аз съм хетеросексуален инкубатор на вакуум
[Most Recent Entries]
[Calendar View]
[Friends]
Below are the 20 most recent journal entries recorded in
Юлий Давидов Жюльен Давидье Ta6y's LiveJournal:
[ << Previous 20 ]
| Sunday, December 21st, 2008 | | 8:00 pm |
сплетни Харькова  ( Read more... ) Current Mood: крайняя плоть сердца | | Wednesday, December 17th, 2008 | | 12:30 pm |
| | Thursday, December 11th, 2008 | | 8:17 pm |
| | Tuesday, December 9th, 2008 | | 2:29 pm |
| | Tuesday, December 2nd, 2008 | | 1:39 pm |
| | Wednesday, November 19th, 2008 | | 3:52 pm |
| | Sunday, November 9th, 2008 | | 11:24 am |
пишет Сергей Афанасьев:
«Мадемуазель»/«Mademoiselle» (1966) Тони Ричардсона 
«Тогда ошеломленной Агате предстало неожиданное зрелище: сумасшедшая,
которая, вся корчась, становится перед зеркалом, гримасничает, дергает себя
за волосы, скашивает глаза, высовывает язык. Ибо не в силах вынести
остановку, противную ее внутреннему напряжению, Элизабет давала выход своему
безумию в дикой пантомиме, пыталась избытком нелепости сделать жизнь
невозможной, сдвинуть отведенные ей пределы, достичь мгновения, когда драма
исторгнет ее, не стерпит ее присутствия.»
Жан Кокто, «Les Enfants Terribles»
…Псиной  верной ползает на лесной поляне ночью, пресмыкаясь перед хозяином….Та, что пару дней назад прижигала сигаретой распустившиеся яблони цветы, кружит в сумерках у воды, выгибая грудь, приподнимая подбородок, воет….Поэзия жестокости. Красота садизма. Героиня, рафинированная эстетка и интеллектуалка (Жанна Моро), новенькая учительница, буквально выставлена в витрине брутального – грязного и вонючего – французского села. По деревенским дорогам хлюпает, наступая в ручейки и лужицы черными лакированными туфельками. Чистит их черными же тонкими ажурными перчатками – чтобы не запачкаться. С хорошим вкусом и приятными манерами, способная нравиться многим,  она, тем не менее, предпочитает маску непроницаемую, отпугивающую мужчин агрессивной фригидностью, если таковая возможна в принципе. Пряча за тщательностью и аккуратностью элегантных нарядов, восхищающих неискушенную публику – в подавляющем большинстве своем деревенских баб и мужиков, не разбирающихся в нюансах прекрасного – звериное нутро. Животную, жадную до сексуальных перверсий, чувственную до беспредела первобытную натуру. Фильм это игра на контрастах, на столкновении трех «Я» Мадемуазель (позвольте мне писать ее с заглавной буквы): «Я» рафинированной сельской учительницы; «Я» садистки, убийцы, монстра, извращенное «Я» мутирующей во что-то гнилое, упадочное, «Я» женской темной половины, «Я» femme fatale; и, тесно связанное со вторым, «Я» мазохистки, сверхслабой женщины, готовой растянуться пластом перед самцом по первому же его свистку. Элегантная кинематографическая мразь. Созданная гомосексуалистом и бунтарем Жаном Жене и любимой феминистками смакующей эротизм Маргерит Дюрас. Сфотографированная режиссером в пейзажах французской глубинки с некоторой даже симпатией. Так, что временами экран звенит в поэтическом напряжении от изысканного лиризма любовных сцен.
 «Другим людям вселенная кажется благопристойной. Благопристойной считают её благопристойные люди, потому что их зрение выхолощено. По этой причине они боятся непристойности. Они не испытывают ни малейшей тревоги, если слышат крик петуха или видят звёздное небо. И вообще, они признают "плотские утехи" лишь при условии, что эти утехи пресны. Отныне для меня стало ясно: я не люблю того, что называют "плотскими утехами" именно потому, что они пресны.  Я люблю всё то, что считается "сальным". Однако меня нисколько не удовлетворяет, скорее наоборот, обычный разврат, поскольку при нём пачкается только сам разврат, а некая возвышенная и абсолютно чистая субстанция всегда остаётся нетронутой. Разврат, который я познал, оскверняет не только моё тело и мои мысли, но и всё то, на что он обращен, и прежде всего, звёздный мир... Луна напоминает мне о крови рожениц и менструальной жидкости с тошнотворным запахом…
 …Палач бьёт её, она равнодушна к ударам, равнодушна к словам богомолки и погружена в смертельную агонию. Это не просто эротическое наслаждение, а нечто гораздо большее. Но безысходное. И тем более это не мазохизм, и эта экзальтация столь глубока, что её невозможно себе вообразить, она превосходит всё. Симона умирает от одиночества и бесчувственности».
