souffleur's Journal
 
[Most Recent Entries] [Calendar View] [Friends]

Below are the 20 most recent journal entries recorded in souffleur's LiveJournal:

    [ << Previous 20 ]
    Monday, October 25th, 2021
    10:09 pm
    '
    «Он был чудовищным тупицей, который никогда не мог говорить. Все, что он говорил, было бессмысленно. Было нечто нечеловеческое, что-то медвежье в его лице» (Там же. С. 21).

    Правда, Зубрила-Костолом при этом занимал незавидное положение в отделении. «Смешно. Два умалишенных. Две пары противоположных взглядов. Два недруга, которые косятся друг на друга и приходят в ярость. Можно ли найти более нелепую пару, чем эти двое!» (Там же. С. 158).

    – А что это за чучело ты называешь Костоломом?
    – А вот этого я не понимаю. Костолом может быть только однофамильцем, но не человеком.

    Его фамилия может быть только у кого-нибудь из санитаров, у дежурной сестры, у санитара-прислуги, я уже не знаю у кого. Или это такой же человечек, как все мы, только он намного больше и сильнее нас.
    Обыкновенно каждый из нас связан с этим раненым и о нем ежедневно, ежедневно думает. Можно спокойно ставить чашку на стол, в то время как он читает. Но тогда получается ненормально. Как будто тебе грозит не выздоровление и не смерть, а еще что-то.

    И не то, что можешь писать или звонить по телефону. Понимаешь, это не «про любовь» или «просто позвонить», а связано с сознанием, что ты под надзором. Это довольно трудно объяснить, не мне тебе объяснять. Можно, наверное, и совсем подойти, совсем близко подойти к тому, кто лежит на другой стороне стола. Но тогда возникает какое-то мучительное раздвоение. И то, что он читает, начинает казаться твоим собственным или очень похожим на него чтением. Да, именно раздвоение, как будто бы это ты сам читаешь то, что читает он, а не наоборот.

