Когда Проханов пишет о любви, о русской гармонии, он трогательно слаб. Но когда пишет о войне, о бойне — предстает главным баталистом русской прозы. Как военкор, насмотревшийся на смерть со времен острова Даманский, он несомненно ненавидит войну. Дорогого стоят описания самоубийственных штурмов батальонов «Дельфин» (людоеды и маньяки), «Око» (слепые), «Магдалена» (блудницы, идущие на пулеметы в мини-юбках и туфлях на хрустальных подошвах) и «Тятя» (дети).

Как своего рода Гойя, он не может не упиваться бедствиями войны. Но при этом он, будучи как человек государственником, как художник отвергает любую несомненно чарующую его власть.

Проханов препарирует любой дискурс, доводит его до предела, будь то дискурс оппозиции, обвиняющей президента во всех смертных грехах, или дискурс адептов «традиционных ценностей», приветствующих смертные казни (отменная пародия на сталинские «показательные процессы») под звуки «Калинки-малинки» и «Комбата-батяни».

Взять хотя бы Пушкина. Его звонким именем Лемнер окрестил свой африканский батальон: теперь вместо гимна «Волка» «У каждой пули есть своя улыбка» звучит бодрый марш «Я помню чудное мгновенье». А в Банги открывается памятник поэту. «Пушкин был могучим воином (…) На щеках красовались ритуальные надрезы. В одной могучей руке он сжимал копье с наконечником из красного дерева (…) В другой руке он держал отсеченную голову Дантеса».

Умрите, сказочники Виктор Пелевин и Владимир Сорокин, лучше о «русской идее» не скажете.

Планируете читать "Лемнера" Проханова?

(Reply to this) (Thread)

Не в ближайшее время точно.

(Reply to this) (Parent)