rex_weblen

>Глава переносит читателя в эльфийский двор, где Сильвен — бывший любовник Глоаминга и командир Дикой Охоты — возвращается после неудачной погони. В первой сцене он совершает ритуальное разоблачение: снимает маску оленьего черепа, плащ из волчьих шкур и рубаху из человеческой кожи, после чего очищается в ледяной воде. Во второй сцене он приходит к королю Оберону, и между ними происходит интимный разговор. Оберон раскрывает тайну трёх предметов из пролога — колокольчика (язык его брата, вырезанный медным лезвием), пера (кровавый договор с Храмом Кровавого Мха) и глиняного диска (восстание лунного культа и убийство верховной жрицы). Сильвен, уставший быть «украшением в позолоченной клетке», добровольно вызывается стать ритуальной жертвой. В третьей сцене Оберон совершает жертвоприношение: пронзает Сильвена стрелами на древнем алтаре, и из крови убитого рождается Великий Ловчий — сверхъестественный дух-убийца в форме гигантского чёрного кота, сотканного из отсутствия. Король приказывает ему охотиться на отряд Глоаминга. В финальной сцене Оберон, оставшись один, пытается подавить сомнения в правильности своего решения, убеждая себя, что Глоаминг представляет угрозу, хотя сам не уверен в этом. Он приказывает принести вина и наложницу, чтобы заглушить тревогу. Глава завершается образом Ловчего, бегущего сквозь вирдвуд к ничего не подозревающей добыче.

текст c иллюстрациями.

Охота была окончена.

Сильвен стоял один в предпокое, и каменные стены холодили его обнажённые плечи. Факелы чадили. Воздух пах дымом, потом и мокрым мехом мёртвых волков.

Он снял маску оленьего черепа первой.

Рога поймали свет — белые как кость, острые как копья. Он поднял маску над головой медленно, нарочито, словно снимал корону. Кожаные ремни оставили красные рубцы на его щеках. Он коснулся их. Они были тёплыми. Они исчезнут к утру.

Он положил маску на каменный стол. Пустые глазницы уставились в потолок.

Затем — плащ из волчьих шкур.

Мех свалялся от крови — не его собственной. Волки погибли на охоте, их глотки были перерезаны его копьём. Он носил их шкуры как обещание: я — охотник. Я — не добыча. Теперь плащ казался тяжёлым. Неправильным. Он расстегнул бронзовую фибулу у горла и дал плащу упасть на пол. Тот приземлился с влажным стуком.

Он не посмотрел на него.

Последней — рубаха.

Она не была мехом. Не была кожей. Не была шерстью, или шёлком, или льном. Она была человеческой кожей — растянутой, дублёной, сшитой сухожилиями.

Он расстегнул её медленно. Каждая пуговица была костяшкой пальца. Каждая петля — разрезом в коже. Рубаха отошла от его груди, как вторая кожа — тёплая, влажная, живая.

Он дал ей упасть.

Наг теперь. Не уязвим. Пока нет. Просто... обнажён.

Он пошёл к купальне.

Вода была холодной. Она и должна была быть холодной. Жар охоты, кровь, пот — всё это должно было быть смыто, прежде чем он сможет войти в присутствие короля.

Сильвен шагнул в бассейн. Вода поднялась до пояса. Он сложил ладони и вылил воду на голову, на плечи, на грудь. Рубцы от маски защипало. Холод ощущался как прощение.

Он тёр руки, пока они не покраснели. Его ладони, всё ещё запятнанные чем-то темнее грязи, потребовали больше времени.

Когда он был чист — когда вода стала серой, а факелы прогорели почти до углей, — он вышел.

Слуги разложили его одежды на кедровом сундуке. Шёлк. Тонкой пряжи, бледный как лунный свет. Он одевался медленно: нижняя рубаха, туника, пояс, штаны. Ни брони. Ни трофеев. Ни маски.

Он посмотрел на себя в полированное бронзовое зеркало.

