So, the main character of the novel is Father Patrick Bryce, the catholic priest. He was raised in kind of family of Irish alcoholics. But in fact his father is another priest Father Coogling who is also present in the novel. In the course of the novel his mother is suffering form the Alzheimer's syndrome is trying to tell about this fact to her sons, but she can't remember all the details. So their is also an absurd sidequest across this book about readers looking for the father's true father, and discovering that his father is also a father, but in the same sense as the original father is a father. But what is slightly more important is that Father Patrick Bryce has a twin brother Peter Bryce, who is a fat alcoholic atheist-sceptic. In fact Peter Bryce is a self-insert for Disch himself. This is interesting because the name "Thomas" means "twin" in Aramaic. Also, at some point in the novel Disch kills Peter Bryce, so in some symbolic way he kills himself, and in realty Disch committed a suicide. Peter Bryce produces a nice infodump on Philip k. Dick and Scientology in a relevant point of the story. But what was more important is that Patrick and Peter had gay sex already in high school. So Father Bryce is gay.

After studying theology in Rome Father Bryce went on teaching in a seminary in rural Minnesota. There he picked up a habit of having sex with gay students. After that he was transitioned as a parish priest of one of the churches already present in the previous novels. There he started listening confessions of younger boys telling him about their masturbation habits. Father Bryce found a special joy in seducing these boys. But the problem begun when he developed a long term relation with one of this boys, call him John Burger. Then his parents forbade him to visit the priest, John Burger psyched out and set his house on fire. After that John Burger was sent to a psychologist, where he blew up about his relations with father Bryce. The Church covered father Bryce's ass but he was A) send to a special retreat for pedophile-priests B) transferred to a conservative parish of Sant Bernice C) Forced to lead a conservative anti-gay, anti-abortion propaganda campaign and manage an underground anti-abortion prison complex slash clinic. The retreat which was supposed to help father Bryce manage his habit just helped him to connect with other pedophile priests and learn the pro-tips from them. For example he learned there that he is not a pedophile but an ephebophile. Bu not only that. He learned that he can pick up boys in the "Fun-Fun-Fun" arcade. There Father Bryce meets Lance, a young run-away, a black-metal fan, and a gay-whore. Father Bryce gets a habit of paying Lance for sex and shoots sex-videos with him. At some point he even took him to his church and got sex with him at the altar, and came onto the communion bread. But when father Bryce told Lance that he hadn't got kicks from the profanity of it all, Lance suggested that they should drop LSD next time when they have sex in the church. And they did it, but while tripping father Bryce suddenly felt loathing toward Lance, and chose not to engage sexually with him. Instead of having sex under LSD they just ate some ice cream. Lance somehow was offended by that and stole an expensive crucifix and some sex videos with himself and father Brice on them. Some time passes by and eventually father Bryce got himself hooked up with Clay. And eventually it turned out that Clay is something like Lance's older brother. And Clay told the priest that Lance committed suicide and he knows everything about their relations because he got the crucifix and the sex-tapes. Clay starts blackmailing father Bryce. But the catch was that Clay didn't want money. Clay was somehow related to a "Receptivists' church", which is a bizarre hybrid of a Scientology and an UFO cult, founded by a well known sci-fi writer, Gene Boscovich (wrong name but I forgot the original name). The members of Receptivists' church use regressive hypnosis to recall their past lives and alien abduction episodes. And Receptivists believe to be a constant target of a conspiracy led by an alien race of Alpharians. Clay forces Father Bryce to study the "Receptivists' bible", the book "Prolegomenons" (which means prologue) by Gene Boscovich. There are also constant references to Philip K. Dick's "Exegeses" through out it. After that Clay forced Father Bryce to go to the Tattoo Parlor and a make a tattoo of a giant Devil's head with a Viking rider and some piles of skulls on his chest. The Tattoo artist there was an old biker named "Wolf". Wolf tells father Bryce his theory that a tattoo art can ride a person the same way as a rider rides a horse. He tells that he himself was a boring office clerk until he got himself a wolf tattoo which made him abandon his family and the job and became a biker and a devil worshipper. Interestingly, Thomas Disch himself got tattoos. And one of the Wolf's stories about making tattoo's seems to describe Disch's own experience of getting these tattoos.

But the most interesting thing is that while receiving this tattoo the priest's mind is "transmentated" in the medieval France in the time of Albigensian wars in the body of Bishop Sylvanus. And the Sylvanus mind is transmentated into the body of father Bryce. It all must be related to the receptionist science practices. First time this effect is temporal but the second time it seems permanent. In between of this two phenomena, Father Bryce is harassed by Bing Anker (the gay character from "The Businessman" novel), who wants Father Bryce to publicly repent for his crimes of seducing altar boys. Firs Bing visits church in drag and encounters Father Bryce in the confession boot. Second time he calls him by a phone. Bing saw father Bryce taking on TV bashing gays from conservative catholic standpoint and he is enraged by the hypocrisy as Bing himself was molested by father Bryce as an altar boy. At this point their dialog is eavesdropped by Father Mabbley, a good gay priest from Las Vegas and Bing's lover and, as it is implied later by Father Cogling. Father Bryce also tells Clay about his problem with Bing. So clay decides to go and hit Bing while the father Bryce is getting his Tattoo. Clay enters Bing's house but discovers only Bing's corpse. As it implied latter father Cogling send his henchman Gerhard Ober, an ultra-conservative nazi catholic , to kill Bing in order to protect the church. It turns out that Gerhard Ober also killed Father Bryce's mother and brother, because his mother finally recalled that father Cogling is a true father of her children. This is basically what I call the first part of this novel.

the second half of the romance can be said to begin there the Bishop Sylvanus and Father Bryce exchange mind. The Bishop Sylvanus finding himself in the modern Tattoo parlor at first decides that he is in hell. So he decides that "when in Rome do as romans" and decides to become a priest of Satan. He also meets a metalhead tattooed Delilah in the Tattoo parlor and becomes her lover, because unlike father Bryce he is heterosexual. At first he considers Delilah to be a succubus. But she also resembles a countess who he was watching to had her tits cut off by the inquisitors before being transmitted into the 20th century. For some time bishop Sylvanus lives in with Delilah’ and learns about the 20th century by watching TV and reading some bad books. Personally I find this segment of the novel very funny: "For a while he had suspected that the illuminated figures that appeared upon the dark glass of Delilah’s Trinitron might be demons, but having pondered them for many hours, he now believed that though they were very often grotesque, indecent, and unnatural, they were not actually alive, but only simulacra, the work of cunning artificers, like the image of the Beast that John writes of, that was given breath and the power of speech, so that all men would worship it. The Trinitron (the very name a mockery of the Triune God) revealed not a single beast but a whole menagerie of unclean spirits: some lustful, like the voluptuous Astrud Gilberto or the preening incubus Marky Mark; some warlike, like Popeye the Sailor Man or the Teenage Mutant Ninja Turtles; some wooing evil like a bride, like the two Moors, Geraldo and Oprah; and still others, kindlier, nameless beings, who appeared in intervals as brief as flashes of lightning to promise relief from various forms of suffering—headaches, stomach upset, hemorrhoidal distress. All of these creatures were illusory, all of them. They seemed to live when one manipulated the Trinitron a certain way; with another motion they ceased to exist. Silvanus found it difficult, now that Delilah was dead and no longer a spur to his lust, to do anything but marvel at these shadowy allegories and try to decipher them.". He also learns about nuclear weapon and firearms but can't distinguish between them, which is also very funny. But at some point he kill's Delilah during sex. After that he cuts off her breasts hopping that that will transmentate him back to his time but all is in vain. So, bishop Sylvanus proceeds to live in a trailer with a corpse of Delilah which he also fucks routinely when he don't watch TV. At this point Clay finds him and takes him to the church. In the church father Cogling send him to the underground prison complex in fact not to have it managed but to hide father Bryce during a possible murder investigation. The underground prison complex is inside a huge shrine that was in build in some forest in the eve of cold war by the same architect who build the Hitler's bunker. So the building at the same time is a catholic cathedral, a nazi bunker and a post-nuclear vault. There are five girls were kept where when father Bryce still wasn't present there. But one of them is already dead from miscariag. Another girl is only 12 years old and was knocked up by her father. Some well-behaved girls are allowed a relative freedom of existence, while not so well behaved are constantly bound to their beds and have their mouths taped. There is a chilling scene how the birthday of the worst behaving girl, Raven Peck, is celebrated. How other girls eat her birthday cake and blow the candles while she is with them but bound to her bed and with her mouth taped. When bishop Sylvanus arrives in this complex he begins to rape these girls while pretending to handle their confessions. During one of such attempts bishop Sylvanus kills Raven Peck. But this is not the whole story. The complex is a home for a few threads from the shroud of Turin and two of the girls trick father Sylvanus and the sister of Gerhard Ober to go with them to the reliquarium and close father Sylvanus and the sister of Gerhard Ober inside. This leads to the complex being taken over by the bats. Two Girls attempt the escape and have to face Gerhard Ober's guard German shepherd dogs, but they have a mace spray with them for fighting them. They are stopped by a tall fence in the boundaries of the complex. But where they meet Father Mabley and Greg, a Fiancée of one of the captured pregnant girls, Alyson. They try to help Alyson climb over the fence, wile another girl Mary is savaged by a guard dog. But then father Cogling and Gerhard Ober arrive and capture all the characters taking them to shrine which was swarmed by bats. There is a final showdown during which father Cogling and Gerhard Ober are killed. But Father Mabbley goes to the reliquarium to confess father Bryce/ bishop Sylvanus. The sinful priest tell to father Mabley that he was under the control of the devil and tries to show him his tattoo. But before the gates of reliquarium are closed again father Mabley sees that father Bryce has no Tattoo!

But there is also father Bryce's side of story. He discovers himself in body of bishop Sylvanus in the castle of Montpelier-la-viex in the XIII century France. The image of medieval age painted by Disch is extremely dark. Even bishops and dukes of that era are far more miserable and vulnerable compared to modern working men. And peasants and craftsmen are described as starved slave laborers. Father Bryce suffers a lot in that world, but eventually he discovers in the castle of Montpelier-la-viex the group of masons imprisoned by the inquisition. These Lombardian masons have build the cathedral of Montpelier-la-viex and their leader Bonamico (which probably means "good friend") is the sci fi writer Gene Boskowich himself, also transmentated. Only he and father Bryce can talk modern English. So father Bryce demands a participation in the interrogation session of Bonamico/Boskowich. Father Bryce tries to learn from him how he can transmentate back. But Bonamico/Boskowich knows nothing because this Boskowich from the time before he invented the "Receptivism". But during one of the torture sessions Boskowich claims that they and bishop Sylvanus were talking the language of Egypt and that Sylvanus is a hidden priest of Amon-Ra. So, Sylvanus himself get's under the pressure of the inquisition. The inquisition's torturer's name is Crispo and I forget the name of the inquisitor, but he is a legate of Rome, and he is called just legate often. During one of the torture sessions it turns out that legate also can speak modern English and he is a man transmentated from the future. He crucifies father Bruce to make a Shroud of Turin out of him. Allegedly he does it in order to set a grand conspiracy against the church, because father Bryce can became a greatest shame for eat.

Oh, basically I hate the ending of this novel. Probably as an atheist-sceptic Disch wanted to give materialistic explanations to all the troubles. So in the end we see that the surviving girls all settled and well of right now. Father Mabbley, who left his position as priest, received Bing's money and houses and he lets girls and their families live there and they also got a five million $ settlement from the church. Father Mabbley explains that father Bryce got all this black outs due to alcohol abuse. And he also got kind of triple personality splitting disorder and both Clay and boshop Sylvanus were his alternative personalities. So all the tattoo scene and scenes with Delilah were just hallucinations and the first real murder on his behalf were Raven Peck. I personally felt that this sort of makes some of strongest scenes in this novel/romance devoid of the meaning. Maybe I'm just to harsh and this just requires them to be put in a more psychological perspective. All this makes a story feel a lot like David Lynch's "Lost Highway". But there is also a different ending there Father Bryce's "Clay" personality discovers himself in the prison. Then he is introduced to a new cellmate, Donald Crispo. Donald Crispo claims to be a serial killer with psychic powers, which he used to find his victims. And he claims that he now sees the devil tattoo on the Clay's chest. Then "Clay" decides that he was set up by Gene Boskowich who transmentated his mind into Clay's younger body, while sending Clay's mind into an imprisoned body of father Bryce. This allows a more shocking interpretation that all this story was a Receptivist's operation planned by Boskowich, but there are still too many contradiction. Because this interpretation still doesn't explain how the disappearing tattoo works.

Personally I have a very complicated opinion about this novel. At some level I really enjoyed the novel and many it's scenes and ideas. As I said above there are lots to chew on here, which is admirable. I still feel that Disch supports the materialistic explanation. He explicitly states in the novel that Montpelier-la-viex is a geological formation and not a castle. So the place from father Bryce's visions never existed. Bu father Mabbley in his explanation misses a point that in this case father Bryce got not even three but at least seven sub-personalities including Delilah, Wolf, Crispo and Legate. And we don't need any additional books about "The Minds of Billy Milligan". What I really dislike here is that it feels like there a lot of lost opportunities here. I personally would prefer if Disch wrote more about Reteptivists, or about Cathars in general, or how bishop Sivanus hangs out with a satanic cult. For example. where could be a cult plotline if it turned out that Gene Boskovich in a modern is actually Bonamico, who was a secret Cathar priest. And Receptivists are actually secretly recreated Cathars who are trying to destroy catholic church in spite. Or just having more Receptivists characters and their thoughts in the novel would be interesting. Because, as Recptivists seem to be based on Scientology, it would be interesting to view their church that existed only for decades as some sort of miniature model of catholic church which existed almost for two thousand years. Overall, it's very jarring to see a good novel which fails to be great.

About the novel's genre. I don't accept it as a horror proper. As I already said the first half of the novel with it's multiple storyline's feels a lot like a movie by Coen brothers. So it feels more like a black comedy. I think Disch attempts horror in the scenes inside the underground prison complex. There you have underage pregnant girls, who was already abused, locked in a literal Nazi bunker with a pedophile priest possessed by a medieval bishop who wants to rape them and a frozen corpse of the said priest's brother. This is horrible, but then too much horrible things happen with the same people, it actually feel like comedy, a dark comedy. But why Disch insists that this story is a "gothic romance". By Disch's own words the gothic romance is "a book about a stupid girl who is stupid enough to put herself in danger, but not stupid enough to get herself, and in the final gets a nice affluent life". This is exactly a description of the Alyson, one of the girls ins the complex, is exactly. Basically, he gets locked there by her own will, nobody kidnaps her, but as a result of her actions she is put to grave danger. And in the final of the story she is rich with her hatband and her daughter. This is exactly Disch's own formula of a gothic novel. The image of the shrine complex "cathedral" full the bats is also quite gothic. I was expecting father Bryce to leave the reliquarium, which was build as kind of sepulcher, in this bat infested space shirtless, flashing his devil tattoo to the world. This would be an ultimate gothic priest. And this is another reason why the absence of tattoo was so jarring. So in a certain way this is a gothic romance. And this is not a novel in a strict sense. On a certain level there are no character development in this book. In some point in the story it seems the father Bryce locked in the medieval world develops a personality of a proper priest or even of a martyr. But in the end it is also a hallucinations and all the character development is undone. Nevertheless it's very interesting that "The Priest" is a romance, which creates an illusion of the novel inside it. Which is very interesting. In some way it was written in the same time a Disch's non-fiction work "the dreams our stuff is made of", where Disch develops his theory of "genre literature". So the "Priest" feels almost as a companion book.

