Заросли расступились в малую прогалину. В её центре зияла яма — футов восьми в глубину, может, десяти, — не то вырытая, не то обрушившаяся много лет назад. Края её поросли терновыми лозами, их иглы чернели и лоснились. На дне ямы лежал гном. Он был наг, если не считать набедренной повязки и полос белой боевой раскраски на груди и лице — луны, быть может, или серпы полумесяцев. Кожа его цветом напоминала выветренный гранит. Борода, свалянная от крови и грязи, раскинулась по груди, точно павшее знамя. Терновые лозы вросли в яму. Они обвивали его руки, его ноги, его торс. Десятки шипов пронзали его плоть — плечи, рёбра, бёдра. Каждый вдох заставлял его содрогаться. Каждое содроганье заставляло шипы врезаться глубже. Но глаза его были открыты. Бледно-серые. Наблюдающие. И, невзирая на кровь, невзирая на лозы, он держался прямо — не стоял на ногах, но и не рухнул. Спина его была выпрямлена. Челюсть сжата. — Луна в вышине, — прошептал гном. — Луна в вышине, я вижу тебя. Глоаминг опустился на колени у края ямы. — Мы вытащим тебя. Корроу возник рядом. Он глядел на гнома с выражением человека, прикидывающего вес говяжьей туши. — Нет, — сказал Корроу. — Не вытащим. — Корроу... — Взгляни на него. Он — подушечка для иголок. Эти шипы держат его кровь внутри. В миг, когда мы извлечём их, он истечёт. У нас нет бинтов. У нас нет целебных снадобий. У нас есть долгий путь и запертые ворота. — Он повернулся к Глоамингу. — Оставь его. Гном закашлялся. Тонкая струйка крови потекла из его рта. — Он говорит, — сказал Глоаминг. — Он умирает. Умирающие часто говорят. Это ничего не значит. Глоаминг поднялся. Они посмотрели на Корроу — по-настоящему посмотрели — и впервые не увидели ни наставника, ни пленителя, ни возможного союзника. Они увидели труса. Умелого, расчётливого, хорошо вооружённого труса. Но труса, тем не менее. — Если ты оставишь его, ты оставишь меня. Глаза Корроу сузились. — Не так работают уговоры. — Тогда помоги мне. Долгое молчание. Гном застонал снова. Где-то в отдалении крикнула птица — раз, другой, затем смолкла. Корроу извлёк нож из ножен. — Я спущусь. Я высвобожу его. Оставайся наверху. Он спрыгнул в яму прежде, чем Глоаминг успел ответить.

Корроу приземлился подле гнома с мягким стуком. Терновые лозы качнулись. Гном охнул — резкий, влажный звук, — когда движение повернуло шипы в его плоти. — Не двигайся, — сказал Корроу. Голос его был спокоен. Профессионален. Внутри он улыбался. Вот для чего он был создан. Не для убийства — хоть и в нём он был хорош. Для медленной работы. Для точной работы. Для того мига, когда боль становится языком, и он — единственный, кто на нём говорит. Он срезал первую лозу. Не грубо. Не нежно. Точно. Лезвие прошло сквозь толстый стебель под тем самым углом, от которого лоза содрогнулась, шипы повернулись, дыхание гнома прервалось в горле. Гном закусил губу. Не вскрикнул. «Крепкий», — подумал Корроу. — «Поглядим, сколь крепкий». — Луна, сохрани меня... — Луны здесь нет, — произнёс Корроу вслух. Он срезал вторую лозу. Больше крови. Больше судорог. Руки гнома сжались в кулаки, но спина осталась прямой. Гномы. Упрямы, как камень. Корроу работал с нарочитой тщательностью. Каждый надрез был точен — слишком точен. Он знал в точности, сколько боли причиняет. Тело гнома сотрясалось безудержно, но глаза — эти бледно-серые глаза — не отрывались от лица Корроу. Третья лоза. Четвёртая. К пятой гном перестал говорить. Его дыханье стало поверхностным. Кровь бежала из дюжины ран. Но он не молил. Не плакал. Не отводил взгляда. «Впечатляет», — признал Корроу про себя. — «Досадно, но впечатляет». Он срезал шестую лозу. Гном рухнул вперёд. Оставшиеся шипы вырвались из его плоти при падении — неряшливый, кровавый каскад. Корроу подхватил его прежде, чем он ударился о землю. — Готово, — сказал он. Ни удовлетворения в голосе. Ни жестокости. Просто факт. Внутри улыбка угасла. Гном не сломался. Ни разу. Даже близко. Корроу отложил это сведение на будущее. Глоаминг сполз в яму. Вместе — неуклюже, с весом гнома, едва не опрокинувшим их обоих, — они выволокли его на поверхность. Гном лежал на мху, дыша короткими, поверхностными вздохами. Его раны сочились кровью и соком. Боевая раскраска на груди расплылась розовым там, где её разорвали шипы. Но затем — медленно, мучительно — он отжался на руках. Руки его тряслись. Ноги дрожали. Но он встал. Он встал. Глоаминг уставился на него. — Ты не должен быть в состоянии... — Гномов, — произнёс