я мало изменился с тех пор, ну может поопытнее стал, но в основном все то же самое.

А Лёха в прошлом году умер от рака.