За окном уже светло. Тихонько скрипит снег, раздаются детские голоса. А потом наступает день, и становится совсем тихо. В десятый, двадцатый, сотый раз слышу звук крутящегося телефонного диска. Закрываю глаза – узоры ковра мешаются, скачут. А ещё говорят: температура скачет. Выходит, и узоры, и температура скачут вместе. По комнате.
– Зык-зиии, зык-зии, зык-зииииииии…
«Зык-зии» – это единица. «Зык-зииииииии» – самый длинный телефонный звук – это ноль. (Это я вам сейчас говорю, вдруг вы не знаете. Вообще-то так нетрудно было угадывать, какой набирают номер. По крайней мере, дедушкин угадывался точно.)
Хорошо бы взять этот белый зигзаг и расправить, как ленту. Получится полоса прибоя. Там, в середине, где эти острые углы – или белые птицы – остров. Каждый день я отправляюсь в его джунгли в поисках дичи.
– Карр! Каррр!
Топор или нож? А если не будет даже ножа? Нет, прямо перед кораблекрушением я забегу в каюту и примотаю его к ноге какой-нибудь тряпкой. А если воды уже будет по пояс? Тогда я открою иллюминатор и… «Регистратура? 38.3. Мальчик. Записывайте…»
Вчера снимали Анатолия Мироновича Смелянского (я не снимал, только присутствовал), перед интервью он извинился, попросил подождать минуту – и завёл в кабинет какого-то англичанина, лица того я не разглядел.
Англичанин вышел. Чуть не столкнувшись с ним в проходе, зашли мы.
Смелянский сказал: это был Том Стоппард.
Сколько таких встреч уже было у меня в жизни? Не запомнил, не обратил внимания. Не разглядел.
| ← Previous day | (Calendar) | Next day → |