| |
[May. 26th, 2010|06:25 am] |
14 дней пожизненно.
О книге воспоминаний Габриеле Кёпп.
Звук: http://olegmi.marsho.net/RL/20100519-173200-RU-clip.mp3
( Read more... )
Диктор: “Не успела я перевести дух после того, как удалось избежать насилия в доме, куда меня затащили, – новый ужас прямо на пороге нашей кухни. Из соседней комнаты слышу грубые агрессивные голоса, говорят по-русски. Несколько женщин выбегают из этой комнаты на кухню. Мы с Рут пытаемся выскочить из дома, но натыкаемся на двух красноармейцев: один из них тут же хватает Рут и тащит в коридор. Перепуганная, замечаю на себе взгляд крупного немолодого русского. Я чувствую угрозу, исходящую от этого большого широкоплечего мужчины. Он неожиданно выхватывает у меня из рук мой драгоценный хлебный мешок. Я оказываюсь между окном и столом, русский – напротив меня. Он вываливает все из моего мешка на стол и ничего не складывает обратно. Я, чтобы выиграть время, начинаю медленно собирать свои пожитки, но, конечно, не могу отвлечь его внимание. Он нетерпеливо дает мне понять, чтобы я поторопилась. Хватает меня через стол и пытается вытащить из кухни. Я вырываюсь, и снова между нами стол. Тогда он приходит в бешенство, выхватывает пистолет и направляет мне в голову. Я обращаюсь к одной из женщин, которая знает русский, с просьбой перевести мои слова, но она не реагирует. В ее глазах я вижу страх. Ясно, что все женщины до смерти перепуганы, и я понимаю, что на их помощь не могу рассчитывать. Никто мне не поможет, мои силы убывают, я больше не смогу сопротивляться. Русский побеждает в этой неравной борьбе, он притягивает меня к себе, снова вырывает мой мешок и кладет на подоконник. После этого выталкивает меня в темный коридор. Куда он меня тащит? Я ничего не вижу – только чувствую под ногами ступеньки, ведущие наверх, на чердак. Там настолько низкая крыша, что даже я не могу полностью распрямиться – наверное, это была комнатка для новорожденного. Русский бросает меня на кровать. Я сопротивляюсь из последних сил, тогда он снова выхватывает пистолет и приставляет мне к виску. Мужество, с которым я несколько часов оказывала сопротивление всем нападавшим, покидает меня. Этот страх – страх, что меня застрелят, оказывается сильнее. Я чувствую, что меня все покинули. Почему я не осталась с мамой, почему она послала меня вперед? Но еще тлеет даже в этом ужасе огонек надежды. Я думаю: “Но должно же все снова стать хорошо, не должны же эти мерзавцы навсегда остаться сильнее, чем я”.
Отчаяние пятнадцатилетней переплавляется в необузданное бешенство...
Когда я, спотыкаясь, спустилась с чердака в дом, меня тут же схватил еще один русский...
Только после этого мне удалось вернуться в комнату, где находились беженки”.
( Read more... )
Диктор: “Я слышу, как один из русских хочет увести девочку: ее мать многократно повторяет, что ей всего 9 лет. Русский не верит, он говорит, что немецкие солдаты делали то же самое, даже еще хуже. И другие красноармейцы говорили нам потом, что немцы убили их родителей, братьев, сестер, целые семьи и так далее. Я не могу в это поверить, я не верю. Я думаю о своем отце и о дяде Рейнгольде, которые уж точно ничего подобного совершить не могли. Я думаю, что русские солдаты такими обвинениями хотят оправдать то, что они себе позволяют с нами...
Девочка противится, но все бесполезно. Не поднимая головы, я узнаю ее по голосу. Я знаю, что она выглядит минимум на 13 лет, что она заметно крупнее меня. Ее мать говорит, что пойдет вместе с ними. Это бесит русского. Девочка плачет и начинает громко молиться. Это еще более раздражает парня... Вскоре после того, как он со своей добычей удалился, снова открывается дверь, и другой русский подходит ко мне. Я делаю вид, что сплю, он поднимает мою голову, смотрит на меня, бормочет нечто вроде “слишком мала” и оставляет меня в покое”.
( Read more... )
Мать, которую Габи Кёпп увидела только через 15 месяцев, была единственным человеком, которому она могла и хотела все рассказать, но мать отказалась ее слушать: “Нет, не рассказывай, запиши все это”. И 16-летняя Габи записала все, что с ней случилось, и эти записи теперь, через 50 с лишним лет, легли в основу ее книги. Отказ матери выслушать ее стал для Габриеле Кёпп еще одной травмой.
Сейчас в Германии обсуждается тема сексуального насилия над детьми и подростками в стенах католических учреждений. Специалисты объясняют, какие глубокие психические травмы получают жертвы насилия. История Габи Кёпп тому подтверждение.
После описанных в книге событий у нее более 7 месяцев не было месячных – синдром, известный в немецкой медицине, как “красноармейская болезнь”. Всю жизнь ее мучили кошмарные сны.