    О чем он думает? О чем ты думаешь? Я не могу читать эти страницы без боли.
    Это мы, мы оба думаем о тебе, как будто ты лежишь там, в палате. У каждого свои заботы, у каждого своя боль. Это похоже на обсуждение политики или ситуации в каком-нибудь государстве. Но ведь это же просто книжная страница.
    Как будто читаем чужие мысли, чью-то историю. Не стесняйся, здесь никого нет, все нас сейчас не слышат, не видят.
    А про что он думает? Я не могу понять.
    9:25 pm
    '
    Я помню,
    как у вокзала в ожидании рейса
    Монотонный читал о цеппелинах
    И, напряженно сопя,
    Ему вторил бравый господин,
    похожий на, наверное, англичанина
    Или голландца.
    Не помню,
    что они мне сказали.
    Я посмотрел на лилипута
    И поспешно отошел,
    Но видел,
    как плыла корона
    На крышу вокзала.
    Все на земле прекрасно,
    Но только для меня.
    Лилипут,
    чтоб не грустить,
    Весело слонялся по городу.
    А я за ним
    шлялся по больнице,
    Забыв про всех и про все.
    2:44 am
    +
    Если ты не
    умеешь летать, то
    Тебе это разрешается
    понимать как наказание
    за полет.
    Все знают,
    как оно, это наказание.
    В основном по кинофильмам.
    Лучше всего это понимают
    летчики
    в довоенной
    тоске
    на аэродроме
    в кино.
    А если ты умеешь летать,
    то надо -
    летай, так всегда говорят...
    И летит паровоз мимо вивария,
    над пустыней и над морем несется
    тот ночной великан.
    Но не вой сирен, не зенитка,
    не лопнувшая электропроводка -
    возбужденный и озорной роман,
    на который ты случайно наткнулся,
    не может быть «быстрой книгой»,
    дорожной метелью, тоскливым дождем,
    ты не хочешь этого -
    и бормочешь и бормочешь, под подушку.
    В сгустившейся серости —
    красные, нежные цветы.
    Просыпается солнце над рельсами,
    и небо встает на дыбы.
    Sunday, October 24th, 2021
    5:16 pm
    +
    Люблю
    маленьких мальчиков,
    что живут
    на углу
    одной из этих улиц,
    маленьких мальчиков,
    которые
    красивы,
    но
    неудобны для глаз.
    Я
    никогда не забуду
    одну
    смертоубийственную
    прихоть,
    в детстве даже пчелы
    откликнулись тебе, и, помнишь,
    лишь потом тебе пришло в голову
    не взять одеяло и не остаться спать
    в детской кровати
    на заре.
    - Снял бы трусики,-
    сказал
    рядом
    я.
    Хотел ответить, что в
    детстве
    постеснялся.
    Я очень любил
    маленьких мальчиков,
    чьи руки нежны,
    чьи ноги
    делают все,
    на что бы их ни положили.
    - Давай сбежим, а?-
    какой некрасивый цинизм,
    какое мальчишество,
    какая влюбленность.
    Сбежать
    хоть на край света, хоть
    на Луну.
    - А зачем нам
    на Луну?
    - Давай
    скатимся
    с самой верхушки,
    с самой крыши,
    с самой далекой
    лестницы,
    на которой висят
    цветные
    шапочки.
    - Давай сбежим,
    наплевать мне,
    тебе
    плевать, что уже по ту сторону реки,
    я
    любил
    мальчиков
    до старости лет.
    - Не смейся.
    Если хочешь,
    считай меня
    тоже немного ребенком,
    вот-вот-вот.
    Пусть вам гость гробов,
    вещей тлен.
    Будь я
    на чердаке,
    был бы мертвым.
    Нет нам
    радостей,
    будьте воздушны.
    Страсти
    с тростью,
    восторги старости,
    грусть строгости.
    Все
    тело,
    права
    мертвецы,
    умершие.
    Все
    возрасты,
    отцы лежат
    и дети.
    Дети лежат.
    Ты напишешь такую книгу о них,
    отдающую медью и свинцом,
    о маленьком человеке, который
    раскрывал смерть во чреве женщины,
    о мальчике, который играл
    в барабанчики на похоронах,
    о сердце искателя приключений.
    А у меня
    кончались
    чернила.
    Я
    встал
    и спрыгнул с крыши.
    Saturday, October 23rd, 2021
    6:40 pm
    '
    Мимо безразличного трамвая
    Вдруг что-то рванулось, пело, жужжало в переулках,
    Безмолвье звучит сквозь,
    кольцевые ребра небоскребов,
    звучало,
    когда ты спал.
    И пускай в темноте спальни,
    послышавшись, зашептались стенные часы -
    они, например,
    напомнят тебе, как
    в детском саду
    стенные часы бьют,
    звонят,
    как будто бы это игрушки
    тридцатилетней давности,
    тогда ты в полудрёме
    подымешь на них заспанные очи:
    Конечно,
    разговор во сне - не просто разговор, это не просто
    требуемая длительность времени.
    Прекращать эту бессмысленную болтовню для спящего не
    последнее дело.
    Для ребенка семь часов
    и мир, где нет сумерек,
    отделены от комнаты плотной мембраной,
    а сами часы - от шума города.
    И для тебя,
    как для младенца в колыбели,
    День встал из утробы и трепетно, нежно
    подарил себя.
    Роскошное будет лето,
    шумящее под ногами,
    вечное лето,
    непонятное людям.
    И потому
    останавливал
    мир
    людей,
    которые мешают,
    а
    мне,
    безмолвному,
    кричал: "Остановись!",
    а потом в мою
    веселую голову влетела пуля.
    5:30 am
    +
    Из соседней комнаты ее выносили на подносе,
    по маленькому дворцу от дворцовых ворот шел бледный лучик
    справочника "Кто есть кто"- там, во дворце, на раскрытых
    учебниках, стояли пальчики колыбельной
    - синие и красные.
    В подвалах горели смрадные факелы, и крысы грызли
    гнилые кости, и тряслись скрипучие пыточные
    тройки - остывали на потолках и стенах.
    "Как там?"- думала утром мамочка,
    подходя к кроватке, с которой свисала прозрачная грелка
    - сосок ее дочери, вонзенный в кожу - как клюв орла.
    А кукла с оттопыренными ушами, с бантом на спине,
    в стареньком трикотажном платьице со шлейфиком -
    была еще жива.
    Она спала, не просыпаясь. Ей снился магазин игрушек,
    дом с зажженными окнами, красные елочные шары и спрятанные
    снегурки в ванночках. Она была взрослая.
    Она страдала от многих своих болезней. От
    некоторых она даже не знала, как избавиться.
    Она, наверное, могла бы иногда за себя решать,
    но решила не она, а врачи.
    2:41 am
    ^
    Эпиграф
    «Люблю я путь прямой,
    Как синица любит сеть;
    Стремлюсь я также, как синица,
    От сети улететь;
    Попутный ветер страннику
    Давал господь в пустыне».