гном, — убить труднее, чем вы думаете. Он пошатнулся. Удержал равновесие. Не упал. — Я Деххеж, — сказал он. — Храмовый страж Лунного Убежища. Святилища. Храма Утраченного Часа. — Он коснулся груди, где размазалась боевая раскраска. — Я был на охоте. — На кого? — спросил Корроу. Деххеж взглянул на него — долгий, оценивающий взгляд. — На виверну, — сказал он. — Великий зверь. Ядовитый хвост. Кожаные крылья. Храм послал меня выследить её. Я нашёл яму вместо неё. — Он выплюнул полный рот крови. — Неуклюже. Недостойно. Глаза Корроу чуть сузились, но он ничего не сказал. Глоаминг опустился на колени подле гнома. — Тебе нужен целитель. — Храм. Жрица. — Деххеж кивнул. — Она может исцелить плоть. Доставьте меня туда, и я назову ваши имена страже. Вы не будете нуждаться в припасах. — Храм, — медленно произнёс Корроу. — А мы направлялись к Торнгейту. — Торнгейт к северо-западу. Храм — к северу. Четыре часа, может, менее. — Деххеж посмотрел на него. — Это не слишком отклонит ваш путь. — Но мы не в дружеских отношениях с королём Обероном. Деххеж хмыкнул. — Святость Храма не может быть нарушена даже королевской волей. Но власть храма должна быть подкреплена силой. Удобрена кровью. — Он помолчал. — Вот зачем я охотился на виверну. Дабы доказать, что у Храма ещё есть зубы. Дабы держать королевских волков подальше от дверей. Корроу прошептал Глоамингу на ухо: — Этот Храм — лучшая возможность пополнить запасы пищи и сведений на много миль вокруг. К тому же там, должно быть, безопасно. — Да, — сказал Глоаминг. — Мы доставим тебя. Они пошли. Деххеж не опирался ни на кого. Его босые ступни оставляли кровавые следы на мху, но шаг его не замедлялся.

Корроу шёл впереди, разведывая. Глоаминг шагал рядом с гномом. — Тебе нужно отдохнуть, — сказали они. — Отдых — для мёртвых. — Голос Деххежа был груб, но твёрд. — Я не мёртв. — У тебя дюжина колотых ран от шипов. — У меня бывали и хуже. — Он покосился на Глоаминга. — Не рассказывай другим храмовым стражникам про яму. — Что же мне рассказать им? Деххеж задумался. Его борода дёрнулась — быть может, то была улыбка. — Расскажи им, что ты нашёл меня на поле брани. Сотня мёртвых виверн. Ядовитая кровь по колено. Я вырвал глотку последней зубами. Глоаминг рассмеялся — настоящим смехом, застигнутым врасплох. — И они поверят? — Они знают меня. — Глаза Деххежа сощурились в улыбке. — Они поверят. Впереди Корроу обернулся. Его лицо было нечитаемо. Деххеж весело фыркнул. Они сидели в молчании недалеко от ямы, где еше недавно страдал Деххеж. Где-то в отдалении кричала сова.

Глоаминг смотрел на гнома — окровавленного, растерзанного, но выпрямленного — и на тёмного эльфа — сжатого, терпеливого, опасного — и гадал, уже не в первый раз, в какую же историю они угодили. Они шли на север четыре часа. Вирдвуд редел. Воздух делался прохладнее, чище. И затем — меж стволов древних дубов — Глоаминг увидел первый мегалит. Он вздымался с лесного дна, точно сжатый кулак спящего великана: пятьдесят метров серого камня, источенного веками, его поверхность кишела мхом и малыми папоротниками. За ним стоял другой. И ещё один. Дюжина, быть может, более, расставленные неровным кругом, не имевшим ни начала, ни конца. Меж мегалитами лес был оттеснён, дабы дать место шатрам — сотням шатров всех очертаний и цветов. Холст и шкуры и плетёный тростник. Иные были поставлены прямо против камней, другие теснились вокруг почерневших от огня очажных ям. То тут, то там лачуги поменьше, из подобранного дерева, прислонялись к большим шатрам. А над всем этим полог леса расступался. Глоаминг поднял взгляд и перестал дышать. Небо было чёрным бархатом, усыпанным звёздами столь яркими, что они казались близкими — рукой подать. И луна — великий серп, белый как кость и изогнутый, точно охотничий лук, — висела прямо над кругом камней, словно мегалиты были поставлены, дабы поймать её свет и держать его в плену. — Никаких огней после темноты, — произнёс голос позади. Деххеж остановился. Его серые глаза были устремлены на серп. — Звёзды делаются ревнивы. Луна повелевает молчание. Он опустился на колени — медленно, мучительно — и прижался лбом ко мху. — Луна в вышине, — прошептал он. — Я возвращаюсь. Сломленный, но не сломленный. Я не был забыт. Я не забыл. Глоаминг смотрел. Рядом с ними Корроу стоял недвижно, его лицо было нечитаемо. — Они молятся камню, — пробормотал он. — Они молятся луне, — поправил Глоаминг. — Луна — это камень. — Как и ты.