Вот кто ты, — подумал он. — Не охотник. Не убийца. Консорт. Украшение. Вещь, которую король держит в позолоченной клетке.

А сегодня ночью, возможно, — жертва.

Он пошёл к тронному залу.





Тронный зал был почти пуст.

Оберон сидел на обсидиановом троне один, скрестив ноги, соединив кончики пальцев. Его корона — венец из плетёных рогов — покоилась на подушке рядом с ним. Он не носил её наедине. Она была для двора, для подданных, для представления власти.

Здесь, один с Сильвеном, он носил лишь шёлковый халат и улыбку.

— Иди сюда, — сказал он.

Сильвен пересёк мраморный пол. Его босые ступни не издали ни звука. Он опустился на колени перед троном — не потому, что ему приказали, но потому, что он всегда вставал на колени. Оберон протянул руку и поднял его — к себе на колени, в свои объятия.

— Ты холодный, — пробормотал король, оборачивая свой халат вокруг плеч Сильвена.

— Купальня была холодной. Она и должна быть холодной.

— Я знаю. — Оберон поцеловал его в лоб. — Ты хорошо справился сегодня. Охота была успешной.

— Мы не поймали шута.

— Охота была не о шуте. — Пальцы Оберона прочесали влажные волосы Сильвена. — Охота была о благодати. Кернонн доволен. Я почувствовал это в вое.

— Рейнджеры мертвы. Все.

Рука Оберона остановилась.

— Все?

— Тень убила их. Тень шута. Тёмный эльф. Он перерезал их, пока они были опутаны лозами.

Король молчал долгий миг. Затем его рука возобновила движение.

— Нам понадобится больше рейнджеров.

— Как ты...

— Тем же способом, каким мы всегда их заменяли. Деревни к югу от перевала плодородны. Люди не заметят пропажи нескольких новорождённых.

Сильвен ничего не сказал. Он слышал это раньше. Он перестал тревожиться об этом годы назад.

— Мой король, — сказал он, — почему мы охотимся на шута? Что они сделали?

Глаза Оберона сузились.

— Ты спрашиваешь это сейчас? После того как вызвался на жертвоприношение?

— Я хочу понять.

Король помолчал. Затем вздохнул — долгий, медленный вздох, пахнущий вином и мёдом.

— Шут рассказал шутку, — сказал он. — На великом празднестве. Перед тем как бежать. Шутка была о трёх предметах.

— Каких предметах?

Оберон поднялся. Он подошёл к малому сундуку у стены, открыл его и вынул три предмета. Он положил их на подлокотник трона.

Треснувший медный колокольчик. Без язычка. Помятый.

Одно-единственное белое перо, замаранное тёмным у острия.

Глиняный диск с оттиснутым полумесяцем и сломанной стрелой.

— Колокольчик, — сказал Оберон, — означает голос, который был заставлен умолкнуть. Голос моего брата. Он пытался поднять северных лордов против меня. Я не мог убить его открыто. Поэтому я приказал вырезать ему язык медным лезвием.

— А перо?

— Письмо. Договор. Подписанный моей собственной кровью. Храм Кровавого Мха помог мне... устранить моего брата. Тёмное пятно — моя кровь. Я написал письмо на пергаменте из кожи белого лебедя. Единственного в вирдвуде.

— А диск?

Лицо Оберона потемнело.

— Восстание. Лунный культ. Жрицы, которые думали, что могут бросить вызов моей власти. Их предводительницей была Верховная Жрица Лунного Храма — та, которую посетил твой шут. Я выстрелил ей в спину, когда она бежала. Сломанная стрела — её.

Сильвен смотрел на предметы.

— Шут знал всё это?