Regarding the main topic of this romance. This is *the faith* in some way. But the faith was also the main topic in "M. D."; But "M. D." was about the power of faith. And "The Priest" is about the cults, faith organizations, protecting themselves and their faith. In this gothic romance we can see catholic church protecting themselves in two different points of history, we see Cathars protecting their faith, and receptivists doing the same. I thing this is also a reason the the whole experience of father Bryce being a hallucination is important. During this experience he creates a large conspiracy against the church that involve receptivists, some satanic bikers and even some mysterious time-travelers. But in the end in turns out the biggest threat is himself, a corrupt priest. That can be said about other religious figures who invent conspiracies to protect their church. For example, Boskovich invents Alpharian aliens. I think this is a main point of the story.

On a deeper level, we can note that father Bryce is a dark twin of the author himself. So this romance can be read as a study of Disch's own demons on some deep psychological level. As the analysis of materialistic interpretation suggests father Bryce's mind itself is "a whole menagerie of unclean spirits" which includes not only a woman-haunting "bishop Sylvanus" and the hitman-taskmaster "Clay", but also a biker Wolf, a torturer-serial killer Crispo, and an ominous Legate. In one of the final chapters Boskovich himself says that he don't know from where are alpharians come from: "from an outer space of the cosmos or an inner space of the mind". Probably all this entities are some interior demons that Disch wanted to expunge. Maybe as Catholic church exorcises demons. Or as the church of Scienotology clears thetans. But I'm still not sure if such a work can be accomplished without any character development on a page of a gothic romance?

But "the priest" (1994) is still a fascinating read. This novel is adjacent to "The Dreams our stuff is maid of" (1998), where Disch develops his theory of genre fiction. And "the gothic romance" is one of genres he examines. As I understand it in a novel character should go through some character development arcs. But in a romance all characters are like puppets in a puppet show, they are designed to play certain role. They always enter the stage with this role and always leave the stage with this role. For example. father Bryce is a puppet of an evil priest in the gothic romance, or in a catholic church horror show. A very realistic puppet, but stull a puppet. But one day, the puppet gets a dream where it goes finally through a character development. But in the end of a day this is just a dream and nothing new had happened.

Я попробовал использовать другие нейросети, Квена и Джемини. Квену я давал почти такие же промпты как Дипсику. И Квен показал себя более креативным, сразу предложив альтернативную сюжетную линию про путешествия во времени. Но в какой-то момеент Квен понял, что это сюжет компьютерной игры и вместа текста начал писать псевдокод игры. Но вообще предворительное написание литературы в форме псевдокода это очень популярный тренд у ИИ-писателей. Квен хорошо это делает. Я просил Дипсик тоже так делать. Он это делает, на мой взгляд, с большими кусками текста, то есть не совсем как код. Но может дело в том, что уже разогрел Дипсик в режим писателя. Я как понял, тут идея в том, что легко можно в таком псевдокоде увидить, что модель понимает и не понимает про сюжет.

Джемени мне было лень давать все те же промты, что и дипсику, потому что так идти до разумного текста довольно долго. Вместо этого я просто давал анализировать ему готовые части. И Джемини высоко оценил литературный труд Дипсика. "Переписывание с улучшением" на мой взгляд тут не дает результата. Но может быть дело, что я использовал не достаточно разогретую или не достаточно мыслющую модель. Интересно, что в какой-то момент Джемени не увидел мой текст и сам придумал продолжения. И если Квен хотел писать историю про путешествия во времени, то Джемени решил двигать ее в сторону «Eldritch Horror» и придумал монстра «Пожирателья плоти». Но я все таки попросил Джемини переписать две сцены, котороые мне не нравились с новыми сценарими. Можете угадать, что это за сцены? Это будет не сложно сделать, потому что в новой версии главы их не так много.

Еще очень интерсно получилось с персонажем Хевой. Я изначально планировал, что она присоедениться к группе и написал для нее характкер, бэкстори и взаимодействия. Но самое сложное в таком фэнтази это объяснить, почему персонажи держаться вместе и заняты общим делом а не шлют друг-друга нафиг. И я решил что группа должна встретить Хеву в таверне и отговорить ее от cуицида. После чего она присоединиться к ним из благодарности. Но это должна была быть сложная социальная ситуация и Дипсик расписал мне для нее таблицу с разными взаимодействиями их вероятностями успеха и тем, что происходит при провале. И я эту таблицу разыграл и у меня получился самый худший вариант событий! В итоге группа убила Хеву! Кажется, когда история так рандомизированна, то она получается интересней. Но боевку я не рандомизируя пока. А надо. Надо больше рандомизированных сцен. Только так, чтобы главные герои не тонули в унитазах.

Заросли расступились в малую прогалину. В её центре зияла яма — футов восьми в глубину, может, десяти, — не то вырытая, не то обрушившаяся много лет назад. Края её поросли терновыми лозами, их иглы чернели и лоснились. На дне ямы лежал гном. Он был наг, если не считать набедренной повязки и полос белой боевой раскраски на груди и лице — луны, быть может, или серпы полумесяцев. Кожа его цветом напоминала выветренный гранит. Борода, свалянная от крови и грязи, раскинулась по груди, точно павшее знамя. Терновые лозы вросли в яму. Они обвивали его руки, его ноги, его торс. Десятки шипов пронзали его плоть — плечи, рёбра, бёдра. Каждый вдох заставлял его содрогаться. Каждое содроганье заставляло шипы врезаться глубже. Но глаза его были открыты. Бледно-серые. Наблюдающие. И, невзирая на кровь, невзирая на лозы, он держался прямо — не стоял на ногах, но и не рухнул. Спина его была выпрямлена. Челюсть сжата. — Луна в вышине, — прошептал гном. — Луна в вышине, я вижу тебя. Глоаминг опустился на колени у края ямы. — Мы вытащим тебя. Корроу возник рядом. Он глядел на гнома с выражением человека, прикидывающего вес говяжьей туши. — Нет, — сказал Корроу. — Не вытащим. — Корроу... — Взгляни на него. Он — подушечка для иголок. Эти шипы держат его кровь внутри. В миг, когда мы извлечём их, он истечёт. У нас нет бинтов. У нас нет целебных снадобий. У нас есть долгий путь и запертые ворота. — Он повернулся к Глоамингу. — Оставь его. Гном закашлялся. Тонкая струйка крови потекла из его рта. — Он говорит, — сказал Глоаминг. — Он умирает. Умирающие часто говорят. Это ничего не значит. Глоаминг поднялся. Они посмотрели на Корроу — по-настоящему посмотрели — и впервые не увидели ни наставника, ни пленителя, ни возможного союзника. Они увидели труса. Умелого, расчётливого, хорошо вооружённого труса. Но труса, тем не менее. — Если ты оставишь его, ты оставишь меня. Глаза Корроу сузились. — Не так работают уговоры. — Тогда помоги мне. Долгое молчание. Гном застонал снова. Где-то в отдалении крикнула птица — раз, другой, затем смолкла. Корроу извлёк нож из ножен. — Я спущусь. Я высвобожу его. Оставайся наверху. Он спрыгнул в яму прежде, чем Глоаминг успел ответить.

Корроу приземлился подле гнома с мягким стуком. Терновые лозы качнулись. Гном охнул — резкий, влажный звук, — когда движение повернуло шипы в его плоти. — Не двигайся, — сказал Корроу. Голос его был спокоен. Профессионален. Внутри он улыбался. Вот для чего он был создан. Не для убийства — хоть и в нём он был хорош. Для медленной работы. Для точной работы. Для того мига, когда боль становится языком, и он — единственный, кто на нём говорит. Он срезал первую лозу. Не грубо. Не нежно. Точно. Лезвие прошло сквозь толстый стебель под тем самым углом, от которого лоза содрогнулась, шипы повернулись, дыхание гнома прервалось в горле. Гном закусил губу. Не вскрикнул. «Крепкий», — подумал Корроу. — «Поглядим, сколь крепкий». — Луна, сохрани меня... — Луны здесь нет, — произнёс Корроу вслух. Он срезал вторую лозу. Больше крови. Больше судорог. Руки гнома сжались в кулаки, но спина осталась прямой. Гномы. Упрямы, как камень. Корроу работал с нарочитой тщательностью. Каждый надрез был точен — слишком точен. Он знал в точности, сколько боли причиняет. Тело гнома сотрясалось безудержно, но глаза — эти бледно-серые глаза — не отрывались от лица Корроу. Третья лоза. Четвёртая. К пятой гном перестал говорить. Его дыханье стало поверхностным. Кровь бежала из дюжины ран. Но он не молил. Не плакал. Не отводил взгляда. «Впечатляет», — признал Корроу про себя. — «Досадно, но впечатляет». Он срезал шестую лозу. Гном рухнул вперёд. Оставшиеся шипы вырвались из его плоти при падении — неряшливый, кровавый каскад. Корроу подхватил его прежде, чем он ударился о землю. — Готово, — сказал он. Ни удовлетворения в голосе. Ни жестокости. Просто факт. Внутри улыбка угасла. Гном не сломался. Ни разу. Даже близко. Корроу отложил это сведение на будущее. Глоаминг сполз в яму. Вместе — неуклюже, с весом гнома, едва не опрокинувшим их обоих, — они выволокли его на поверхность. Гном лежал на мху, дыша короткими, поверхностными вздохами. Его раны сочились кровью и соком. Боевая раскраска на груди расплылась розовым там, где её разорвали шипы. Но затем — медленно, мучительно — он отжался на руках. Руки его тряслись. Ноги дрожали. Но он встал. Он встал. Глоаминг уставился на него. — Ты не должен быть в состоянии... — Гномов, — произнёс гном, — убить труднее, чем вы думаете. Он пошатнулся. Удержал равновесие. Не упал. — Я Деххеж, — сказал он. — Храмовый страж Лунного Убежища. Святилища. Храма Утраченного Часа. — Он коснулся груди, где размазалась боевая раскраска. — Я был на охоте. — На кого? — спросил Корроу. Деххеж взглянул на него — долгий, оценивающий взгляд. — На виверну, — сказал он. — Великий зверь. Ядовитый хвост. Кожаные крылья. Храм послал меня выследить её. Я нашёл яму вместо неё. — Он выплюнул полный рот крови. — Неуклюже. Недостойно. Глаза Корроу чуть сузились, но он ничего не сказал. Глоаминг опустился на колени подле гнома. — Тебе нужен целитель. — Храм. Жрица. — Деххеж кивнул. — Она может исцелить плоть. Доставьте меня туда, и я назову ваши имена страже. Вы не будете нуждаться в припасах. — Храм, — медленно произнёс Корроу. — А мы направлялись к Торнгейту. — Торнгейт к северо-западу. Храм — к северу. Четыре часа, может, менее. — Деххеж посмотрел на него. — Это не слишком отклонит ваш путь. — Но мы не в дружеских отношениях с королём Обероном. Деххеж хмыкнул. — Святость Храма не может быть нарушена даже королевской волей. Но власть храма должна быть подкреплена силой. Удобрена кровью. — Он помолчал. — Вот зачем я охотился на виверну. Дабы доказать, что у Храма ещё есть зубы. Дабы держать королевских волков подальше от дверей. Корроу прошептал Глоамингу на ухо: — Этот Храм — лучшая возможность пополнить запасы пищи и сведений на много миль вокруг. К тому же там, должно быть, безопасно. — Да, — сказал Глоаминг. — Мы доставим тебя. Они пошли. Деххеж не опирался ни на кого. Его босые ступни оставляли кровавые следы на мху, но шаг его не замедлялся.

Корроу шёл впереди, разведывая. Глоаминг шагал рядом с гномом. — Тебе нужно отдохнуть, — сказали они. — Отдых — для мёртвых. — Голос Деххежа был груб, но твёрд. — Я не мёртв. — У тебя дюжина колотых ран от шипов. — У меня бывали и хуже. — Он покосился на Глоаминга. — Не рассказывай другим храмовым стражникам про яму. — Что же мне рассказать им? Деххеж задумался. Его борода дёрнулась — быть может, то была улыбка. — Расскажи им, что ты нашёл меня на поле брани. Сотня мёртвых виверн. Ядовитая кровь по колено. Я вырвал глотку последней зубами. Глоаминг рассмеялся — настоящим смехом, застигнутым врасплох. — И они поверят? — Они знают меня. — Глаза Деххежа сощурились в улыбке. — Они поверят. Впереди Корроу обернулся. Его лицо было нечитаемо. Деххеж весело фыркнул. Они сидели в молчании недалеко от ямы, где еше недавно страдал Деххеж. Где-то в отдалении кричала сова.

Глоаминг смотрел на гнома — окровавленного, растерзанного, но выпрямленного — и на тёмного эльфа — сжатого, терпеливого, опасного — и гадал, уже не в первый раз, в какую же историю они угодили. Они шли на север четыре часа. Вирдвуд редел. Воздух делался прохладнее, чище. И затем — меж стволов древних дубов — Глоаминг увидел первый мегалит. Он вздымался с лесного дна, точно сжатый кулак спящего великана: пятьдесят метров серого камня, источенного веками, его поверхность кишела мхом и малыми папоротниками. За ним стоял другой. И ещё один. Дюжина, быть может, более, расставленные неровным кругом, не имевшим ни начала, ни конца. Меж мегалитами лес был оттеснён, дабы дать место шатрам — сотням шатров всех очертаний и цветов. Холст и шкуры и плетёный тростник. Иные были поставлены прямо против камней, другие теснились вокруг почерневших от огня очажных ям. То тут, то там лачуги поменьше, из подобранного дерева, прислонялись к большим шатрам. А над всем этим полог леса расступался. Глоаминг поднял взгляд и перестал дышать. Небо было чёрным бархатом, усыпанным звёздами столь яркими, что они казались близкими — рукой подать. И луна — великий серп, белый как кость и изогнутый, точно охотничий лук, — висела прямо над кругом камней, словно мегалиты были поставлены, дабы поймать её свет и держать его в плену. — Никаких огней после темноты, — произнёс голос позади. Деххеж остановился. Его серые глаза были устремлены на серп. — Звёзды делаются ревнивы. Луна повелевает молчание. Он опустился на колени — медленно, мучительно — и прижался лбом ко мху. — Луна в вышине, — прошептал он. — Я возвращаюсь. Сломленный, но не сломленный. Я не был забыт. Я не забыл. Глоаминг смотрел. Рядом с ними Корроу стоял недвижно, его лицо было нечитаемо. — Они молятся камню, — пробормотал он. — Они молятся луне, — поправил Глоаминг. — Луна — это камень. — Как и ты.

