Когда-то давным-давно, когда я учился в школе, мои родители работали на одном большом оборонном заводе. И этот завод, как это было принято в те времена, постороил для своих работников базу отдыха. На Красноярском море. По сути был оккупирован огромный залив, километров десять в длину, по берегам которого располагались базы конструкторов, технологов, инструментальщиков и т.д. На каждой базе был свой начальник. Обычно это был инженер, который изъявил желание этим заняться. Его отправляли на весь сезон в тайгу, и он там поддерживал все имеющиеся строения и инвентарь в рабочем порядке, принимая в пятницу вечером набег охреневших от городской жизни коллег с семьями и детьми.

Дядя Коля, начальник базы "Конструктор" был очень хорошим товарищем моих родителей. И не только моих. Потому несколько лет подряд с самого начала июня на базе образовывался небольшой отряд юной пионерии. Мы заезжали на базу с самым первым заездом, и жили там все лето, периодически видя родителей, которые не могли бросить работу, а только приезжали иногда с очередным заездом. Мы отдыхали и помогали дяде Коле по хозяйству, и уезжая только с последним августовским Метеором. А для того, чтобы мы не занимали место, когда приезжал заезд, дядя Коля организовал нам лежбище на глухом чердаке. Точнее это даже был и не чердак, это были треугольного профиля пустоты под скатами крыши. Горизонтальный катет этого пространства был метра три, вертикальный - два. В длину помещение было метра три-четыре. Поднимаясь по деревянной лестнице, на второй этаж, перед самой дверью, за которой находилась большая десятиместная комната для отдыхающих, влево и вправо были прорублены два лаза, ведущие в две половины нашего гнезда. Слева - девочки, справа - мальчики.

Это было что-то из разряда описанного в книжках Каверина, Гайдара и кто там еще писал про самостоятельных детей, строящих шалаши. Взрослые к нам не заходили. Во-первых было трудно пролезть в небольшой лаз, а во-вторых внутри не особо было где развернуться. Но мы просто кайфовали от такой жизни. Мы были самостоятельны.

Мы могли встать в 4 утра, и никого не спрашивая, взять лодку и ехать на рыбалку, на утреннюю зорьку вглубь залива. Мы могли курить там в темноте, лишь иногда зажигая керосиновую лампу типа "летучая мышь". Но за это нам приходилось рассчитываться совсем взрослой работой. Мы смолили лодки, реставрировали уключины, ремонтировали весла, обкатывали лодочные моторы в бочке. А чуть позже, через несколько лет, мы даже делали мелкий ремонт Вихрей и Ветерков.

Мы строили парусные плоты в натуральную величину, испытывая их на самой настоящей открытой воде. Мы могли взяв двустволку 16 калибра (12 нам по малолетству не доверяли) пойти далеко в лес, стрелять глухарей. Да, сколько я помню, подстрелить глухаря нам удалось только один раз, но ходили за ними часто.

Однажды, поехав на родник за питьевой водой, мы добыли барсука, пришедшего туда же. Барсук оказался наглющим зверем, в отличие от других обитателей тайги, и не то что срылся в кустах, увидев нас, а зишипел и кинулся на нас, оскалив зубы. Он ошибся. Он столкнулся с такими же как он сам обитателями тайги. Грязными, заросшими, со взрослым взглядом, цедящими зажатую в зубах папиросину таежными пацанами. Я влупил ему с размаху по морде оцинкованным ведром, которым готовился черпать воду, а Димка выстрелил в него, сдернув с плеча ружьишко. Барсучатина оказалась весьма недурна. Мы ели ее вечером, за общим столом, страшно гордясь при этом и делая угрюмые взрослые лица. Типа ничего в этом такого нет. Сколько захотим, столько добудем.

А как смешно было смотреть на отдыхающих, которые бежали за кухню, ковыряться в отхожей яме. Потому что мы с утра съездили, проверили сети, достали оттуда рыбу, и сидели на сходнях, чистили сорожку и леща, окуня и щуку. Мы их потрошили, счищали чушую, чтобы потом вымочив в тузлуке повесить сушить. А отдыхающие, с ног до головы упакованные новым рыбацким оборудованием, поспав почти до обеда, выползали к лодкам, и, собираясь ехать на рыбалку (ну кто же рыбачит в обед?), завидев нас, подбегали и живо интересовались как, где и на что мы выловили рыбу. У нас всегда был заготовлен ответ. Ловили мы на опарыша, с двух до трех ночи вооооооооооооон у того мысочка почти на выходе из залива.

Ну не наша вина, что люди не хотят посмотреть и увидеть на пойманой рыбе характерные "перетяжки" от сети, по которым сразу понятно, откуда дровишки. Вот и перлись они сначала в яму, в которую годами выбрасывались кухонные отходы (кстати копать новую яму также входило в наши обязанности) и в которой водились миллиарды опарышей. Люди зажимали носы, морщились, выковыривали по одному белых извивающихся жирных червяков, мыли их в воде, оставляли в банке, с заткнутой мятой травой горловиной. Чтобы потом, ночью, не спавши ни минуты, часов в двенадцать при свете звезд и луны, нещадно натирая себе мозоли веслами (мы же естественно им сказали, что если приедут с шумом, то рыбы не будет), гребли пару часов до того самого мысочка. И уже там, сидя в абсолютной темноте, закидывали удочки с опарышем то на одну глубину, то на другую. Пока не убеждались в том, что рыбы тут нет никакой. Ну или есть, но она спит. Ну или не спит, но опарыша не любит. А может и любит, но не сырого...

Понятное дело, предъявить нам было нечего, тем более что утром мы опять чистили рыбу, вытащенную из сетей, и на хмурые вопросы вернувшихся уже посветлу уставших и невыспавшихся мужиков типа: "ну и где ваша рыба?" мы отвечали - "да вот она! Мы ж рядом с вами ловили! Вы что, нас не видели? А-а-а... А мы вас видели, вы, кстати, шумно себя вели..."

К чему это я все? Да не знаю, к чему, просто чего-то вспомнилось.
Где сейчас Димка, я знаю. А вот где Игорёха, по кличке "Боцман", его сестра Ольга, где друг детства Гоша? Не знаю... А некоторых я уж и не вспомню, как зовут.
Но оно было, было...