— Похоже на то. Каким-то образом они выбрали для шутки именно это. И каким-то образом они раздобыли именно эти предметы. Если это не была намеренная попытка шантажа?.. Тогда кто-то подложил эти предметы в покои. Кто-то, кто хотел, чтобы я знал, что они знают. — Голос Оберона понизился. — Я не знаю, кто. Я подозреваю Храм Кровавого Мха. Или мятежных лордов. Или самого шута — ведущего более глубокую игру, чем я воображал.

— А теперь?

— Теперь шут бежит. Мы знаем, что он посетил Лунный Храм. Теперь он приближается к Подземелью Бейлтута. Похоже, они пытаются собрать армию. Армию — для чего? Для переворота? Пока что им удалось собрать лишь горстку сломанных вещей: храмового стража-гнома, огненную ведьму, юного сатира. Они не представляют настоящей угрозы. Но если им удастся заключить союз с мятежными лордами?.. И эта тень, что, кажется, охраняет шута. Они всё ещё живы лишь благодаря тени. Нам нужно что-то с ней сделать.

Сильвен поднялся. Он подошёл к Оберону и взял руки короля в свои.

— Тогда позволь мне помочь тебе. В последний раз.

— Ты уже вызвался.

— Я знаю. — Сильвен поцеловал костяшки короля. — Я хочу, чтобы ты знал — почему.

— Почему?

— Потому что я люблю тебя. Потому что я всегда любил тебя. Потому что я устал быть украшением в позолоченной клетке. Позволь мне быть полезным. Позволь мне быть жертвой, которую требует Кернонн.

Глаза Оберона заблестели.

— Ты уверен?

— Я уверен.

Они обнялись. Три предмета лежали на подлокотнике трона, свидетели сделки, которой ни один из них не понимал вполне.





Палата под дворцом была старше тронного зала, старше города, старше эльфов, которые её построили.

Сильвен спускался по винтовой лестнице, и его босым ступням было холодно на стёртом камне. Он не носил шёлка теперь. Он не носил ничего.

Ритуальная площадка была кругом из чёрного мрамора, изрезанным рогами, бегущими оленями и символами, у которых не было имён. В центре стоял деревянный столб — не высокий, не толстый, но древний. Дерево потемнело от старой крови.

Оберон ждал у столба. Он носил одежды жреца теперь — белая шерсть, без украшений, его ступни босы. Его корона осталась на подушке наверху. Здесь он не был королём. Он был сосудом.

— Ложись, — сказал он.

Сильвен лёг на холодный камень. Он не дрожал.

Первый предмет: рубаха из человеческой кожи. Оберон не надел её на Сильвена. Он сложил её и положил под голову охотника, как подушку.

— Кернонн. Прими того, кто носил кожи павших. Он отдаёт свою кожу теперь.

Второй предмет: плащ из волчьих шкур. Оберон простёр его над телом Сильвена, покрыв его от шеи до пят. Мех был тёплым. Кровь была смыта, но запах остался.

— Кернонн. Прими этого волка, что бежал с твоей стаей.

Оберон взял третий предмет: маску оленьего черепа. Он возложил её на лицо Сильвена. Рога легли на камень. Пустые глазницы уставились в потолок.

— Кернонн, — прошептал Оберон. — Прими этого охотника, что охотился во имя твоё. Пусть самый способный охотник ныне станет добычей. Дабы он мог стать охотником в твоих охотничьих угодьях, великий Кернонн. И дабы один из твоей собственной охотничьей свиты мог заменить его в нашем мире — тёмным образом.

Оберон отступил на шаг.

Он поднял руки.

Он начал произносить речитатив.

Слова были стары — старше эльфийского, старше вирдвуда, старше луны. Они не имели смысла ни в одном живом языке. Это были звуки, предшествовавшие языку: голод, холод, рык хищника, хныканье добычи.

Сильвен закрыл глаза.

Первая стрела ударила его в плечо.

Он не вскрикнул.

Вторая стрела ударила в рёбра. Третья пробила бедро. Четвёртая — пятая — шестая — он потерял счёт. Стрелы не должны были убить быстро. Они должны были открыть тело, позволить душе выйти сквозь раны, напитать землю, и бога, и великую тьму, что ждала под камнем.