— Стоять, — сказала гномка. Голос её был плоским. Опасным. — Никакого насилия в святилище. Вам ведом закон. — Они начали, — сказал Корроу. — Мне нет дела, кто начал. — Хватка гномки на топоре сделалась крепче. — Вы чужаки здесь. Вы не поднимаете руку на беженцев. Вы не обнажаете клинков. Эльф-страж уже стоял на коленях подле раненого чёрного кобольда. — Этому нужен целитель, — сказал он. — Порез чист. Но глубок. — Это было предупреждение, — сказал Корроу. — Предупреждения здесь не приветствуют. — Гномка шагнула вперёд. — Вы пойдёте с нами. Оба. Капитан решит вашу судьбу. Глоаминг открыл рот, дабы возразить — и позади стражей голос рассёк напряженье. — Ничего подобного они не сделают. Гном вышел из прохода меж двух шатров, и на миг Глоаминг не узнал его. Деххеж шагал без хромоты. Его раны исчезли — закрылись, исцелились, ни даже шрамов. Его боевая раскраска была нанесена заново, свежая и светящаяся во тьме. На нём была новая набедренная повязка, а на шее висел каменный амулет — лунный серп. Он выглядел... грозно. — Деххеж, — сказала гномка-страж. — Тебе следовало бы отдыхать. — Мне следовало бы многое. Отдых — не из этого числа. — Деххеж подошёл и встал рядом с Глоамингом. — Эти чужаки спасли мне жизнь. Они вытащили меня из терновой ямы, несли меня сюда и не просили ничего взамен. Если они обнажили клинки, то потому, что защищали ребёнка от задир. Он посмотрел на чёрных кобольдов — того, что на земле, и прочих, что жались поодаль. — Кобольдовы дела, — произнёс он, и голос его стал холоден. — В Лунном Святилище. Избивать меньшего кобольда за преступленье быть меньшим. — Он повернулся к гномке-стражу. — Скажи мне, Хекра: кто нарушил закон? Гномка-страж — Хекра — молчала долгий миг. — Чёрные кобольды будут разделены, — сказала она наконец. — Красную отведут на молитвенные угодья. Чужаки... — Она поглядела на Глоаминга и Корроу. — Под твоей защитой, Деххеж? — Да. — Тогда они могут остаться. — Хекра опустила топор. — Но держи их подальше от беды. Она подала знак прочим стражам. Те подобрали раненого чёрного кобольда и погнали прочих прочь. Толпа беженцев, разочарованная тем, что дальнейшего насилия не воспоследовало, растеклась обратно к суповой цепочке. Глоаминг опустился на колени подле красной кобольдки. Вблизи ущерб был хуже, чем казался. Когти чёрных кобольдов оставили неглубокие рваные раны на руках и спине малого создания. Один глаз заплыл. Хвост — тощий, почти жалкий по сравнению с толстыми хвостами чёрных — был туго закручен вокруг брюха. — Эй, — сказал Глоаминг тихо. — Теперь ты в безопасности. Красная кобольдка открыла здоровый глаз. Он был жёлтым — той же желтизны, что у прочих, — но шире, моложе, менее уверенным. — Б-безопасность? — Голос её был скрежетом, шёпотом, судорогой. Слова выходили короткими толчками, каждое отделено прищёлкиваньем языка. — Безопасность... не настоящая. Безопасность — это... сказка. Для вылупков. — Здесь она настоящая. — Глоаминг протянул руку — медленно, осторожно. — Моё имя Глоаминг. Это Корроу. А это Деххеж. Взгляд кобольдки перемещался с лица на лицо. Её морда подёргивалась. Хвост чуть раскрутился, затем свернулся снова. — Мурта, — сказала она. — Имя — Мурта. Ммммурта. Да. — Привет, Мурта. — Ты... ты остановил их. Чёрночешуйных. Зачем? — Её голос взлетал, затем падал, затем взлетал снова — малая, беспорядочная вещь. — Никто их не останавливает. Никто. Их много. Нас мало. Красночешуйные — это... это... — Она боролась за слово. — ...прокляты. — Ты не проклята. — Сожгла их тюфяк, — сказала Мурта. Её коготки дрогнули. — Не хотела. Малый огонь. Очень малый. Потом... не малый. Огонь... голодный. Огонь всегда голодный. Глоаминг вспомнил слова Корроу — редкий, ценный — и понял. Огненная магия. Неуправляемая. — Ты можешь стоять? Мурта попыталась. Её руки тряслись. Ноги подкосились. Она была мельче прочих кобольдов — едва две трети метра, её красная чешуя потускнела от пыли и старых шрамов. — Не могу, — сказала она. — Ноги... устали. Очень устали. Чёрночешуйные хороши в пинании. Очень хороши. — Я могу понести её, — сказал Деххеж. — В тебе только что была дюжина дырок от шипов. — Гномы исцеляются быстро. — Деххеж нагнулся и поднял Мурту, точно она ничего не весила. Кобольдка вздрогнула, затем обмякла, её малые когтистые лапки вцепились ему в плечи. — Гном, — сказала она, её морда подёргивалась. — Гном... тёплый. Да. Тёплый и... и... твёрдый. Как камень. Но тёплый камень. — Меня называли и хуже. Деххеж понёс её к центру каменного круга, туда, где лунный свет падал ярче всего. Глоаминг и Корроу последовали.

Мегалиты размыкались в широкий круг — сердце Храма. Здесь луна была не просто видна. Она присутствовала. Её свет падал совершенным серебряным столпом, озаряя плоский каменный алтарь, иссечённый серпом за серпом за серпом. Воздух был холоден и недвижен, и единственным звуком было тихое гудение... чего-то. Магии? Молитвы? Три жрицы стояли на коленях вокруг алтаря, их тела выкрашены белым, их глаза закрыты. Они не подняли взглядов, когда Деххеж приблизился. — Милость луны, — негромко произнёс Деххеж. — У нас дитя в нужде. Одна из жриц открыла глаза. Они были бледно-серыми — бледными, как луна — и, казалось, глядели сквозь Глоаминга, а не на них. — Положите её на камень, — сказала она. Деххеж уложил Мурту на алтарь. Кобольдка захныкала — малый, испуганный звук, — но не стала бороться. Жрица возложила руки на грудь Мурты. Две другие жрицы возложили руки ей на плечи. Вместе они начали шептать — не на языке, который Глоаминг слышал когда-либо, но на чём-то более древнем. На чём-то, что звучало, как ветер в листве, как вода о камень, как сама луна, когда она дышит. Белая краска на их телах начала светиться. Мурта охнула. Её спина выгнулась. Её когти скребли камень — А затем, медленно, раны на её руках начали закрываться. Не заживать — закрываться. Словно само время обращали вспять. Разорванная чешуя разгладилась. Синяки угасли. Заплывший глаз открылся, моргнул и сфокусировался. Жрицы перестали шептать. Мурта села. Она посмотрела на свои руки. Свои лапы. Свой хвост. — Не болит, — сказала она. Голос её был всё ещё дёрганым, всё ещё шипящим — но крепче теперь. — Совсем не болит. Как? Как это... это... — Луна исцеляет, — сказала жрица. — Не только плоть. Дух тоже. Ты была обожжена, малая. Не огнём. Жестокостью. — Она посмотрела на Глоаминга. — Храни её в безопасности. Или луна узнает. Она закрыла глаза. Прочие жрицы сделали то же. Свечение угасло. Деххеж поднял Мурту с алтаря. — Идём, — сказал он. — Нам многое нужно обсудить. А тебе, — он глянул на кобольдку, — нужно поесть. Хвост Мурты дрогнул. — Поесть, — сказала она. — Да. Еда — это... это... хорошо. Очень хорошо. Еда... не огонь. Еда лучше огня. Иногда. Корроу поднял бровь. — Теперь она будет благодарна, — пробормотал он Глоамингу. — Благодарные создания — полезные создания. Глоаминг не ответил. Они думали о голосе Мурты — «огонь голодный» — и о предупреждении жрицы. — Она остаётся с нами, — сказали они. — Разве? — Да. — Она не может сражаться. Не может охотиться. Не может нести припасы. — Она может научиться. Корроу помолчал. Затем пожал плечами. — Твой уговор, — сказал он. — Твоя обуза. Они пошли прочь от молитвенных угодий, и хвост красной кобольдки мягко покачивался с каждым шагом Деххежа.

Первая половина этого романа построена как Bildungsroman, то есть роман-воспитания, главного героя Уильяма Майклса. У него сложная ситуация в семье, но я постараюсь в нее не углубляться. То что мне понравилось в этой части это то что структура повествования становится сложнее вместе со взрослением Уильяма. Роман начинается как рождественская сказка про мальчика, который очень сильно верил в Деда Мороза Cанта Клауса. Когда ему сказали в детском саду, что никакого Деда Мороза нет он убегает оттуда и, внезапно, встречает настоящего Деда Мороза. Но Дед Мороз просит Билли никому не рассказывать об их встрече. Билли выполняет уговор. И выясняется что Санта Клаус на самом деле был языческим богом Меркурием. И Меркурий просит Били украсть «отравленную палку», раздвоенную палку с прикрепленным мумифицированным муравьем как на обложке, у его сводного брата Неда. Меркурий объясняет Билли, что «отравленная палка» — это на самом деле Кадуцей и с его помощью можно накладывать заклинания, воздействующие на здоровье людей. Нужно только сочинить и произнести правильное стихотворение. Воздействовать не обязательно напрямую через Кадуцей, можно заряжать энергией Кадуцея другие предметы. Вначале Билли пытается наказать хулиганов из другой школы, превратив их в олигофренов. Но из-за трагических обстоятельств заклинание случайно попадает в Неда. И из умного мальчика он становится олигофренов. Дальше происходит еще ряд приключений с кадуцеем, веселых и не очень. Заканчивается все тем, что в 1976-м году хулиганы избивают Билли в результате чего он теряет свои передние зубы, а отец пока везет его в больницу попадает в аварию и умирает.

Далее мы переносимся 1980. Вундкинд Уильям уже ходит в старшую школу и живет в семье своей биологической матери Сондра, которая жената на докторе Бене Винкельмайере, который работает на табачное лобби. Бог Меркурий напоминает Уильяму о себе во сне. И Уильям разбавляет вечера занятые программирование на языке Basic не компьютере Apple 2 новыми опытами с кадуцеем. Например, он наделяет вредную учительку синдромом Доминика Туретта. Но главное, он использует кадуцей, чтобы благословить свою семью хорошим здоровьем. После этого у Сондры и Бена появляется ребенок. Но проблема в том, что ребенок рожается с редкой генетической болезнью. Обычно младенцы с этим заболеванием умирает за несколько дней после родов. Но из-за благословления Уильяма этот младенец все не умирает, и не умирает. В итоге Сондра пытается придушить этого особого ребенка подушкой. А потом убивает себя убойной дозой снотворного. И в итого Сондра умирает, а ребенок выживает. Но тогда уже Бен идет и душит этого ребенка. Нянька стучит на Бена. И его сажают в тюрьму. А Уильям к счастью отправляется не в детдом, а со своим компьютером Apple 2 переезжает к вдове своего погибшего отца. Но это еше не все. Оказывает, что Уильям уже в 13 лет трахал свою сводную сестру Джуди. И она теперь от него беременна. И с вероятностью 25% у этого ребенка тоже будет страшное наследственное заболевание. И как убежденная католичка и выебистая тупая пизда Джуди отказыватся делать аборт. Спойлер: ребенок рождается здоровым. И что самое удивительное он оказывается реинкарнацией отца Уильяма, который перед этим пытается предупредить Уильяма, являясь ему в форме призрака-компьютерной программы, и просит того уничтожить Кадуцей.

Дальше мы переносимся в 1999 год. В мире свирепствует эпидемия передающегося воздушно-капельным путем СПИДа с супер рандомными вектором заражения. Назовём его ССППИДом (Синдром Случайно Передающегося Преобретенного ИмунноДефицита). Всех больных или заподозренных в контактах отправляют в специальные концентрационные корантинные лагеря. Уильям руководит корпорацией, которая управляет этими лагерями, а также ищет лекарство от ССППИДа. А Джуди стала монашкой-лесбиянкой. Ее с Уильямом сын, которого изначально звали Джон, вырос реднеком во Флориде. После того как у него начинаются проблемы с законом Уильям усыновляет Джона. Но Джон уже не Джон, он вступает в нео-протестанский культ брата Орсона, и берет себе новое имя «Джадж», то есть судья. Брат Орсон интересен тем, что это не человек, а что-то вроде LLM, которая общается индивидуально с каждым верующим. Но в отличие от современных LLM, которые учат своих пользователей только хорошему, Брат Орсон учит своих последователей религиозному фундаментализму, антиваксерству и расизму. Джадж одержим общением с братом Орсоном. Но в какой-то момент Брат Орсон предлагает Джаджу проверить свою веру и продолжить общаться с ним, когда компьютер выключен из розетки. И Джадж продолжает общаться с Братом Орсоном, и читатель понимает, что это та же сущность, что и Меркурий Уильяма. Меркурий/Брат Орсон сообщает Джаджу, что чтобы узнать секреты его отца ему нужно пройти компьютерную игру «Вайомия», которую написал Уильям. Джадж убивает всех, кто мешает ему играть в магическую игру, включая свою мать Джуди (спойлер: но на самом деле, именно она выживает). Тем временем читатель узнает, что Уильям сам создал ССППИД в своей магической биолаборатории. Он говорит, что он сделал это чтобы уменьшить население Земли и спасти экологию. Хотя в конце мы узнаем, что он сделал это ради власти. Сразу после этого на Уильяма происходит неудачное покушение, в результате которого он попадает в свой собственный медицинский концлагерь. Там ему снится сон, в котором Меркурий от него отказывается. И после этого заклинания Уильяма начинают терять силу. Уильям не просто оказывается в концлагере, но еще и страдает от аппендицита. В итоге через ряд корупционных схем ему удается попасть к врачу, совершенно не квалифицированному, но все же вырезающему ему аппендицит. А потом его вывозят из концлагеря к Джаджу, который платит за услуги кэшэм из сейфа Уильяма. Он относит Уильяма на кровать, но у Уильяма рвутся швы и вываливаются кишки. Уильям говорит Джажджу, где он спрятал Кадуцей. Но Джадж не отдает кадуцей Уильяма, а вместо этого присваивает его себе, и использует его силу, чтобы парализовать Уильяма и заставить его говорить правду. Но из-за этой ситуации в себя приходит Нэд, который 27 лет был овощем. Он видит Кадуцей и поджигает дом, чтобы сжечь Кадуцей. Но Нед не справляется с новым электронным замком и сжегает себя вместе с Джаджем и Уильямом, а также своей бабушкой.

