Мальчик, семилетний, с огнем, и пеплом в виде пальмы, в той русской и пятиугольной каске. Щенок, бешеный.
Куда это ты пошел, как говорится, да и зачем. Окно? Ну, это как сложится. Ссадина, не ссадина, а так, пустячок. Может, и не заметит никто.
С оптическим прицелом в виде винтовки.
        Так не пишут, так царапают, выдавливают. Не на бумаге, на дереве, на бересте. Вообще, это не письмо уже, когда идут бесконечные связанные вместе ряды сонетов, прижимаясь друг к другу шинельной массой.
Наставленные пики ежей, которых кормил в саду, поил молоком да и мясом наверно, поэтому и родные, в касках, бегущие.

        Родник, поток, потоп?
Все эти птицы и звери в саду, дрозды, ежи, великая армия слов, слогов и букв. Аз Буки. Аз буквы и жизнь букв, живущих самими в себе, помимо синтаксиса - на свете нету святости.
А муз немо, так оно и есть, их, еще, оказывается, не моют ромом, что точнее.
        А они все бегут.
Так текут воды. Да и воды ли. Не воды - белые платки.
Подобного рода импровизации - с вещами хорошо известными(логию - нет), бытовыми, приевшимися, нет, это никакое не сдирание масок. Разве обнажение?
Подобного рода импровизации плохо оканчиваются, почти для всех. Но этому троянскому ворону Амену, ему можно все.
Ему и ню позволено срисовать.
        Рисование ню - процесс в некотором роде противоположность лепке кувшина, когда все зависит больше от самих рук, потому, что материал податлив. Рисование ню - это другое. Материал сопротивляется. Поэтому и укоры в многословности. Нет, это совсем другая многословность.
        Просто если это не лепка кувшина, а рисование ню, то это получается, что ню рисует кувшин. То есть, именно кувшин - рисует. Это такая медиумность, рисованье вокруг бытия - нет, не любовь пройдет, а ты пройдешь, безумец.

--
        Вот он, многошагий гладиатор, в очках, идет, осматривается. За каждым шагом, за каждым словом. И вот он смотрит, а вещи - изменяются.
Речка теперь - речь.
А кувшин - кувшинка.