Жорж Батай, «История глаза»
 [Разброс способов ухода из «Мы» в сверхценную идею эстетического превосходства, чрезвычайно хрупкую, но тем желанней, в XX веке широк как никогда. От мазохистской влюбленности в смерть детей-эстетов Кокто до холодного садизма красавиц Бунюэля. Что объединяет их: Арто, Жене, Сада, Пруста, Уайльда? Деструктивное начало? Смерть красоты? Сексуальный подтекст умирания прекрасного? Эротизм эстетизма?] Она ненавидит людей.  Презирает. Ее брезгливость высочайшего порядка: почти бессмысленная по силе отчуждения. Цвет Мадемуазели – черный. От туфелек до блеска влажных зрачков при пожаре… Она видит мир черным. Выкрашенным густой ароматной краской, которая засыхая блестит. Картина мира «Цветов зла» Бодлера. Гиньоль. Нечто мрачное, вязкое, мерзкое, чуждое свету. И манящее скоморошьим вульгарным задором. Сломанные куклы, обломки которых – разбитые головы, ручки и ножки – так приятно хрустят под ногами. Сломать, убить, разрушить, плюнуть, задавить, загадить, испортить, изнасиловать. Трахнуть Красоту. Выебать Прекрасное.  Дойти до точки, когда слишком красивое гниет. Мадемуазель – эстетка. Не включенная в общность людей. Но и не выключенная. Живущая отдельно. Наедине. Одиночество, что она лелеет, и заложницей которого становится, сводит с ума, одновременно поддерживая любимый ею огонек сладострастного упоения самой собой.
Франсуа де Сад наоборот. Нечаянная декадентка. Мессалина. Персонаж извечных сюжетов «леди –мужик», «госпожа-слуга», «интеллигентка – быдло». Многовариантность
( Read more... ) | | Saturday, November 8th, 2008 | | 6:52 pm |
| | Wednesday, November 5th, 2008 | | 4:15 am |
| | Saturday, October 25th, 2008 | | 9:09 pm |
| | Thursday, October 23rd, 2008 | | 4:44 pm |
| | Wednesday, October 22nd, 2008 | | 1:34 pm |
| | Tuesday, October 21st, 2008 | | 4:03 pm |
Месса и Нессо
Всё, что не дрянь «Что вы, русские, молитесь на этого Челентано? Ты хотя бы знаешь, как его называют в Италии? Сеньор Идиот! Зачем вам вообще сдались итальянские певцы? Все они дрянь, какой свет не видел».
Человека, говорящего мне все эти вещи, зовут Манлио. Он итальянец, адвокат, поэт, мемуарист, коллекционер искусства. Ему за семьдесят, но пить он начинает с утра и держится до глубокой ночи. Еще он коммунист, точнее сталинист. Я прожил несколько дней в его доме на берегу озера Комо, где каждый вечер он давал мне уроки хорошего вкуса («Никогда не пей воду, если на столе есть вино»), итальянской истории и просто жизни. Внимать этому репетиторству было тем более интересно, что я практически не говорю по-итальянски и очень мало что на нем понимаю, — а Манлио, как истый итальянец, разумеется, никогда не видел ни малейшей надобности в освоении других языков.
Поэтому мое участие в беседе в конечном итоге сводилось к тому, что англоговорящие называют неблагозвучным словом namedropping. А поскольку Грамши, Павезе и Маринетти мы уже обсудили, на чем мои познания в области местной политики, литературы и искусства прошлого века были практически исчерпаны, оставалось только тупо перечислять неугодных певцов.
— Что же, и Бруно Мартино — дрянь?
— Вне всякого сомнения.
— И Лючио Баттисти?
— Я же говорю — все.
Я помню, как в начале двухтысячных годов мои друзья (те, что тогда хозяйничали в журналах GQ и Jalouse) стали усиленно бросаться словом «денди», для пущего эффекта снабжая его идиотским пояснением «денди нового миллениума». Дендизм, впрочем, понимался ими (нами, чего уж там) столь широко, что, по правде говоря, подлинного референта понятия (вроде того, что описывал, например, Конан Дойль в своем «Родни Стоуне») мне встретить так и не довелось, а тогдашний идеал моих друзей следовало припечатать образцами несколько иной, тоже заимствованной лексики, поскольку он являл собой что-то среднее между снобом, гринго, лузером и парвеню.