В эпилоге мы узнаем, что Джуди выжила. И получила опеку над одним из маленьких сыновей Уильяма. Но доктор показывает ей потерянное письмо, в котором Отец Уильяма писал, что у них в семье по мужской линии с вероятности 50% передается редкая форма шизофрении. И Джуди вместе с доктором приходит к выводу, что агрессивное поведение было следствием этой болезни. Но ребенок Уильяма над которым Джуди получила опеку, тоже может страдать этой болезнью. Нам намекают, что общение Уильяма могло быть также следствием наличия этого Гена. И что ребенок Уильяма тоже будет обладать Кадуцеем и общаться с Меркурием.

В целом этот пересказ не передает всей глубины насыщенности этого романа. В первой части романа почти каждый персонаж и каждая сцена, даже не упомянутые в этом пересказе достойны отдельного разбора и эссе. Первая часть романа по сути рассказывает о жизни католической семьи. И главы сосредоточены вокруг праздников: рождества, Хэллоуину, дню рождения. А также ряд бытовых и магических событий, по большей части бытовых, которые постепенно ведут к трагедии. Мне кажется такая структура романа очень стильная. Также мы видим как параллельно с жизнью персонажей разворачиваются исторические события. При этом как я писал выше сюжет фокусируется на Уильями и нарратив и язык романа постепенно усложняется вместе с его взрослением. И читатель часто наблюдает его внутренний мир через фантазии и сноведения. Вторая фантастическая часть романа тоже заслуживает внимание. Но как мне кажется по другой причине. А как раз именно в сфере развития персонажей и психологии она не дотягивает до первой. Возможно дело в том что она куда меньше фокусируется на Уильяме и, кажется, в ней нарушается связанный с праздниками ритм первой части. Она интересна своими концептуальными идеями актуальными для современности вроде медицинского авторитаризма и культа LLM. По своему вторая часть романа тоже стильная. Но это стиль кибер-панка (high teck, low life). Но все же вторая фантастическая часть романа не достигает высокой планки, поставленнной первой. Кажется, что ей в целом не хватает фокуса. Не все сюжетные линии на мой взгляд получают полное развитие, например сюжетная линия отца Неда, или то что Джадж является реинкарнацией отца Уильяма.

Если вспоминать роман «Бизнесмен», то я критиковал его за не полностью реализованную хоррор-составляющую и слабый world-building. Что же касается этого романа, то тут Диш достиг полного совершенства в жанре хоррор, потому что он вернулся к корням хоррора, а именно к классической трагедии. Диш уже работал с этим направлением в своем романе «Геноциды». Главные ужасы это не зубастые монстры, выскакивающие из темноты, а семейные трагедии вроде смерти близких или больные дети. И это отлично раскрывается в этом романе. Что же касается ворлд-билдинга он остается намерено нечетким, хотя тут и намного меньше явного Китча по сравнением с «Бизнесменом». По сути мы так и не узнаем истинную природу Меркурия и Кадуцея. Нет никакой информации, происходят ли такие мистические встречи и другими людьми. В конце этого романа нам намекают на материалистическое объяснение, что вся эта ситуация может связана с определенным геном. Но это не объясняет магическую силу Кадуцея. Религиозный же читатель вполне может найти в романе указания на то, что Меркурий является Дьяволом. Такжу тут можно найти пересечения и с другими романами Диша. Например, кажется что семья в романе чатсично трансплантирована из романа «334».

Основной темой романа можно назвать тему веры. Силы Кадуцея являются метафорой на популярную в Америке тему «faith healing». Эти силы все время проистекают из веры. В начале из веры в Деда Мороза, потом из веры в языческого бога Меркурия. Этой, как-бы детской наивной вере (правила использования Кадуцея похожи на что-то, что может придумать только ребенок), все в время в параллель ставится вера взрослых в политиков. Действия первой главы разворачиваются параллельно с Уотергейтом. И десткая вера в Деда Мороза сравнивается с верой американцев в невиновность президента Никсона. А финальные главы исторической части романа происходят параллельно с избирательной компанией Рейгана. И многие второстепенные сюжетные линии предвещают взрыв теле-евангелизма в Америке Рейгана, логичной вехой развития которого по мнению Диша должна стать появления брата Орсона, полностью персонализированного личного евангелисты. Это все не говоря о том, что вера Джажджа в брата Орсона постепенно ведет его к тому же Кадуцею и Меркурию.

Встречи персонажей с Меркурием происходят в лиминальных пространствах. В исторической части романа это детские фантазии и сны. Но в будущем в эту категорию попадают и компьютерные игры. Это относится к странным идеям из эпохи 80-х и 90-х, когда новые мультимедийные возможности компьютеров в умах творческих людей связывались с мистическим опытом вроде астральных путешествий. Тут Уильям в своей компьютерной игре может не только общаться с Меркурием, но и хранить там часть силы Кадуцея. Мне очень понравилось как Диш описывает копьютерную игру «Вайомия». Это какая-то смесь текстового квеста и игры Dark Souls:«Теперь, спустя сорок восемь часов после того, как он взломал программу (он нашел диск в заблокированном файле с резервными копиями в верхнем ящике стола Уильяма), грань между игровым временем и реальным временем настолько размылась, что ему пришлось установить внутренний таймер ноутбука так, чтобы он срабатывал с интервалом в четыре часа, чтобы не забывать ходить в ванную и на кухню, чтобы разогреть пиццу или банку супа. Он также несколько раз долго дремал на диване в кабинете отца, но каждый раз оставлял игру на экране из страха, что команда сохранения может быть заминирована, и ему придется начинать все сначала при следующем запуске диска. Вайомия была страшным местом, страной, где кладбищ было больше, чем городов, и даже эти города были в основном заброшены или населены демонами, ведьмами и другими приспешниками зла. Большую часть работы выполняли мертвецы, хотя по одному их виду и не скажешь, что они мертвы. Для этого нужны были особые очки, доступные только здесь, в Висячих садах. (Он узнал об этом от говорящего ворона по имени Кам, который сказал ему, что, получив Очки Истинного Видения, Джадж поймет тайный смысл всего, что его окружает, а вокруг него была душа Уильяма Майклса, зачарованная в пейзаж.) Исследование смоделированных окрестностей Вайомии было лучше, чем чтение дневника отца; это было похоже на прогулку внутри его снов. Но чтобы понять смысл этих снов, ему нужны были очки. И вот, за углом от ратуши, на улице сомнительных лавок, находился кабинет окулиста, над дверью которого висели огромные очки в качестве вывески. На двери висела латунная табличка с именем окулиста, доктор Нейдиста. Джадж постучал. Дверь распахнулась. Он вошел. — Здравствуйте, — сказал доктор Нейдиста. — Чем могу помочь? Это был невысокий лысый старик с кожей цвета белого леденцового воска и губами красными, как клубничное варенье. — «ASK FOR SPECRACLES OF TRUE VISION», — напечатал Джадж. — Вам нужны очки в проволочной или пластиковой оправе? Сколько они стоят? — спросил он, указывая мышкой на пару очков, выставленных на отрубленной голове на прилавке. Когда окулист повернулся, чтобы посмотреть, на какие очки он указал, Джадж достал из сумки, которую носил с собой по всей Вайомии, опасную бритву. Она была наполнена целым арсеналом медицинских принадлежностей, которые он раздобыл, играя в игру: ножи, скальпели, щипцы, пинцеты, веревка, клей, паяльные лампы, антибиотики и плацебо. — KILL DR. NEUDISTA, — напечатал он. ». Интересно, что, раздабыв Очки Истиного Зрения в компьютерной игре, Джадж получает возможность использовать их и в реальной жизни. Это дает ему как-бы мистическое зрение.

Также в романе есть слой для довольно трансгрессивной интерпретации. Когда Уильям, еще будучи маленьким мальчиком, встречается Меркурием, то Меркурий требует от него тереть и покланяться его жезлу. Что может вызывать фалические и сексуальные ассоциации. Когда Уильяму исполняется 13 лет, то ему снится сон, в котором Меркурий учит его препарировать труп. И во время вскрытия у трупа встает член и начинает обильно эякулировать. Это сцена действительно достойная пера Уильяма Берроуза. Все эти сцены ведут меня к интерпретации, что в отношениях Уильяма и Меркурия есть что-то сексуальное. Возможно это намекает на то что Билли в детстве мог подвергаться сексуальным домогательствам возможно со стороны католических священников. Но этой теме будет посвящён следующей роман Диша.

В прошлом математическом посте мы обсуждали общие понятия Гомологической Алгебры. Теперь я сосредоточился на на производных функторах и смежных понятиях. Как я писал раньше к гомологической алгебре есть три основных подхода. Изначальный подход Эйленберга-Маклейна (судя по всему он основан на использовании cимплициальных объектов), подход Гротендика «Тохоку», основанный на инъективных/проективных резольвентах. И наконец-то последний метод из диссертации Вердье созданный Вердье и Гротендиком, и использующий производные категории. Последний метод можно назвать самым продвинутым. И я до опять отмечу книгу Гельфанда и Манина «Методы Гомологической Алгебры» лучшей книгой по данной теме. Тем более она в сжатой форме покрывает все темы, которые меня интересовали. Но у нее есть и определенные недостатки. Например, читая ее я часто не мог почувствовать осязаемо, изучаемые там объекты. И я не сказал бы, что все доказательства там разбираются очень понятно. В моменты такой потери почвы под ногами, я брал Вейбеля, написанного в стиле «Тохоку». Там действительно много примеров и все написано очень подробно. Но он для меня даже слишком объемный. И у меня к сожалению не было сил и времени его целиком штудировать. Потому я разбирал там только отдельные главы. Еще один учебник, которые я хотел бы упоминать, это «Cердце Когомологии» японского математика Като Гoро. Он тоже написан с точки зрения производных категорий. Но я хотел скорее его поругать за ложную рекламу. Дело в том, что он преподносится как что-то очень доступное и дружелюбное для новичком. Но на практике это еще более сжатый учебник чем Гельфанд-Манин, практически технический мануал с доказательствами основных теорем. Может кому-то такое понравится. И я слышал, что японская версия этого учебника сильно отличается от англоязычных, и что вот она то действительно дружелюбная и хорошая. Также если искать информацию конкретно по «Производным категориям»p; то можно найти учебник израильского математика Амнона Йекутели с таким названием. Мне он показался крайне техническим и дотошным. Причем выстраивающим всю теорию с самых оснований. Что с одной стороны можно оценить как достоинство. Но для меня это все же перебор. В общем я не могу сказать, что я нашел идеальный учебник даже для себя. Поэтому другим я бы рекомендовал выбирать учебник в соответствии с их личным стилем обучения.

В чем идея производных функторов? Функционально идея в том, что можно взять хорошие, в смылсе точные слева или справа, функторы между абелевыми категориями и расширить их до функторов между цепными комплексами на этих категориях. С другой стороны об этой операции можно думать как об устраниния дефекта неточности с одной стороны путем перехода к категории более больших объектов, а именно цепных комплексов. Причем этот производный функтор можно представлять как функтор из категории коротких точных последовательностей на первой категории в категорию длинных точных последовательностей на второй определенным естественным образом. Также этот новый производный функтор должен быть универсальным среди всех обладающих этим свойством. Что можно понимать так, что этот функтор определяется своим значением на нулевом уровне комплекса. Откуда берутся эти производные функторы? В подходе «Тохоку» обычно берутся проективные (инъективные) резольвенты объкетов, к которым он применяется, и его энные компоненты равны энным гомологиям (когомологиям) соответствующих резольвент, и так получаются правые (левые) производные функторы. Вообще в этой конструкции нет ничего геометрического или топологического. Про резольвенты можно думать как про абстракции решения очень сложной системы уравнений в элементарной алгебре, когда вначале берутся отношения между переменными, собственно система уравнений, потом берутся отношения между уравнениями, потом отношения между отношениями между уравнениями и так далее. Может для тех кто много решал сложные уравнения такие конструкции кажутся естественным. Но не для меня. Можно показать, что если в категории достаточно много проективные (инъективных) объектов, то такие резольвенты всегда существуют. Среди Модулей над кольцом проективные модули всегда будут плоскими, но не все плоские модули будут проективные. Можно думать о плоских модулях них как о модулях обладающих базисом в некотором своем расширение. Но это расширение не должно быть «слишком большим» По теореме Серра-Свана векторные поля на многообразии будут проективным модулем над гладкими функциями. Но в то же время функции зануляющиеся в окрестности какой-то точки не будут. Про инъективные модули можно думать как про модули с абсолютной делимостью. Например, рациональные и действительные числа будут инъективными над целыми, а сами целые над собой не будут. Самые известные примеры производных функторов это Тор и Экст.

Но интересность того подхода, который развивает Гельфанд-Манин заключается в двух идеях. Во первых, значения производных функторов зависят от выбранных резольвент, которые не единственны. Но можно доказать, что у любой такой конструкции будут изоморфные (ко)гомологии и между ними будет существовать квази-изоморфизм. Поэтому имеет смысл говорить не о дельта-функторах, а о функторах между классами эквивалентности цепных комплексов. Категория таких классов эквивалентности и называется производной категорией. Эта новая эквивалентность слабея гомотопической эквивалентности между комлексами. Производные категории можно строить путем «локализации» по квази-изоморфизмам, что похоэе на локализацию колец. Это интуитивно ясная конструкция, но не очень корректна технически. Поэтому Гельфанд-Манин описывает еще одну конструкцию, в котором морфизмы, заменяются на специальные пары морфизмов или крыши. Она очень не интуитивная, но не вызывает вопрос с точки зрения оснований математики. Из теории производных категорий теория производных функторов выводится довольно играючи, хотя она и ощущается как нечто эфемерное. Но другое важно замечание из Манина-Гальфанда заключается в том, что класс объектов, который можно использовать для построения резольвент у каждого точного функтора может больше чем класс проективных (инъективных) объектов. Такие классы Гельфанд-Манин называет адаптированными. Подобный расширенный взгляд и адаптированные классы становится не заменим при обсуждении производных функторов пучков. Например, при работе с функтором глобальных сечений можно использовать подвижные (flabby) пучки. Подвижными называются такие пучки на топологических пространствах, ограничения которых всегда являются сюръекциями. Пучков непрерывных функций в общем случае не подвижный, но подмножествах пространства могут быть определены стремящаяся к бесконечности функции, которые нельзя расширить на все пространство. А каноническим примером подвижного пучка является пучок-небоскреб. И используя пучки-небоскребы можно построить подвижную резольвенту любого пучка. Правый производный функтор от функтора глобальных сечений называется когомологиями пучка. И кажется, что именно эту конструкцию Гротендик называл «гомологической теорией». И в общем случае «гомологическая теория» э тоже самое что и производный функтор.