— Стоять, — сказала гномка. Голос её был плоским. Опасным. — Никакого насилия в святилище. Вам ведом закон. — Они начали, — сказал Корроу. — Мне нет дела, кто начал. — Хватка гномки на топоре сделалась крепче. — Вы чужаки здесь. Вы не поднимаете руку на беженцев. Вы не обнажаете клинков. Эльф-страж уже стоял на коленях подле раненого чёрного кобольда. — Этому нужен целитель, — сказал он. — Порез чист. Но глубок. — Это было предупреждение, — сказал Корроу. — Предупреждения здесь не приветствуют. — Гномка шагнула вперёд. — Вы пойдёте с нами. Оба. Капитан решит вашу судьбу. Глоаминг открыл рот, дабы возразить — и позади стражей голос рассёк напряженье. — Ничего подобного они не сделают. Гном вышел из прохода меж двух шатров, и на миг Глоаминг не узнал его. Деххеж шагал без хромоты. Его раны исчезли — закрылись, исцелились, ни даже шрамов. Его боевая раскраска была нанесена заново, свежая и светящаяся во тьме. На нём была новая набедренная повязка, а на шее висел каменный амулет — лунный серп. Он выглядел... грозно. — Деххеж, — сказала гномка-страж. — Тебе следовало бы отдыхать. — Мне следовало бы многое. Отдых — не из этого числа. — Деххеж подошёл и встал рядом с Глоамингом. — Эти чужаки спасли мне жизнь. Они вытащили меня из терновой ямы, несли меня сюда и не просили ничего взамен. Если они обнажили клинки, то потому, что защищали ребёнка от задир. Он посмотрел на чёрных кобольдов — того, что на земле, и прочих, что жались поодаль. — Кобольдовы дела, — произнёс он, и голос его стал холоден. — В Лунном Святилище. Избивать меньшего кобольда за преступленье быть меньшим. — Он повернулся к гномке-стражу. — Скажи мне, Хекра: кто нарушил закон? Гномка-страж — Хекра — молчала долгий миг. — Чёрные кобольды будут разделены, — сказала она наконец. — Красную отведут на молитвенные угодья. Чужаки... — Она поглядела на Глоаминга и Корроу. — Под твоей защитой, Деххеж? — Да. — Тогда они могут остаться. — Хекра опустила топор. — Но держи их подальше от беды. Она подала знак прочим стражам. Те подобрали раненого чёрного кобольда и погнали прочих прочь. Толпа беженцев, разочарованная тем, что дальнейшего насилия не воспоследовало, растеклась обратно к суповой цепочке. Глоаминг опустился на колени подле красной кобольдки. Вблизи ущерб был хуже, чем казался. Когти чёрных кобольдов оставили неглубокие рваные раны на руках и спине малого создания. Один глаз заплыл. Хвост — тощий, почти жалкий по сравнению с толстыми хвостами чёрных — был туго закручен вокруг брюха. — Эй, — сказал Глоаминг тихо. — Теперь ты в безопасности. Красная кобольдка открыла здоровый глаз. Он был жёлтым — той же желтизны, что у прочих, — но шире, моложе, менее уверенным. — Б-безопасность? — Голос её был скрежетом, шёпотом, судорогой. Слова выходили короткими толчками, каждое отделено прищёлкиваньем языка. — Безопасность... не настоящая. Безопасность — это... сказка. Для вылупков. — Здесь она настоящая. — Глоаминг протянул руку — медленно, осторожно. — Моё имя Глоаминг. Это Корроу. А это Деххеж. Взгляд кобольдки перемещался с лица на лицо. Её морда подёргивалась. Хвост чуть раскрутился, затем свернулся снова. — Мурта, — сказала она. — Имя — Мурта. Ммммурта. Да. — Привет, Мурта. — Ты... ты остановил их. Чёрночешуйных. Зачем? — Её голос взлетал, затем падал, затем взлетал снова — малая, беспорядочная вещь. — Никто их не останавливает. Никто. Их много. Нас мало. Красночешуйные — это... это... — Она боролась за слово. — ...