Я все это говорю к тому, что Манлио, пожалуй, стал первым встреченным мной в жизни подлинным денди — бесконечно и осмысленно элегантным, одинаково изящно управляющимся с томом Маркса, штопором и яхтой. Дендизм — это прежде всего соблюдение пропорций; и в данном случае вздорная категоричность, здравая романтика, навыки к сопротивлению (Манлио в свое время отказался заплатить какой-то огромный штраф по налоговой линии и теперь фактически живет на полулегальном положении), вкус, успех, разум и воля к житейской сладости смешались в единственно правильном соотношении.
Дом, где Манлио живет со своей русской женой и небольшой молчаливой собакой, находится в Нессо — старинной деревне, аккуратно затертой в озерных скалах. Вода — общий знаменатель местной жизни; и когда надоедает мерный плеск волн, его легко сменить на шум водопада, что в двух шагах. Водопад — главная местная достопримечательность, похлеще церкви.
Бар с видом на низвергающийся поток открывается в семь утра — к нему ведет самая крутая лестница, которую мне приходилось в жизни преодолевать. За стакан холодного, как мартовская вода в Комо, просекко здесь просят монетку достоинством в евро. В баре с ленцой шелестят газетами старики-алкаши, исполненные невероятного и понятного, в общем, покоя — при здешних ценах на недвижимость каждый из них миллионер. Нессо — это своего рода глушь в центре мира. Земля тут на вес золота, но, например, газ в доме у Манлио провели всего год назад — причем это событие в деревне было сродни политическим выборам.
Кто-то из символистов писал, что эстетизм есть прежде всего неподвижность, поскольку он исповедует созерцание, а не действие. Все так — и эстетская вилла Манлио с его коллекцией картин, скульптур и даже инсталляций (скрипка, порезанная на манер пекинской утки и замурованная в плексиглас) прошлого века словно застыла в единственно правильной точке времени и пространства. Но здесь диктует не гнет воспоминаний, а скорее обнадеживающая гравитация прошлого. Жизнь в Нессо течет, лишенная всяких предвкушений. Как бы объяснить? Ну вот когда ждешь где-нибудь в Подмосковье электричку, то примерно за полминуты до ее прибытия по проводам пробегает характерная судорога. Жизнь всю дорогу полнится такой вот скрытой рекламой, за которой, как правило, не стоит ничего (ну, в лучшем случае — прибытие поезда). Так вот, в Нессо нет ощущения этой рекламы — на эмоциональном уровне. Здесь все слишком прозрачно, статично, и никто не дергается.
Окрестности Комо дышат сплошным вегетативным благополучием, и лимоны в оранжереях Белладжио покачиваются на ветках с тем же тяжким торжеством, что и бриллианты на шеях и в мочках посетительниц Черноббио. Впрочем, это все курортные побережные дела, а совсем высоко в горах обнаруживается деревня Эрбонно. Интернет не знает такого топонима. В Эрбонно постоянно живет человек двадцать (а прописаны там и вовсе восемь — прописка вообще очень важный фактор на Комо). Эрбонно располагается на самой границе со Швейцарией: стоит пройти по тропинке вправо километр-другой — и выходишь за пределы шенгенской конвенции. Поскольку ресторан один, приходится ждать своей очереди, украдкой глядя в окно, как хозяйка заведения (она же и официантка, и кассирша, и еще бог весть кто) разносит тарелки с пиццокерри и сырами в каштановом варенье. Высоко в небе бесшумно снуют планеры, под боком понуро пасутся овцы, снег. Идиллия присутствует в столь концентрированном виде, что превращается в свой оксюморон.
В городе Комо я как-то заскочил на минуту в бар, а на выходе официантка вдруг преградила мне путь и знаком указала на место. Я выглянул наружу — по узкой улице шла мерная нескончаемая процессия: священники, дети, калеки. Ровно как Василий Васильевич Розанов лет сто назад в Риме, я угодил прямиком на католическую Пасху. Розанов той Пасхой был так впечатлен, что даже итальянские монашки ему впредь казались жизнерадостнее русских. Я же, в свою очередь, наблюдал самое холодное, властное и пронзительное зрелище своей жизни. Небо почернело, готовясь к дождю, и в этом освещении альбы священников походили на саваны. Крестный ход, ведущий на Страшный Суд.