В целом мне очень понравилось, что Гельфанд-Манин не остановился тут и в значительной степени удовлетворил мое любопытство касательно гомологической алгебры пучков. Этот учебник не останавливается на когомологиях пучков и пучках-небоскребах. Этот учебник показывает что также плоские пучки являются адаптированными к тензорному произведению с фиксированным пучком-модулем. А плоским является пучок, ростки которого являются плоскими в обычном смысле, и определить их не так сложно. Это позволяет определить функторы Тор для пучков. С помошью тензорного произведения можно определить функтор прообраза для любого непрерывного отображения. И поэтому левый производный функтор прообраза выражается через Тор. Для хороших пространств (локльно компатных и первых счетных) можно определить функтор глобальных сечений с компактным носителем. Пучки адаптированные к этому функтору называется мягкими. Любой подвижный пучок мягкий но обратное неверно. Есть очевидная конструкция позволяющая строить мягкие разложения произвольных пучков. Поэтому мы можем определить когомологии с компактным носителем пучка. Если у всех пучков на каком-то хорошем пространсве когомологии с компактным носителем у любого пучка всегда зануляются для какого-то эн, то можно сказать что компактная когомологическая размерность этого пространства не больше эн. Хорошее пространство с конечной компактной размерностью будем называть квази-многообразием. В этом контексте существует функтор прямого отображения с компактным носителем. Причем глобальные сечения с компактным носителем это тоже прямое отображение с компактным носителем, а именно в точку. В общем случае у отображения с компактным носителем нет сопряженного справа. Но он всегда есть у его производного функтора прямого отображения с компактными носителями если наше пространство квазимногообразие. Этот функтор называется обратным отображением с компактными носителями. Если применить обратное отображению в точку с компактными носителями к базовому кольцу, понимаемому как компклекс с одним ненулевым членом, то получится объект в производной категории известный как дуализирующий комплекс. Дуалищирующий комплекс позволяет определить вариант двойственности Пуанкаре для пучков и их производной категории. Эта двойственность также известна как двойственность Вердье. Причем, если наше пространство настоящее топологическое многообразие с краем, причем окальцованное, то можно определить дуализирующий пучок как двойственный к последней ненулевой когмологии с компактными носителями соответствующего кольца. В этом случае единственный ненулевой элемент дуализирующего комплекса будет дуализирующим пучком. Дальше, если многообразие гладкое, то дуализирующий пучок будет устроен как пучок ориентаций на нем, то есть внешняя степень «дифференциальных форм» на нем равная размерности пространства. Если пространство ориентируема то эта конструкция будет одномерным пространством натянутым на «детерминант». Если подставить дуализирующий пучок в формулу формулу двойственности Пуанкаре, ты мы можем найти особый элемент в двойственном пространстве, соответствующий единице. В случае гладкого ориентируемого многообразия с краем это будет интеграл Стокса! Напоминаю, что в конце прошлого нырка в алгебраическую геометрию, мы тоже обнаружили подобие интеграла Стокса для дериваций из алгебры в модуль. Интересно увидем ли мы этот алгебраический «интеграл Стоткса» если применим похожую конструкцию с производными функторами к достаточно хорошему алгебраическому многообразию и этальной когомологии? Но во всяком случае на достатоточно большом классе квазимногообразий мы можем применять производный интеграл Стокса в производной категории.

Одна из тем о которой я не буду много рассказывать это спектральные последовательности. Основная идея спектральных последовательностей заключается в том, чтобы заменить один сложный условно одномерный комплекс на простую условно трехмерную конструкцию, где стрелки на каждом этаже представляют собой «ход конем» соответствующей длины. Это довольно полезная конструкция в изложенном применение гомологической алгебры к пучкам мне пригодилась «Cпектральная последовательность Гротендика», которая позволяет считать производный функтор композиции. Но в математике существует и много других полезных спектральных последовательностей. Я не буду писать об этом, потому что о них довольно сложно писать текстом без опоры на коммутативные диаграммы. И в целом это тема довольно техническая связанная напрямую с вычислением сложных (ко)гомологий. А это все же немного вне моих интересов. Но для тех кому интересны спектральные последовательности есть отдельная книга МакКлири « A User's guide to Spectral Sequence».

Интересный вопрос, что происходит с гомологической алгебры если перейти от пучков на многообразии к пучкам н произвольных топосах Гротендика или даже элементарных топосах. Для каждой такой категории мы вполне можем определить внутренние кольца и абелевы группы. И это приведет к появлению абелевых категорий. И тогда вполне законным становится вопрос, что происходит с подвижными, плоскими и мягкими пучками в этом контексте? Можем ли мы использовать точки, понимаемые как геометрические морфизмы с топосом множеств для решения задач гомологической алгебры также как мы использовали ростки?

В учебнике Гельфанда-Манина есть еще одна довольно необычная глава про триангулированные категории и гомотопическую алгебру. Но напрямую туда я переходить не буду, потому что эта тема тоже не в фокусе моих интересов. Вместо этого я постараюсь перейти к окольцованным пространствам и этальной когомологии. Но вначале я расскажу вам про проективные алгебраические многообразия и начала теории пересечений.

И умерла она на могиле дочери и из-за этого ее дочь появилась у себя и Гландьер дома, в качестве призрака, и она теперь якобы вынуждена преследовать его, пока тот не сознается в ее убийстве. Но внезапный поворот сюжета! Джойслин оказывается беременна своим абортированным ребенком от Роберта, но уже в качестве призрака. И этот призрак абортированного ребенка тоже настроен на месть. А теща Джо Анна Анкер попадает в высший мир. Она как консервативная набожная католичка. Но этим раем, внезапно, заведует еврействующая артистка Ада Менкен, прославившаяся ролью голого казака в спектакле «Мазепа». Джо Анн говорит ей, что хочет помочь своей дочери. И Ада Менкен отправляет ее на землю с волшебным кольцом, которое должно помочь ей. Это кольцо позволяет призракам взаимодействовать с материальными предметами. И Джо Анн спускается в наш мир, но в образе статуи Девы Марии половинного размера. В таком виде она встречает свою дочь. Но ей нужно вовремя вернуться в высшей мир, чтобы окончательно не превратиться в статую. Но вернуться назад можно по эскалатору в торговом центре. По дороге туда они встречают поэта Джона Берримана, cбросившегося с моста в Миннеаполисе. Ада Менкен не пускает его в высшей мир, пока он признает, что ее поэзия не хуже его.

Тем временем из Лас-Вегаса на похороны приезжает отвернутый сын-гей Джо Анн, Бинг, профессиональный ведущий бинго. Он проводит спиритический сеанс с использованием игры Скрэбл, и узнает всю правду про убийство. Но вскоре после этого Джойслин рожает демонического ребенка в мире призрака призрака. Демон может вселяться в животных и детей. Вначале он вселяется в соседского Скотт-терьера по кличке Сахарок. И в этом обличие они он убивает свою хозяйку и отправляет Бинга в реанимацию. Он также атакует прихватки на магнитах. Эти прихватки действуют как призрачные оковы Джойслин. И повредив их Джойслин теряет форму призрака и попадает в иву. Она становится дриадой. Но в форме ивы ей на все пофиг. Тем временем демонический ребенок вселяется в соседского мальчика. В этой форме он пытается убить Бинга, но в результате убивает одного случайного пациента, священника, психотерапевта Роберта и всю cемью того самого мальчика. Из-за убийства психотерапевта Роберта задерживает полиция. Тем более Джон Берриман донимает его более серьезно, а не как жена, которая была очень никчемным призраком. И он сознается в убийстве жены. Но демонический ребенок заключает с ним договор, что тот вытащит его из тюрьмы, но за это он отправится с ним в ад. И именно для этого он убивает семью мальчика и сжигает его самого, чтобы привлечь полицию к «подростку-убийце». Но потом Роберт пытается кремировать Джойслин, и он падает к ней в гроб, в то время как тот едет в печь. И так символически он отправляется в ад.

Но мораль и один из месседжей этого произведения в том что Ада нет. И вот что происходит с персонажами. Джо Анн занимает роль Ады Менкен как привратницы высшего мира. Бинг наследует недвижимости как Джо Анн, так и Грандье. В одним доме он живет сам, а в другом открывает шелтер для бездомных квир-подростков. Самого Грандье приговаривают быть призраком в туалете у Бинга, никакого ада. А Ада Маникен и Джон Бэрриман отправились жить в высшей мир. А самая интересная судьба сложилась у Джойслин. Она вначале была дриадой, потом ее реинкарнировали в качества воина из африканского племени Масаи. Но ей не удалось прожить жизнь война. Потому что когда зиготе было 2 месяца ее абортировали.

Теперь давайте вернемся к анализу. Если читать этот роман как хоррор, то сцены с ребенком-демоном могут оказаться действительно для ко-то действительно ужасающим. Хотя они меня и не напугали. И Диш действительно умеет писать как эстетствующий садист. С другой стороны особенность романа в том, что почти все убитые персонажи, возвращаются как души в высшем мире. И это очень меняет впечатление от смерти персонажей. Кроме того все эти ужасы в романе чередуются с совершенно слапстиковой комедией. Поэтому это часто воспринимается уже не как хоррора. Вот например как призрак Берримана достает Грандье:«Даже возясь с пряжкой ремня, он понимал всю безумность происходящего — среди всех этих ужасов он испытывал сильнейшую панику при мысли о том, что вот-вот обделается. Однако реальность его собственного физического существования была якорем для его рассудка. Даже когда его сфинктер судорожно сокращался от страха, он чувствовал своего рода благодарность за его прочность и реальность. Он спустил штаны и испачканные трусы до колен и, разбрызгивая жидкие экскременты, рухнул на унитаз. Ощущение облегчения заставило его заплакать — но лишь на мгновение. Затем, всё ещё страдая от диареи, он поднялся с унитаза, крича и раздирая пальцы отрубленной руки, которая схватила его за мошонку и яички. «Теперь ты признаешься?» — крикнула отрубленная голова из гостиной.».

Можно еще сравнить это произведение с другими «Бенксианскими романами», особенно с теми, кто активно эксплуатирует элементы хоррора. В первую очередь в этом направлении мне приходит ролевая игра «Wraith: The Oblivion», хотя это и ролевая игра, но и не роман. Но по традиции хороших ролевых книг правил там во вступление приводится список рекомендованной литературы:

1. T. M. Wright: A Manhattan Ghost Story
2. Poppy Z. Brite: Drawing Blood
3. Peter Straub: Ghost Story
4. M. R. James: Ghost Stories of the Antiquairy
5. Shirley Jackson: The Haunting of the Hill House
6. Joe Hill: Heart-Shaped Box
7. Thronton Wilder: Our Town
8. Stephan King: The Shining
9. Henry James: The Turn of the Screw

Другим произведениям на которое мне напомнило эта книга — это «Твин Пикс». Причем, даже не первый, а третий сезон. В этом сериале агент Купер по сути ищет и пытается спасти дух уже мертвой Лоры Палмер. И также в этой книге герои пытаются спасти Джойслин. Также состояние Джойслин перед смертью, когда она выигрывала на слот-машинах в Лас-Вегасе, напоминает аналогичную сцену с агентом Купером из третьего сезона Твин Пикса. Диш объясняет это везение на автоматах тем, что Джойслин была святой. И я думаю тот же ключ можно использовать и для анализа Твин Пикса.

И в конце я предложил бы обсудить католические образы в этом романе. Мне кажется, то что Джо Анн вначале предстает в образе Девы Марии, а потом становится фактически привратницей высшего мира не случайно. Потому что среди католиков существует поверие, что грешники, если они не готовы быть судимы святым Петром, могут обратиться к богородице, и она из жалости может все равно взять их в град божий. Мне кажется, что Джо Анн фактически берет на себя именно эту роль. Именно она принимает Бэрримана, самоубийцу, в «рай», а не Ада Мэнкен. Причем, это поверие не является частью католической доктрины, но широко распространенно в народе. Мне кажется в этом романе и в серии «Мистическая Минесота» вообще Диш противопоставляет догматической церковной вере веру народную. Мне кажется, что это для него важная тема в 80-е. И он явно находится на стороне последний. Ту же альтернативную веру олицетворяет Бинг, верующий католик-гей, который практикует спиритические сеансы-гадания с помощью настольных игр. Но главный поворот, заключается в том, что этим гаданиям его научил священник-гей в Лас-Вегасе. А с возмущением его образ жизни воспринимает только провинциальный поп из Миннесоты. И эта намекает нам что подобная мистическая изнанка кроме народных верований глубоко укоренена в самой Церкви. Другой горячей для католиков темой, котороя поднимается в романе становится тема абортов. С одной стороны аборт приводит к появлению ребенка-демона. В то же время для Джойслин в форме зиготы аборт становится освобождением. Диш не дает однозначных ответов. Но он придает нашему воображению усорение.

Открывающая композиция «The Seventh Seal» — это прямой пересказ одноименного фильма Ингмара Бергмана в форме баллады. Поскольку эта длинная песня, по сути, рассказывает хорошо известную историю, я не буду приводить ее текст текст. Скажу лишь, что музыка этого шедевра сочетает в себе трубу и готический средневековые песнопения на бэк-вокале, напоминающий звук настоящих соборов. Это больше похоже на записи Death in June, чем на поп-песню Скотта Уокера. И этот трек сразу же привлекает внимание слушателя.

Второй трек на этом альбоме — «On your own again». Это своего рода поп-трек с простой лирикой, поэтому тоже не буду приводить. В некотором смысле это настоящее вступление к эьому альбому, в то время как «Seventh Seal» — самостоятельный шедевр, приложенный к этому альбому как бонус. В качестве вступления этот короткий трек быстро передает две новые идеи альбома. Первая — это музыкальное использование ритма. Вторая идея — преодоление предполагаемого разрыва, ухода или другой личной трагедии. Это логичный следующий шаг после мрачной печали «Scott 3».

Трек The world's strongest man — песня действия, которой разворачивается в «свингующем Лондоне». Также, похоже, сохраняется позитивный тон «On your own again». В первом куплете герой песни заявляет о своем намерении заменить отсутствующую возлюбленную своим собственным эго. Это может быть новым смелым шагом для современного мужчины, который заменяет свою потребность и зависимость от женщины своим собственным андрогинным «я». В припеве говорится, что герой не самый сильный мужчина в мире, что противоречит названию песни. Это также может означать новую мужскую идентичность, не основанную на показной силе и достягательстве. К кому обращается Скотт? К обобщенной женской фигуре? Говорит ли он, что не может понять женский мир? Возможно, он противопоставляет ей прямую мужественность фаллических прямых башен. Но эти башни блестят «Как монетки». Это не признак величие или богатства. Наоборот, это признак дешевизны и пустой претенциозности. Или, может быть, он сравнивает здесь свои родную американскую культуру, с их небоскребами, и обычаи своего нового британского дома. Но во втором куплете персонаж ломается. И ему приходится признать, что ему все еще нужна его потерянная женская половина. Он должен признать, что в чём-то он слаб. На более глубоком уровне, женская фигура, к которой Скотт обращается, может быть музой или эманацией в духе Блейка. В этой трактовке башни это изощренные, но лишённые истинного вдохновения тексты или композиции. А упоминаемый в конце «теплый дизайн» — их противоположность. Текст песни:

[Куплет 1]
Когда утро повернулось ко мне,
Морские птицы пролетают сквозь его туманное лицо
И я вернулся сюда, чтобы занять твоё место
В моей жизни
[Припев]
Разве ты не знала, что я не самый сильный мужчина в мире?
Когда дело касается тебя и твоего мира, я теряюсь
Разве ты не видишь мои башни, они могли бы сиять, как монетка?
Верни меня снова к своему тёплому замыслу
[Куплет 2]
И снова, снова, снова
Тоскую по вещам здесь снова
И мне нужен твой смех, ты знаешь, я не могу притворяться
Больше
[Припев]
Разве ты не знала, что я не самый сильный мужчина в мире?
Когда дело касается тебя и твоего мира, я теряюсь
Разве ты не видела мои башни, они могли бы сиять, как монетка?
Верни меня снова к своему теплому замыслу.