После войны Габриеле Кёпп стала физиком, специалистом по элементарным частицам, профессором. В возрасте 47 лет, во время работы над докторской, ее поразил психологический кризис, и она обратилась к психоаналитику. Она даже платонически влюбилась в этого женатого мужчину, и это была ее первая и последняя взрослая любовь. Психоаналитик посоветовал ей написать книгу, но решилась на это Габи Кёпп только через 40 лет. Она сумела наполнить свою жизнь работой и заботой о других, но у нее никогда не было ни мужа, ни мужчины. Она стала крестной матерью для 8 детей своих знакомых, и эти ее крестники трогательно заботятся о Габриеле Кёпп. В одном из немногочисленных интервью она сказала: “Работа над книгой стала для меня облегчением, но были и моменты или даже часы, когда я просто выла во время работы. Но я должна была все это высказать, мне это было важно, ведь это важная часть моей жизни”.
( Read more... )
Марк Солонин: Да, конечно, таких случаев много, такие случаи фиксируются с двух сторон. Они зафиксированы в воспоминаниях советских участников событий и в немецких документах. Причем дело доходило до таких феноменальных ситуаций, когда за несколько недель до окончания войны советские офицеры перебегали на немецкую сторону и в ходе допроса сообщали, что они это сделали потому, что, сколько могли, пытались обуздать бесчинства своих подчиненных, но дальше уже просто не способны были это сделать. То есть, безусловно, такие усилия предпринимались, в том числе и на достаточно высоком уровне. Я еще раз подчеркиваю два важных момента. Первое. Решение об этнической чистке территории, если оно было принято (а я считаю, что оно было принято), относилось только к тем территориям, которые должны были быть аннексированы Советским Союзом и переданы Польше. А территория, которая стала зоной советской оккупации, будущей ГДР, не нужна была Сталину пустой, она нужна была вместе с немцами, поэтому в тот момент, когда советская армия начала наступать там, начали сыпаться сверху совершенно другие директивы. Одну из них я привожу у себя в статье. Это директива, принятая за несколько дней до начала наступления от Одера на Берлин, она адресована командующим военными советами 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронта Жукову и Коневу, и она начинается словами: “Ставка приказывает изменить отношение к немцам, относиться к ним мягче”. В то же время, два других фронта – 2-й Белорусский и 3-й Белорусский, которые продолжали боевые действия в Восточной Пруссии и Померании, такой директивы не получили. Хотя, казалось бы, что же мешало в начале директивы написать еще два фронта? Поэтому на тех территориях, на которых не ставилась задача изгнания (это будущая ГДР), там, безусловно, начали к концу военных действий идти другие установки. Это один момент, почему мы видим такую противоречивую картину. А второй момент заключается в том, что, конечно же, указания об изгнании немцев никогда не были отданы в виде письменного приказа, доведенного до уровня командира полка и батальона. Были даны некоторые установки – скорее всего, устные. В отсутствие явного письменного приказа, на 99% все зависело от конкретного командира батальона, роты и взвода. Вот как себя вел этот старший лейтенант или капитан, который командовал ротой или батальоном, так и происходили события на немецкой территории. Где-то было полное кровавое безумие, а где-то (это, я подчеркиваю, фиксируется в немецких документах) выставляли караулы, собирали женщин в какое-то крупное здание, в церковь, в школу, в больницу, выставляли вооруженные патрули. То есть действительно, были не единичные, а очень многочисленные случаи, причем, чем ниже вниз по служебной лестнице, тем их было больше, когда командиры низшего и среднего звена пытались навести порядок и дисциплину. И, пожалуй, еще нужно добавить третий момент: ведь именно командиру батальона воевать надо, командовать своими подчиненными на поле боя, а для этого надо, чтобы в его батальоне или роте поддерживалась дисциплина и, по крайней мере, все были трезвые. А когда все трезвые, когда поддерживается какая-то воинская дисциплина, до изнасилования и дела не дойдет.
Дмитрий Волчек: А когда и как это всё закончилось?
Марк Солонин: Это начали очень жестко пресекать, как только были решены главные задачи, когда, во-первых, была проведена этническая чистка, и, во-вторых, как только произошел контакт с западными союзниками. Фактически с начала мая шел вал директив, публичных расстрелов перед строем, выездных заседаний военного трибунала и так далее. То есть происходило абсолютно то же самое, что и во время колхозного строительства после великой статьи Сталина “Головокружение от успехов”. Сначала была дана одна установка – гнать в колхоз всех и раскулачивать всякого, кто вякает против, потом была дана следующая установка, что это перегибы на местах. Мудрый товарищ Сталин как всегда прав, и самых активных, тех, кто несколько месяцев назад очень активно раскулачивал, вот их же и отправили под нож. То же самое абсолютно, это один Сталин, то же самое государство и один стиль. Это повторилось в Германии в мае 1945-го. Стремительно начали искать стрелочников, находили их, расстреливали перед строем, началась активная борьба с прогибами, буквально с мая, то есть, с последних дней войны.
( Read more... ) |
|
|