Странно. В течение каких-то суток страна повернулась ко мне сразу двумя столь характерными для нее сторонами — католической и коммунистической (еще утром я сидел на сундуке, украшенном серпом и молотом, дышал камелиями и разглядывал портрет Ворошилова). В голове зашевелилось что-то из «Дневника писателя», где социализм и атеизм, кажется, были объявлены логическими наследниками католицизма. На другой стороне улицы стоял человек в косухе с седыми волосами, собранными в хвост. На его лице можно было прочесть все что угодно, кроме благоговейного трепета. Улучив мгновение, он бросился в брешь между священнослужителями и через мгновение достиг моего бара. Я подумал, что если на Земле периодически случаются ад и рай, то почему бы не возникать время от времени и чистилищу — особенно в местности, где в него верят. Тот тип в ту минуту явно его посетил.
... По вечерам мы усаживаемся у камина, и Манлио уходит в протяженные воспоминания о партизанском прошлом и прочем bella ciao. Партизан он застал ребенком, но все же застал. Я не понимаю уже практически ни слова, я, как дрова в огонь, привычно подкидываю пригоршню имен по интересующей меня теме.
— И Никола ди Бари — дрянь?
— Да.
— И Умберто Бинди?
— Да.
— И Фред Бускальоне?
— Этот более всех.
— Что же тогда не дрянь? — спрашиваю я, оглядывая полки, заставленные джазом и классикой, в унылом ожидании соответствующего ответа. Манлио молча поднялся на второй этаж. Вернувшись, протянул мне диск: «Вот. Не дрянь. Я бы даже сказал, что это ваш русский Азнавур».
С пластинки на меня смотрело обрадованное лицо Бориса Моисеева. За окном тихо колыхалось огромное ночное озеро. Начиналась песня про Ленинград и Петербург. | | Sunday, October 19th, 2008 | | 3:20 am |
Протопресвитер Александр Шмеман в своем дневнике записывает:
Вторник, 3 февраля 1976Провел вчера около шести часов на [аэродромах] La Guardia и Kennedy в тщетной попытке улететь в Колорадо, куда я должен был ехать на три дня. Из-за погоды (чудовищная гололедица) так и не удалось… За эти часы делал наблюдения над американской толпой и все не могу их в самом себе "сформулировать". Пожалуй, главное впечатление - или ощущение? - это чего-то "безличного". Конечно, толпа, "средний человек" всегда и всюду безличны, но в Европе за каждым человеком чувствуется "тайна", она как бы просвечивает в выражении его лица, в походке, во всем. И вот именно этой тайны не чувствуется в американце. Мне кажется, что он ее панически боится, не хочет ее, убивает в себе. И что вся американская цивилизация направлена на то, чтобы помочь человеку в этом. Она вся построена и действует так, чтобы человек никогда, по возможности, с этой тайной не встретился лицом к лицу. Это совсем не значит, что американец "стаден". Напротив, та же цивилизация построена на индивидуализме. Она как бы обращена к каждому, но каждому она говорит: смотри, как тебе хорошо и удобно, как все сделано для тебя. И каждый ее принимает индивидуально, для себя, хотя принимает совершенно то же самое, что предлагается любому другому "каждому". Это цивилизация a l'echelle humaine <на человеческом уровне>, только l'humain <человеческое>-то тут "асептическое". И вот, ведомо или неведомо для себя, каждый репрессирует в себе тайну, и от этой репрессии - американский невроз. Успех психологии, психоанализа в Америке - от страстного желания "тайну" свести к закону природы, к таблице умножения, классифицировать и тем самым "разрядить" ее. Он, американец, ее "научно выбалтывает". Науке он благодарен, прежде всего, за то, что она дает ему готовое объяснение, освобождение от искания (которое и есть в человеке выражение его соотношения с заключенной, живущей в нем "тайной"). Неверно говорить: американец "не глубок". ( Read more... ) | | Sunday, October 12th, 2008 | | 3:44 pm |
| | Saturday, October 11th, 2008 | | 7:31 pm |
| | Thursday, October 9th, 2008 | | 6:52 pm |
| | 6:50 pm |
| | Wednesday, October 1st, 2008 | | 1:46 pm |
| | Sunday, September 28th, 2008 | | 7:23 pm |
|
[ << Previous 20 ]
|
![[info]](http://lj.rossia.org/img/userinfo-lj.gif)