— Кернонн, — произносил Оберон. — Кернонн. Кернонн.

Кровь собралась в лужу вокруг тела Сильвена. Она впиталась в волчий мех, в оленью маску, в рубаху из человеческой кожи под его головой.

А затем — нечто двинулось.

Не Сильвен. Он был недвижим. Его грудь перестала подниматься.

Нечто иное.

Кровь начала подниматься — не как жидкость, но как дым. Чёрный дым, густой как масло, поднимающийся из ран, из рта, из пустых глазниц маски. Дым сгустился над телом, принимая форму. Не человека. Не волка. Не оленя.

Великий Кот. Размером с быка. Мускулы, как свёрнутые канаты. Хвост, что хлестал беззвучно.

Его шкура была чёрной — не чернота меха или тени, но чернота отсутствия. В свете факелов он выглядел как дыра в мире, пустота в форме хищника.

Он открыл глаза.

Они были красными. Не светящиеся. Не горящие. Просто... красные. Глубокий красный. Красный цвет крови в свете факелов.

Великий Ловчий повернул голову к Оберону. Король не дрогнул.

— Охоться, — сказал он. — Охоться на шута. Охоться на тень. Охоться на гнома, кобольдку, сатира. Охоться на них до самого Торнгейта. Убей их всех.

Ловчий моргнул. Затем он прыгнул — не к лестнице, но сквозь неё, сквозь камень, сквозь землю, сквозь корни, и скалу, и тьму.

Он исчез.

Оберон стоял один в палате, окружённый стрелами, и кровью, и телом того, кто любил его.

Он не плакал.

Он пошёл вверх по лестнице.





Тронный зал был пуст.

Оберон сидел на обсидиановом троне, его корона рядом с ним, его руки на коленях. Три предмета — колокольчик, перо, диск — всё ещё лежали на подлокотнике. Он смотрел на них, не видя их.

Что, если...

Он оттолкнул эту мысль.

Но она вернулась.

Что, если они просто хотят уйти? Что, если Глоаминг не планирует переворот? Что, если они просто бегут? В Моргендау. К своему праву по рождению. К человеческому трону, который ничего для меня не значит?

Если Глоаминг движется на запад — прочь от Вирдкона — они не представляют угрозы моему правлению.

Тогда жертва Сильвена была бы напрасной.

Он поднялся. Он подошёл к окну. Луна была высокой, полной, равнодушной.

Нет. Глоаминга в последний раз видели у Подземелья Бейлтута. Зачем идти туда? Чтобы заключить союз с мятежными лордами. Чтобы собрать армию. Чтобы выступить на мой двор с чудовищами за спиной.

Мне следовало призвать Ловчего раньше.

Мне следовало убить их в вирдвуде, до того как они достигли Храма, до того как они собрали свою стаю сломанных вещей.

Он отвернулся от окна.

Сделано. Ловчий охотится. И скоро шут будет мёртв.

Он хлопнул в ладоши.

Вошли слуги — безмолвные, в рясах, с опущенными глазами.

— Вина, — сказал Оберон. — И девушку из восточной провинции. Ту, что с рыжими волосами. Пришлите её в мои покои.

Слуги поклонились и вышли.

Оберон посмотрел на три предмета в последний раз. Он взял треснувший медный колокольчик и повернул его в руках. Тот не зазвонил. Он не звонил уже много лет.

— За тебя, Сильвен, — прошептал он. — За тебя.

Он поставил колокольчик и пошёл к своим покоям — к вину, и плоти, и забвению.

Позади него, на троне, три предмета ждали.

Ловчий бежал сквозь вирдвуд, беззвучный как дыра в мире, охотясь на то, что ещё не знало, что за ним охотятся.



Oгавление




<<Первая глава|<Предыдущая глава | Следующая глава>| Последняя глава>>