прокляты. — Ты не проклята. — Сожгла их тюфяк, — сказала Мурта. Её коготки дрогнули. — Не хотела. Малый огонь. Очень малый. Потом... не малый. Огонь... голодный. Огонь всегда голодный. Глоаминг вспомнил слова Корроу — редкий, ценный — и понял. Огненная магия. Неуправляемая. — Ты можешь стоять? Мурта попыталась. Её руки тряслись. Ноги подкосились. Она была мельче прочих кобольдов — едва две трети метра, её красная чешуя потускнела от пыли и старых шрамов. — Не могу, — сказала она. — Ноги... устали. Очень устали. Чёрночешуйные хороши в пинании. Очень хороши. — Я могу понести её, — сказал Деххеж. — В тебе только что была дюжина дырок от шипов. — Гномы исцеляются быстро. — Деххеж нагнулся и поднял Мурту, точно она ничего не весила. Кобольдка вздрогнула, затем обмякла, её малые когтистые лапки вцепились ему в плечи. — Гном, — сказала она, её морда подёргивалась. — Гном... тёплый. Да. Тёплый и... и... твёрдый. Как камень. Но тёплый камень. — Меня называли и хуже. Деххеж понёс её к центру каменного круга, туда, где лунный свет падал ярче всего. Глоаминг и Корроу последовали.

Мегалиты размыкались в широкий круг — сердце Храма. Здесь луна была не просто видна. Она присутствовала. Её свет падал совершенным серебряным столпом, озаряя плоский каменный алтарь, иссечённый серпом за серпом за серпом. Воздух был холоден и недвижен, и единственным звуком было тихое гудение... чего-то. Магии? Молитвы? Три жрицы стояли на коленях вокруг алтаря, их тела выкрашены белым, их глаза закрыты. Они не подняли взглядов, когда Деххеж приблизился. — Милость луны, — негромко произнёс Деххеж. — У нас дитя в нужде. Одна из жриц открыла глаза. Они были бледно-серыми — бледными, как луна — и, казалось, глядели сквозь Глоаминга, а не на них. — Положите её на камень, — сказала она. Деххеж уложил Мурту на алтарь. Кобольдка захныкала — малый, испуганный звук, — но не стала бороться. Жрица возложила руки на грудь Мурты. Две другие жрицы возложили руки ей на плечи. Вместе они начали шептать — не на языке, который Глоаминг слышал когда-либо, но на чём-то более древнем. На чём-то, что звучало, как ветер в листве, как вода о камень, как сама луна, когда она дышит. Белая краска на их телах начала светиться. Мурта охнула. Её спина выгнулась. Её когти скребли камень — А затем, медленно, раны на её руках начали закрываться. Не заживать — закрываться. Словно само время обращали вспять. Разорванная чешуя разгладилась. Синяки угасли. Заплывший глаз открылся, моргнул и сфокусировался. Жрицы перестали шептать. Мурта села. Она посмотрела на свои руки. Свои лапы. Свой хвост. — Не болит, — сказала она. Голос её был всё ещё дёрганым, всё ещё шипящим — но крепче теперь. — Совсем не болит. Как? Как это... это... — Луна исцеляет, — сказала жрица. — Не только плоть. Дух тоже. Ты была обожжена, малая. Не огнём. Жестокостью. — Она посмотрела на Глоаминга. — Храни её в безопасности. Или луна узнает. Она закрыла глаза. Прочие жрицы сделали то же. Свечение угасло. Деххеж поднял Мурту с алтаря. — Идём, — сказал он. — Нам многое нужно обсудить. А тебе, — он глянул на кобольдку, — нужно поесть. Хвост Мурты дрогнул. — Поесть, — сказала она. — Да. Еда — это... это... хорошо. Очень хорошо. Еда... не огонь. Еда лучше огня. Иногда. Корроу поднял бровь. — Теперь она будет благодарна, — пробормотал он Глоамингу. — Благодарные создания — полезные создания. Глоаминг не ответил. Они думали о голосе Мурты — «огонь голодный» — и о предупреждении жрицы. — Она остаётся с нами, — сказали они. — Разве? — Да. — Она не может сражаться. Не может охотиться. Не может нести припасы. — Она может научиться. Корроу помолчал. Затем пожал плечами. — Твой уговор, — сказал он. — Твоя обуза. Они пошли прочь от молитвенных угодий, и хвост красной кобольдки мягко покачивался с каждым шагом Деххежа.