Но следующий трек — «Amgels of Ashes». После двух предыдущих поп-рок-хитов это более спокойная и философская композиция. Что именно представляют собой ангелы пепла, я не уверен. Некоторые могут предположить, что это наркотики. Но третий куплет, кажется, содержит отсылки к идеям Фридриха Ницше или Мартина Хайдеггера. «Несокрушимая тьма» — это бездна, в которую можно заглянуть. «Emptinies empties» звучит похоже на «Das Nichts nichtet». А «no right and wrongs» может быть отсылкой к «за пределами добра и зла». Но могут быть и другие подобные философские отсылки. «Falling» в четвертом куплете также может быть отсылкой к высказыванию Ницше «падающего подтолкни». В конце песни ангелы должны делать людей сильнее. Это может быть отсылкой к общей идее достижения стадии сверхчеловека. И это резонирует с предыдущей песней. Потому что, чтобы стать сильнее, нужно признаться, что ты не самый сильный в мире. Но в конце Скотт поет о смирении и пути Франциска Ассизского. Это, кажется, полностью переворачивает весь посыл. Кроме того, это, похоже, вводит новую идею — идею силы в хрупкости, идею могущества в скорби. Именно это должно стать сердцевинной новой чувствительной мужской идентичности в пост-маскулинном мире.:
[Куплет 1]
Ангелы Пепла
Снова и снова вернут твои страсти
Их лучи света достигнут
Сквозь тьму и коснутся тебя, мой друг
[Куплет 2]
Они полетят в танце разума
И ослепят тебя крыльями
Окутанные пламенем
Если ты превратишься в эхо
Они, возможно, вспомнят твое имя
[Куплет 3]
В нерушимой тьме
Где пустота опустошается в одиночестве
Нет начала и остановки
Где нет правильного и неправильного
[Куплет 4]
Что ж, для некоторых это нормально
Кто может повесить абсурд на стену
Если твои слепые руки не могут нащупать
Сквозь эти безмерные воды, ты упадешь
[Куплет 5]
Ты слишком долго следовал шаблонам
И мимолетным ощущениям
И полнота, которая наполняет
Пульс длительности исчез
[Куплет 6]
Пусть великое созвездие
Слышен треск мерцающего пепла
Пусть они сгорят в огне
Все, что нужно для исповеди, — это слово, всего лишь слово
[Куплет 7]
Я могу порекомендовать ангелов
Я видел, как они сделали человека сильным, о, таким сильным
Если твое смирение проявится
Тогда я уверен, что они возьмут вас с собой
[Куплет 8]
Вы можете сказать им, кто вас послал
Это может помочь вам подняться на небеса
Вы можете сказать, что он смеялся
И он ходил, как святой Франциск, с любовью

«Boy Child» — это холодная, но в то же время тёплая, необычная песня, совершенно не похожая на поп-музыку. Она начинается с почти электронной звуковой гармонии, могла оказывать влияние на пост-индастриал с тех пор. Текст парадоксален. Мальчик из из названия, оказывается демоном, «сидящим» на спине и нуждающийся в изгнании. Он — препятствие на пути, обещанном «ангелами пепла» в предыдущей песне. Обещание молодости и новой жизни в первом куплете почти алхимическое. Следующие куплеты также передают это ощущение, но они ещё более загадочны. В последнем куплете мальчик больше не демон. Но тогда кто он? Воспоминание, психологическая травма? Экзорцизм осуществляет некая леди рассвета c помощью песни, которая может быть параллелью другим женским образам на этом альбоме. Также важно, что мальчик-бес пришел без имени, а «ангелы пепла» должны назвать имя.

[Куплет 1]
Ты заблудишься
Мальчик едет у тебя на спине
Уведи его
Сквозь темные зеркала, полные трещин
Сквозь забытые дворы
Там, где ты раньше искал молодость
Старость обретает новую жизнь
Протяни руку, ты можешь потрогать, это правда
[Куплет 2]
Он не тень
Теней, как и ты, понимаешь
Сердца держатся
Если ты останешься одним, ты останешься свободным
Иди и ищи леди
Кто даст, а не отнимет
Обнаженная в тишине
Она остается на краю рассвета
[Куплет 3]
Ночь начинает опустевать
Вот тогда начинается ее песня
Она сделает тебя счастливым
Она заберет тебя глубоко внутрь
Огни окон для странников
Спрячься в своих опухших глазах
Эхо смеха
Спрячься в бедрах городов
[Инструментальная часть]
[Куплет 4]
Любовь, поймай эти Фрагменты
Вихревые в ветрах ночи
Чего это может стоить
Вернуть мальчику зрение?
Расширения сквозь измерения
Оставляют тебя в холоде и хромоте
Мальчик не должен дрожать,
потому что он пришел без имени

Вторая сторона пластинки открывается песней — «Hero of the war». Это очередная смена темпа. Более энергичная поп-рок-композиция, в которой Скотт обращается к матери ветерана боевых действий, вернувшегося домой самоваром. Песня антивоенная и сатирическая. Она разрушает старый идеал мужчины как солдата в империалистической иностранной войне. Эта песня крайне актуальна для современной России. Текст песни:

[Куплет 1]
Он герой войны
Весь район говорит о твоем сыне
Миссис Рейли, возьми его медали, раздай их всем
Покажи его пистолет всем детям на улице
Жаль, что он не может пожать руку или пошевелить ногами
[Куплет 2]
Он герой войны
Ты можешь увидеть его фотографию в местных новостях
Миссис Рейли, кажется, соседки нигде нет
Когда-то ты не мог удержать эту шлюху рядом
Ничего страшного, дорогой, ты снова с мамой
[Куплет 3]
Он герой войны
Как и его отец, отдавший жизнь на войне
Трагично, как ты чуть не умерла от боли, когда его рожала
Без мужа рядом во всем этом
Позвони в звонок, если проголодаешься или упадешь
[Куплет 4]
Ты герой войны
Почему эти слезы на Твоя щека? Это так нелепо.
Чувство пустоты, пустота героев, таких как твой сын.
И что заставило его бросить мать ради оружия?
Его гнало вперед, его оттесняли назад, и ничего больше.
Он герой войны.

«The Old Man’s Back Again (Dedicated to the Neo-Stalinist Regime)» — полное название этой песни. Некоторые считают, что она посвящена Пражскому восстанию. Но, на мой взгляд, она скорее отражение конца эпохи более либеральных шестидесятников и хрущёвской оттепели в Советском Союзе. В песне нет персонажа по имени старик, давшего название песне. Вместо этого она представляет собой панораму сцен, каждая из которых связана с советским творческим деятелем. Например, в третьем куплете речь идёт о советском поэте Андрее Вознесенском, известном своим стихотворением «Анти-миры». А в четвёртом куплете — о фильме Андрея Тарковского «Иваново детство». Даже к «Очереди» Сорокина тут есть отсылка. Хотя она вышла позже. Заглавный старик — не человек, он — репрессивная машина государства. Любовь к подобным репрессиям и Сталинизму должна быть высшей формой токсичной маскулинности, которую Уолкер критикует в других песнях этого альбома. Она крайне актуальна для современной России. Но также и для любого другого контекста, в котором громят искусство. :

[Куплет 1]
Я видел руку, я видел видение
Она тянулась сквозь облака, рискуя мечтой
Тень пересекала небо
И она раздавила его о землю, словно зверь
[Припев]
Старик вернулся
Старик вернулся
[Куплет 2]
Я видел женщину, стоящую в снегу
Она молчала, наблюдая, как они забирают её мужчину
Слезы жгли её щеки
Ибо она думала, что слышала, будто тень покинула эту землю
[Припев]
Старик вернулся
Старик вернулся
[Куплет 3]
Толпы собрались, отвернув лица
И они выстраиваются в очередь весь день, словно драконы отвращения
Пожилые женщины шепчутся
Говоря о том, чего же эти молодые горячие головы хотят от нас
И Андрей В. кричит, его глаза звенят, как колокольчики
Его Антимиры крутятся у него в голове
Он сжигает их во сне
Для полусонного они словно мертвы
[Припев]
Старик вернулся
Я вижу, он вернулся
[Куплет 4]
Я вижу солдата, он стоит под дождем
Для него нет старика, за которым можно было бы идти
Поглощенный своей болью
Озадаченный лицами, которые проходят мимо него
Он хотел бы другое имя
То, которое у него есть, — проклятие, кричали эти люди
Почему они не могут понять?
Его мать звала его Иваном, а потом умерла
[Припев] Старик вернулся
Старик вернулся
Я вижу, как он вернулся
Да да да да да да да да
Дви-даба да дви-даба да дви-даба да дви-даба да да да да дододо ди дада дада да дадададада!

Следующая песня — «Dutches». «Dutches» звучит как типичная поп-песня о любви и кажется чем-то не совсем выстраивающемся в общий ряд этого альбома. Но первый куплет «Dutches» довольно загадочен. Возможно, это прямое продолжение песни «герой войны», потому что «твои дети живы и дышат», но это не значит, что у них все хорошо. Последняя строчка первого куплета звучит так, будто речь идёт о менструации или потере девственности. Но до этого упоминаются дети. Так что, вероятно, это не правильная интерпретация. «Герцогиня» может быть той же женской фигурой, которая должна помочь изгнать-исцелить мальчика-демона. Это также может значить, что она может быть музой или эманацией. А значит эта песня может быть о творческом процессе, а не о любви. Дети, которые все еще дышат — это песни, которые все еще популярны. «велосипедные звонки и твои картины Рембрандта» могут обозначать душный материалистический, эмпироцентрический мир, который противостоит настоящему искусству.

[Куплет 1]
Это твои велосипедные звонки и твои картины Рембрандта
Твои дети живы и всё ещё дышат
И твой взгляд, полный потери, когда ты встречаешь меня
Заставляет меня чувствовать себя вором, когда ты истекаешь кровью
[Припев]
Герцогиня, Герцогиня
Зажги для меня свечи
Герцогиня, Герцогиня
Верни мне всю свою любовь
Я прихожу, слушаю, я прикасаюсь прикосновением
[Куплет 2]
С Персидским морем, текущим по твоим венам
Ты сбрасываешь свои имена с временами года
И всё же они возвращаются со своими последними останками
И они кладут их перед тобой, как причины
Твоё сверкающее платье говорит «нет», оно говорит «да»
Оно говорит, что мне нечего скрывать
Это твоя беззаботная плоть и благодать твоей старухи
Это лицо твоей юной девушки, которым я дышу
[Припев]
Герцогиня, Герцогиня
Зажги для меня свечи
Герцогиня, Герцогиня, Герцогиня
Верни мне всю любовь
Я лгу, она плачет

«Get behind me» — песня в перепадах настроения. В ней загадочные меланхоличные фолк-нуарные куплеты чередуются с бодрыми припевами, напоминающими раннего Дэвида Боуи. Стоит отметить, что строчка «убирайся от меня» на самом деле может означать «убирайся от меня» или «изыди» в смысле «изыди, Сатана!», в том виде, как она встречается в Библии. И поэтому, возможно это именно та песня, которой нужно лечить-изнонять демона-мальчика из песни «Мальчика». Леди, которая упоминается в первом куплете скорее всего та же самая «герцогиня» из прошлой песни или «лэди» из «мальчика». Припев в этом контексте становится порадоксально противоречивым:

[Куплет 1]
Это знаки, как мы их видим
Нет никаких порогов
Нет никаких клятв, которые можно нарушить
Когда мы поднимаемся или падаем
Нет шума высоко над нами
Когда луна вращается в космосе
Только лицо леди
Которую мы любили за её благодать
[Припев]
Убирайся от меня, убирайся от меня
Не хочешь ли ты снова прислушаться ко мне?
Мне очень нужен друг
Убирайся от меня, убирайся от меня
Напомни мне напомнить
Не возвращаться туда снова
[Куплет 2]
Когда нити темных моментов
Начинают дрожать от звука
И почти сформировавшийся шепот затихает
Границы окружают
Мы продолжаем выходить за их пределы
Сквозь меняющиеся облака
Почему я не такой, как ты, брат?
Такой электрический, такой гордый
[Припев]
Убирайся от меня, убирайся от меня
Не хочешь ли еще раз прислушаться ко мне?
Мне очень нужен друг
Убирайся от меня, убирайся от меня
Напомни мне напомнить
Не возвращаться туда снова
[Куплет 3]
Освободи нас от этого чувства
Чтобы мы снова стали
Чтобы мы не чувствовали тяжести времени
И лица
Любви, через которую мы проходим,
Вновь появляясь в своем первоначальном виде
[Припев]
Убирайся от меня, убирайся от меня
Не хочешь ли еще раз прислушаться ко мне
Господи, мне очень нужен друг
Убирайся от меня, убирайся от мен
Напомни мне напомнить
Не возвращаться туда снова

Последняя песня — «Rhymes of Goodbye». Это мощный завершающий трек с медленной, но тёплой мелодией. Текст снова загадочен и требует тщательного анализа. Первый куплет намекает на освобождение и преодоление трагедии. Во второй строке снова упоминаются «замыслы». И, как известно, «замыслы» в этом альбоме ассоциируются с женщинами. Стремление к звезде может быть отсылкой к пути коммерческой поп-звезды. Тогда «импровизированные замыслы» — это низкокачественные песни такого певца. «Стремление к истине» может представлять собой произведение настоящего поэта. Четвёртая строка снова высвечивает конфликт этого альбома. Что именно ушло, что именно осталось? Правда? Правда — это истинная поэзия? Скотт обращается к своим старым путям, чтобы согреться. Скотту приходится писать коммерческие поп-песни, чтобы зарабатывать на жизнь, но это отдаляет его от истинной поэзии. Но улыбка музы возвращает его к ней. Предприпев загадочен. В припеве упоминаются ночные дети. Они, кажется, какие-то демоны. Или, может быть, это сны. Или может быть это ненаписанные песни. Второй куплет, похоже, говорит об эмпирических чувствах и материальных потребностях, которые могут испортить или помешать идеалистическому поэтическому гению. Тени и трещины уже появлялись как атрибут зеркала, с помощью которого творится магия в песни «мальчик». И то что их пронзают лучи солнца, тоже говорит о вреде эмпирического для творчества. В целом идея этой песни мне тоже кажется очень Блейковской. Текст песни:

[Куплет 1]
Я прошел долгий путь от цепей из металла и камня
От самодельных конструкций и поисков звезды
Чтобы ухватиться за истину, чтобы согреться
Я оборачиваюсь, и она исчезает, ты улыбаешься, и она рождается
[Предприпев 1]
Рифмы женского
Река, которая никогда не кончается
Рифмы измерения
Окружает нас огнем и друзьями
[Припев]
И ревущие сквозь тьму
Ночные дети летят
Я все еще слышу их пение
Рифмы прощания
[Куплет 2]
Внутри ничего нет, но внутри говорит голос
Это все еще моя империя, и у меня есть выбор
Это целители смерти, в ней все еще горит огонь
И я буду поддерживать его горение руками желания
Колокола наших чувств могут стоить нам нашей гордости
Могут прозвонить границы, которые сводят на нет наши жизни
Могут прорезать, как солнечный свет, тени и трещины
Наш Нагота зовет, наша нагота возвращается
[Предприпев 2]
Рифма наших страстей
Найди красоту в любви
Рифма нашего безумия
Сожги города, толкайся и пихайся
[Припев]
И ревущий сквозь тьму
Ночные дети летят
Я все еще слышу, как они поют
Рифмы прощания

Мне кажется, что эту пластинки можно разделить на условно вальсовую и женскую, и условно маршевую и мужскую часть. Конечно, разделение не идет прямо по сторонам пластинки, как я изначально думал. Первая вальсовая часть почти что готическая, а если сказать точнее эфирная. Эфирная даже не в смысле ощущения полета, а в смысле наполненности призраками. В каком-то смысле этот альбом ощущается как альбом про призраков, которые наблюдают за делами мира живых. При этом эти призраки совершено пассивно будто бы замерзшие в Лимбе. И это не с проста. Это очень холодный, зимней альбом. В женской части этого альбома призраки наблюдают за личными драмами персонажей. А в мужской те же призраки наблюдают за драмой истории с ее войнами. Если посмотреть на обложку альбома, то вы увидите огромный женский глаз в зрачке которого отражается Скотт. Тема глаз и взгляда часто повторяется в песнях этого альбома. Кроме глаз в этом альбоме часто появляются другие части тела. Но они соединены не с друг-другом, а с разными фантастическими метафорами. Одним словом это не телесность человека, а телесность призрака. Персонажи этого холодного меланхоличного альбома однозначно призраки. А в остальном про них мало что можно сказать. Мы только знаем, что они как любовники (like lovers), но они не любовники, они как воины (like warriors), но они не воины, они как ветераны (like ragged soldiers), но они не ветераны. Они застывшие во льду тени.

Открывающий трек «It's raining today» встречает нас как раз такой меланхоличной, холодной атмосфере, о котором я писал выше. Он отлично ее устанавливает, хотя там еще нет призраков. Использование ондес Мартено (раннего электронного инструмента с завораживающим, скользящим звучанием) создает эту готическую, неземную атмосферу. Струнные не наполнены эмоциями; они висят в воздухе, как туман и дождь на оконном стекле. Эта песня идеально воплощает концепцию «женской части», но с важным нюансом. Женщины здесь — не персонажи, а фантомы. Девушка у окна поезда: Она существует лишь в мимолетном воспоминании, в моменте потенциала, который так и не реализовался. Она «улыбается сквозь дым» — она мираж, игра света. Девушка на углу улицы: Она — «холодный дрожащий лист». Она не человек, а проекция его собственного эмоционального состояния. Он видит её, но тут же отмахивается, заявляя: «Никаких комплексов для меня / Потому что комплексам нужна компания». Он не способен установить связь с реальной, осязаемой женщиной. Песня — это пейзаж отсутствия. «Женщина» здесь — это воспоминание о женщине, а не реальное присутствие. Это закладывает ключевую тему для Уокера: неспособность установить связь в настоящем, оставляющая «я» застрявшим в янтаре воспоминаний. Рассказчик совершенно пассивен. Дождь — это событие, которое с ним случается. Он «наблюдает» за улицами. Он не действует; он помнит. Бридж — ключ ко всей мрачности песни. Самое тревожное в ней не воспоминание о потерянной любви, а её замена:«Мы уходим, как влюблённые, чтобы заполнить пустоту / Повторяем наши мечты кому-то новому». То есть лирические герои уходят как влюбленные, но они не влюбленные. Возможно, они символы на билбордах и обложках глянцевых журналах, продающие образ романтической любви новому поколению. Это имеет смысл в конексте прошлого Скотта как айдола. Дождь, «целлофановые улицы» (яркий образ, намекающий на нечто пластиковое, искусственное и прозрачное) и «истории невезучей старой хозяйки» создают мир дешевых съемных комнат и увядшего городского упадка. Это акцент на окружающей среде как отражение внутреннего опустошения, и эта среда отделяет это песню от более идеалистической романтической готики. Тем не менее «It's raining today» — в первую очередь песня атмосфера.

«Copenhagin»— это возможно самый романтический трек на пластинке. уже более вальсовый. Довольно легко представить себе вальсирующую пару, когда Скотт поет про карусель. Это не вальс для бального зала; это вальс для музыкальной шкатулки, которую не заводили десятилетиями. Мелодия действительно имитирует звучание музыкальной шкатулки (челеста, нежные струнные). Эфирная атмосфера сохраняется, но это другая, неземная атмосфера. «It's Raining Today» была эфирной в смысле тумана и дымки — заслоняющей, холодной. «Copenhagen» — эфирная в смысле запомненной мелодии — хрупкой, далекой, возможно, воображаемой. Скорее всего он отражает его романтические отношения с реально девушкой с которой он познакомился в Копенгагене в клубе «Карусель». Женщина здесь — не призрак (девушка у окна поезда) и не проекция (девушка на углу улицы). Она — соучастница взаимной регрессии. «Надежда на меня, я надеюсь на тебя» Взаимность выражена сразу. Это не пассивный наблюдатель из песни «Сегодня идёт дождь». Здесь есть «мы», и это подлинное партнёрство. Но какое именно партнёрство? «Мы — подснежники, падающие в ночи / Мы растаем, прежде чем приземлимся» Это ключевой образ. Подснежники — ранние весенние цветы, символы надежды и обновления. Но здесь они падают бесформенными, тают, прежде чем смогут обрести твёрдую форму. Любовь описывается как нечто, что не может пережить соприкосновение с землёй — с реальностью. Она существует только в падении, только в момент падения. «И наша любовь — старинная песня / Для детских каруселей» Это душераздирающая строчка, замаскированная под романтическую. «Старинная песня» — это реликвия. Это нечто сохранившееся, но уже неживое. Карусель — это механизм, имитирующий движение: лошадки поднимаются и опускаются, платформа вращается, — но она никуда не движется. Это само определение застоя, замаскированного под движение. Уокер говорит: наша любовь прекрасна, но это прекрасная копия. Это то, во что мы укрылись, а не то, что движет нас вперед по жизни. Поэтому хотя эта песня и может показаться более живой, на самом деле она просто о более легкой и романтичной форме призрачного существования. В средней части это ясно показано: «Копенгаген, ты — конец / Исчез и снова сделал меня ребёнком» Копенгаген — это не просто город; это состояние — состояние «снова стать ребёнком». И обратите внимание на слово «конец». Это не начало; это пункт назначения. Копенгаген представляет собой окончательное возвращение к невинности. Но затем Уокер сразу же усложняет это: «Дети не боятся любить и смеяться / Когда жизнь их развлекает» Условное наклонение имеет решающее значение. Дети любят и смеются, когда жизнь их развлекает. Это подразумевает, что жизнь больше не развлекает взрослого рассказчика. Любовь становится чем-то, что нужно воссоздавать искусственно, посредством регрессии, потому что в мире взрослых ты утратил способность к ней.

«Rosemary» — это уже более тревожный вальс. Тут мы покидаем промежуточную прослойку, саван, между миром живых и мертвых и оказываемся полностью на территории призраков. Мне он больше нравится. Аранжировка (снова Питер Найт) создает тревожное напряжение: струнные переходят в диссонанс, деревянные духовые извиваются, словно дым, вокруг гаснущей свечи. Это не эфирно в смысле парения; это эфирно в смысле присутствия призраков. Это трек создает атмосферу драматической истории заглавной Розмари практически ничего о ней не сообщая. Розмари — женщина, но она также и пленница — времени, памяти, фотографии. В песне она лишена голоса. Ее описывают исключительно со стороны: «Проснись, Розмари», «Она слышит», «Она видит». Этот приём, обрамляющий повествование, гениален в своей жестокости. Фотография на стене — застывший момент — становится организующим принципом её существования. Она застряла в замкнутом круге воспоминаний: «Вспомни прошлое лето / Вспомни губы того коммивояжера, мистера Джима».Припев передаёт её внутренний мир только через то, что она воспринимает, а воспринимает она мир, полный ловушки:

Будь проклята эта фотография, придётся ее снять!
Она слышит шум лодок, плывущих по реке.
Она видит собаку, изо всех сил пытающуюся cорваться с поводка.
Она слышит звон часов, и они бьют, как молоток,
Забивающий ещё один гвоздь в гроб ee юности.

Это та самая тёмная сторона, не готическая в романтическом, литературном смысле, а готическая в смысле психологического ужаса. Ужас не сверхъестественный; это ужас уже прожитой жизни, уже упущенных возможностей, тела, которое медленно, слышно превращается в гроб. Коммивояжер Мистер Джим — загадочный персонаж. С одной стороны кажется бывшим любовником Розмари. Но чего только стоит описывающая его фраза «От него пахло чудесами шепота витражей ». Тут получаем полный комплект синестезии. Через ощущение запаха передается шепот (звук) витражей (визуального предмета искусства). « Вот чего я хочу / Новый шанс в жизни / Но мое пальто слишком тонкое, мои ноги не летают» Переход от третьего лица (Розмари) к первому лицу резок. Внезапно наблюдатель перестает быть отдельным от наблюдаемого. Исповедь обнажена: желание обновления и осознание того, что средства для этого обновления — пальто, ноги — недостаточны. Рассказчица — Розмари; Розмари — рассказчица; слушатель, возможно, и то, и другое. «И я смотрю на ветер и вижу еще одну мечту / Проносящуюся мимо« Ветер повторяется в творчестве Уокера как символ сил, неподвластных контролю. Здесь мечты не сбываются и не отменяются; они просто проходят мимо, наблюдаемые тем, кто не может их поймать. Мне также очень нравится куплет:

Вечера с подругами матери
Беременные глаза, обвисший подбородок
Опухшие кончики пальцев наливают cтаринный чай в старинные чашки
Кто ты и где ты была?
Застывшая в невесомом ветре
Наблюдая за проезжающими поездами с платформ под дождем

Послушайте, что происходило в поп-музыке в 1969 году. The Beatles записывали «Abbey Road». The Rolling Stones выступали в Альтамонте. Поп-музыка двигалась либо к утопизму, либо к цинизму. «Розмари» не предлагает ни того, ни другого. Она предлагает женщину в комнате, наблюдающую за собакой, рвущейся на поводке, и слушающую, как часы вбивают гвозди в её молодость. Нет ни побега, ни революции, ни катарсиса. Есть только фотография на стене и воспоминание о коммивояжере, от которого пахло чудесами, и который ушёл. Это не цинизм — цинизм требует веры в то, что что-то скрывается. Это нечто ближе к видению: трезвый, беспощадный взгляд на то, из чего на самом деле состоит жизнь для тех, кому не повезло с движением вперёд.

«Big Louise» — еще один грустный и плаксивый вальс, описывающий плачущую женщину. Рефреном повторяется загадочная фраза: «In a world filled with friends you lose your way», которая наполняется печальным смыслом, благодаря мелодии трека. Мне также очень нравится лирика « Она наполняет мешки под глазами / Лунные лучи/i>» Глаз – это не просто окно; это вместилище. Он хранит лунный свет, который является отраженным светом – точно так же, как лицо Уокера на обложке – это отраженный свет. Мужской певец, мужское «я», существует внутри женского глаза. Он – один из лунных лучей, которые она собирает. Но лунные лучи это не просто лунный свет — это еше и стрелы Дианы, которые могут ранить. Я думаю, что это может быть метафорой плача. »Она – дом с привидениями / И ее окна разбиты</i>» Если ее глаза – это окна, и они разбиты, то и отражение – мужское «я» – тоже разбито. Уокер поет не просто о Луизе; он поет изнутри нее. Дом с привидениями – это ее тело, ее разум, ее взгляд. И он – один из призраков. Опять же разбитое состояние окон может говорить о проблемах со видением, например вызванных слезами в глазах. Когда Уокер поет «Розмари» или «Большую Луизу», он не принимает на себя роль в театральном смысле. Он исследует мужское «я» в женском сознании — как мужчины формируются женским взглядом, женскими ожиданиями, женскими воспоминаниями. Коммивояжер мистер Джим существует только в памяти Розмари; он — ее сон, ее фотография. «Грустный молодой человек» в «Большой Луизе» существует лишь как отсутствие, о котором она скорбит. Уокер, певец, — это оба этих человека. Он — отражение в глазах. Он — тот, кто ушел. Он — тот, кого помнят, или забывают, или оплакивают. Припев меняет регистр. Он менее конкретен, чем куплеты, более афористичен. Мелодия придает ему вес гимна или народной поговорки. Но содержание парадоксально: как можно заблудиться в мире, полном друзей? Ответ Уокера, прослеживающийся в этих песнях, заключается в том, что связь не предотвращает изоляцию. Она может даже её вызывать. «Мир, полный друзей» — это не утешение; это ландшафт, в котором всё ещё можно заблудиться. Вчера время «звучало сладко» — но звук не есть субстанция. Сладость была слуховой, возможно, иллюзорной. Эта метафора дома с приведениями одновременно выполняет несколько функций: Дом с привидениями обитаем, но не живыми, а призраками. Луиза населена воспоминаниями. Дом с привидениями — это также зрелище, то, чего люди избегают или о чём шепчутся. «Окна разбиты» означает, что она не может ясно видеть наружу, и, возможно, её тоже не видно. Граница между внутренним и внешним пространством размыта. И печальный молодой человек ушёл. Это призрак, который преследует её. Отсутствие — это присутствие. Дом стал домом с привидениями, когда он ушёл. Её халат порван / И слёзы размазывают помаду. Эти детали опустошают своей обыденностью. Это не оперная скорбь; это беспорядок женщины, одинокой в ​​своей квартире. Порванный халат, размазанная помада — это противоположность гламура, который мы могли бы ассоциировать с поп-песней. Уокер настаивает на обыденных текстурах разрушения. А соседи весь день только и шепчутся. Она не просто изолирована; о ней говорят. Сообщество, которое её не принимает, всё равно определяет её. Она существует как объект сплетен, как поучительная история, как женщина из квартиры 4B, у которой когда-то был кто-то, а теперь нет.

«We Came Through» — первый марш на этом альбоме. И тема его меняется на более «мужскую», которую я бы назвал «cозерцанием истории»

Мы прошли сквозь!
>Тут сразу вопрос насквозь чего?
>Возможно, это та самая пелена, которая отделяет мир живых и мир мертвых.
Мы прошли сквозь на конях как воины из далека!
>Опять же прошли как воины, но они сам не воины.
Наши черные кони танцевали на могилах вчерашних желаний,
>Черные кони, кони подходящие для призраков
>Они танцуют на могилах вчерашних желаний, потому что эти желания оставлены и забыты
Одержимые нашими видениями, обрамленными огнем.
>Это особое поэтическое виденье Скотта
Я приветствую вас, ведь вы еще верите в то, что за дверьми.
>Тут Скотт обращается к новому поколению, которое еще не умерло.
>И это поколение еще не разочаровалось в своих идеалах
>и готово участвовать в новых войнах и революциях
Вы видели детей замерзающих на коленях
>Возможно, тут речь идет о всех страждущих и отверженных,
>которые мотивируют революции
И молящихся ветру,
>Как уже выше было отмечено ветер может быть символом бессознательной силы
>Например, государство.
Чтобы тот спустил их серых мадонн назад.
>Это может быть отсылка к Нотр-даму, который упоминается в следующем моменте

Cтреляйте из ружей, и отдайте честь тем, кто умер за дело свободы
>это не призыв к боевым действиям, а эвокация образа почетных похорон
И мы сегодня будем выть, но мы не будем лежать без сна,
>тут явный парадокс, когда люди спят они не воют
>Отсутствие сна может ассоциироваться с отсутствием мечты (dream=dream)
Глядя на статуи одетые в звезды.
>cложно сказать, что это значит конкретно
>Возможно это статуи героев прошлого, о которых идет речь в следующих строках
>Или это снова статуи Нотр-дама
Мы не будем мечтать, ведь мечты больше не сбываются для нас.
>Тут уже явно говорится про мечты
>Скотт предоставляет своего лирического героя как члена разочаровавшегося поколения
Они убежали далеко и спрятались в пещерах с изможденными, пылающими глазами
>Тут мы опять видим образ глаз >Причем, как мне кажется, глаза принадлежат не им (мечтам), а пещерам.
>И мечту прячутся в этих глазах как в пещерах, на что намекает обложка.
>В глазах-пещерах мечты становятся призраками ка в песни про Большую Луизу
Их холодные голоса разрывают наши сердца как ножи
>Использую предыдущие идеи, мы получаем ключ к интерпретации альбома.
>И эта мажорная маршовая песня вcтраивается в один ряд с прошлыми вальсами
>Только теперь речь идет не о мечтах отдельного индивида, а о мечтах целого поколения.

Мы прошли сквозь!
Подобно готическим чудовищам, восседающим на Нотр-Даме,
>Понятно, что речь идет о знаменитых горгульях
>То есть лирический герой поет, что его поколение обращено в камень, то есть совершено пассивно
>Почему горгульи проходят сквозь? непонятно.
>Cкорее всего они прошли сквозь проблемы своего поколения, воины и революции.
Мы наблюдаем за обнаженными душами человечества, вытекающими из водостоков (gutter),
>Это очень интересная метафора
>C одной стороны «gutter» — это сточные канавы, что-то грязное и неприятное.
>С другой стороны «gutter» — это водостоки и горгульи сам по себе водостоки
>и это наблюдение делает эту сцену удивительно рекурсивной.
Задушенные лавиной времени,
>опять же получается, что поколение прошло через время своей молодости
И мы — гиганты,
>Что делает их очень гордыми за себя
Пока мы видим, как наши короли и страны поднимают свои щиты,
>Но история не заканчивается и государства поднимают новые поколения на войну,
>В то время как прошлое поколение уже превратилось в горгулий и не собирается не в чем участвовать
И Гевара умирает, в гробу своих идеалов,
>Понятно, что имеется в виду че Гевара
И по мере того, как предсказания Лютера Кинга исчезают из виду,
>Тут упоминается Мартин Лютер Кинг.
>И Мартин Лютер Кинг, и Че Гевара умели незадолго до выхода этого альбом
>И они могли быть героями поколения Скотта
Мы прошли сквозь!

«Butterfly» — красивый барочный и мечтательный короткий трек. В плане лирики это короткий стих, который, возможно выражает фантазии, которые упоминаются в других песнях.

«Two Ragged Soldiers» — закрывает первую сторону пластинку, объединяя ее общую вальсовую тему с темой войны марша «We Came Through». Но тут мы уже видим, не подготовку молодого мира к войне, а мир после войне с замерзающими без денег ветеранами-инвалидами. C Другой стороны лирика намекает нами, что лирические герои не настоящие ветераны, а только метафорически сравниваются с ветеранами. Но тогда кто они? Любовники? Бомжи, которые сделали сознательный выбор жить в мире фантазий? У этого трека наиболее сложное содержание и огромное количество эмоциональных перепадов. Лирика этого трека настолько интересна, что я хочу привести ее целиком. Обратите внимание на возвращение образа глаз:

Они говорили прозрачные фразы зеркальным женщинам
>Очень странные образы, может это женщины состоящие из зеркал
>или это женщины отраженные в зеркалах
И они сворачивали с пути, что его запутало,
>Тут появляется тема запутанности
Они покинули лето как два рванных солдата
>Как два рванных солдата, но они не были рванными солдатами, ветеранами
>А кем они были?
>Может быть они были женщинами, и зеркальные женщины это их собственные отражения,
>И возможно герои этой песни это Розмари и Луиза из прошлых песен,
>Или может быть они сом Уокер и его подружка из Копенгагена.
Таща свои каблуки через фантазии
>Каждый куплет заканчивается упоминанием фантазий.
>Каблуки также могут быть женским атрибутом

Были обеды в миссиях для двух замерзших статуй,
>персонажи снова сравниваются как в «we came through»
И долгие продуваемые ветрами службы, сожравшие их колени,
>Также как и в той песни появляется символика религии и ветра
Иногда страсти зимой превращались в безмолвные моменты,
>Тут у нас появляется упоминание страсти, что странно для двух ветеранов
>хоть она может быть и в религиозном смысле
И слезы наворачивались на глаза, когда они предавались фантазиям.
>Cимволизм глаз, тема плача и возвращение фантазий.

Были ночи на скамейках в парке, черствый хлеб для голубей,
>эстетика бомжевания
Доброе утро для лиц, которые просто отворачивались
>никто не любит бомжей
На одной дороге путаница, а на другой желание
>опять странные дороги для ветеранов
Так что они взяли дорогу к своим фантазиям
>возвращение к фантазиям

Один говорил об озере, где он раньше плавал,
У другого в голове не осталось воспоминаний
>довольно ужасное состояние остаться без воспоминаний
Обняв друг-друга два рванных солдата
>Cтранно, зачем, солдатам обнимать друг-друга
Смеясь прошли войну, которую они не видели,
>Очень странные образы
Смеясь в мире полном фантазиями

Вторая сторона пластинки открывается треком «30 Century Man». Это самый бойкий, самый близкий к року, к такому кантри-року трек альбома. также это главный хит с этого альбом у Скотта, потому что «Скотт 3» еще не был полностью провальным у публики. Меня очень цепляет его открывающий куплет.

Посмотри на карликов и посмотри на гигантов
Кем из них ты хочешь быть?
>Напоминает какое-то вступление к созданию персонажу в DnD
>Скорее всего тут слушателю предлагается выбрать свою роль в истории
И если решить не можешь
Вот ответ, вот ключ

Ты можешь замерзнуть как 30-вековой мужчина
>Cкотт предлагает альтернативу слушателю, который не хочет участвовать в истории.
>Тем кто не хочет участвовать в истории, Скотт предлагает заморозиться
>как горгульи на Нотр-Даме в песни «We came through»
Как 30-вековой мужчина
>Причем, замечу, что это именно мужчина, а не женщина.
>И мне кажется эта песня отражает тему поиска новой маскулинности и идеи мужской судьбы.
>идеи маскулинности в мире, где старые идеалы солдатской доблести полностью себя дискредитировали

Я сохраню свой хлеб и возьму его с собой
Еще на сто лет или типа того
>Эта абсурдная идея, что человек может не только сам заморозиться,
>но и взять с собой cэндвич
Жаль, что ты меня там не увидишь,
Пожимающим руки Шарлю Де Голлю
>Почему слушатель не увидит Скотта пожимающего руку де Голлю?
>Может быть потому что он не доживет до этого времени
>Но это не так, ведь слушателю, тоже предлагают стать 30-вековым человеком.
>Cкорее всего дело в том, что Шарль де Голль не может стать таким человеком,
>потому что главная характеристика 30-векового человека его отказ от участия в истории,
>а Шарль де Голль активный исторический деятель

Будь крутым и заверни в пищевую пленку все что можешь.
>Продолжение темы с 30-векомым сэндвичем
>крионическое cохранение человека приравнивается к сохранению продуктов в холодильнике
Будь 30-вековым мужчиной
Ты можешь замерзнуть как 30-вековой мужчина
Как 30-вековой мужчина
>Тут Скотт дает новый образ замерзшего состояния, которое повторяется в песнях этого альбома
>Но этот образ не готически возвышенный, а нелепый образ мусора замороженного в морозилки.
>Но окончательно не понятно осуждает ли его Скотт, противопоставляя таким замороженным людям
>Активных деятелей истории, Де Голля, Че Гевару, Мартина Лютера Кинга.
>Или наоборот действительно пропагандирует как способ уйти от ужасов истории.
>Не понятно, пост-ирония.

«Winter Night» — еще один грустный вальс. Вторая по краткости песня в альбоме. Мне тут всегда цепляют строки — «Your eyes are lantern \\ Growing dim. » «Two Weeks Since You've Gone» — еще одна грустная песня с эмоциональными перепадами. Кажется, что эта песня резонирует с похожим треком «Two Ragged Soldiers» с другой стороны пластинки.

Две недели назад ты ушла и я чувствую себя как тот бомж,
Побирающийся из мусорных баков в переулке,
>Опять мы возвращаемся к образам бомжей как в «Two Ragged Soldiers»
>Тут традиционные образы романтической готики дополняются образами городского упадка
>Так творчесво Скотта шагает на территорию готик-панка, если не по форме, то по смыслу
Он поднимает голову пока я прохожу мимо,
>Тут мы видим необычный прием, когда образ из метафоры внезапно становится объектом в повествовании >Как в народной английской песни «where was a man of double deed»
Цепляясь за обрывки беспокойной городской ночи
>Тоже необычная фраза, укрепляющая атмосферу городского упадка и добавляющая сюрреализм.

Я читал всю свою грусть в лицах знакомых
>Тоже необычный прием.
>Разве не должно быть наоборот?
В Баре Кэлли в прошлую пятницу
И я не возвращался с тех пор
Как перепутал кого-то с другом
>Это упоминание друзей, возвращает нас к песне «Big Louis»

И если я буду достаточно долго ходить по этим улицам
То ты снова случишься со мной?
>Тут любовь описывается как нечто, что просто рандомно происходит с человеком как случайное событие
>Причем, не просто какая-то любовь, а любовь с конкретным человеком

C кем ты делишь сладкий вкус лета?
Мои воспоминания преследуют тебя сквозь лужи дождя
>Образ холодного дождливого города
>предположительно зимнего Лондона
Реки внутри меня все еще текут
К морю твоих рук
> какая-то сексуальная образность

И если я закрою свои глаза достаточно надолго,
Увижу ли я тебя снова?
>Опять попытка решать проблемы не практически, а путем бегства в мир фантазий
>как в песне «Two Ragged Soldiers».
«Sons Of» — эта песня меня больше всего зацепила при первом прослушивание. в ней поется о судьбах разных мужчин, с неизбежной зловещей импликацией, что все эти судьбы ведут к смерти. Мне этот трек напоминает «Who by Fire» Леонарда Коэна.

«Funeral Tango» — это то, что говорит название танго про смерть, правда танго полное черного юмора. Этот Трек довольно сильно выделяется на фоне остальных треков этого альбомов. То есть это не эфирное излияние, а такое танго Мортиши и Гомеса из семейки Адамсов. Но тем не менее это такая черная вишенке на торте, которая утверждает готическую атмосферу этого альбома. Этим трэком Скотт как бы четко говорит нам:«Да в этом альбоме есть смерть». И возможно все эти грустные расставания, о которых поется в песнях этого альбома, это не просто разрывы отношений с возлюбленными, а разлука вызванная смертью. Что делает все эти песни куда более зловещими.

«If You Go Away» — завещающий трек альбома, построенный на эмоциональных перепадав. У Вокера тут грубо говоря есть три фазы: If you go away — ночь и тьма, If you stay — cолнце и день, If you might have kept me by your side — тень. Это ковер на песню французского певца Жака Бреля «Ne me quitte pas», поэтому я не буду писать о ней подробно. Но это достойное завершение альбома, отлично резонирующее с песней «Two weeks since wou left».

Комментарий: я добавил к каждому комиксу дату начала и окончания пириода, в рамках которого он мне казался интересным. 1970.09 — это дефолтная дата окончания Серебряного века (выбранная мной, совершенно условная). Читать до нее комикс не обязательно. Если он кажется вам скучным и тупым, то его лучше дропнуть. У некоторых комиксах указана вторая дата начала чтаения. Это альтернативная дата, когда содержание комикса сильно меняется. Думаю, что если комикс изначально был слишком тупым, то его можно дропнуть. Но если указана вторая дата, то в случае дропа, к нему рекомендуется вернуться с этой даты. Например комикс «Detective Comics» я рекомендую начинать читать с ноября 1955-го года, потому что это дата первого появления «Марсианского Сыщика» во вселенной DC. Мне кажется, что этот конкретный выпуск поэтому досочно любопытный. Причем, я бы сказал что этот Марсианский Сыщик — это первый герой серебряного века DC, хотя сам комикс еще предшествует серебряному веку. Следующие несколько серий можно прочитать, чтобы ощутить дух той эпохи, называемой «ядерной зимой комиксов». Но большинство этих комиксов могут быть весьма унылы, и я советую, этот комикс дропнуть. И вернуться к нему мае 1964 года, когда начинается эра Бэтмана с Желтым овалом. В следующем столбце «skip» я отметил те серии, которые кажутся по своему важными, но которые я полностью планирую скипать, потому что их содержание кажется достаточно унылым. "+-" в этом контексте означает, что о скипе я думаю, хоть я и не уверен, потому что очень мало знаю об этой серии.