    У забора, за колючкой,
    Стоят в переплешинах
    Элегантен и строг:
    Он не то, что прочие.
    Кругом-кругом - его труды
    Неживым, застывшим сном.
    Наливаются значки зыбкие,
    Как мыши из сырых нор.
    Я шепчу, как свищут бесы,
    Когда плещутся они:
    Бежит война, далекая,
    Погоня за призраками.
    Она, как бездонный сон,
    Меняла облик; не знаю
    Где я, помню лишь одно:
    Фразы,
    найденные мною в старом кармане.
    Слова
    большие,
    степенные,
    твердые,
    усталые,
    изысканные,
    существительные,
    инференциальные,
    вполне
    целостные,
    словно
    мне
    стали
    ненужными
    все вещи,
    которые я знал
    во времена
    до них.
    Friday, October 22nd, 2021
    6:04 pm
    +
    И покуда люди молчат, и покуда они в каменном молчании ждут,
    Крик из небес летит, и ночи все темней и длиннее.
    Одна лишь луна светит на своей серебряной колеснице.
    Ах, люди, если бы вы знали, что это значит:
    Когда-то мир был вполне совершенен,
    Душа, сама по себе, бродила свободно в эфире.
    А теперь душа знает лишь то, что может достигнуть
    Единый, единый, никогда не виданный бог.
    Не понимая, что такое равновесие,
    кто из нас на этом свете не мечен?
    А подлинная религия -
    жертвенное искупление.
    Я с головой опускаюсь в зеленые волны,
    вплотную прижимаясь к мохнатым змеям.
    Кто выбит из твердого тела строкой,
    Кто говорит внутри бесцветной вещи,
    И сетка мыслей ловит по краю неба
    Буравящие частоколы дней.
    Как наполняются сном
    черные одежды негров,
    как проваливаются в море
    огромные светящиеся гробы,
    где среди поцелуев лежат
    крупные, как розовые гроздья,
    мягкие, как катышки джема
    сороконожки.
    Симулякры пытаются спасти себя от трагедии
    действия,
    которое они пожирают,
    синтезируя имена убийц.
    Они оплакивают
    страдающих жертв своих.
    Это было прекрасно, когда немцы были живы,
    и еще прекраснее - когда они умерли.
    Стоят часы на столе,
    Где лето солнечное.
    И падает лист тяжелый,
    И под ногами вьется.
    Ухожу на погост, но
    Теперь иду назад.
    Сквозь гул артиллерийской канонады
    Гудит на чердаке
    Разинутый чемодан с рукописями,
    Строкой расколотый надвое.
    Звенит мой несносный карандаш,
    Пружина скрипит заелою,
    И лопается в костях куропатка.
    Как мелкий дождь о крышку гроба.
    Как сбитый пулей немецкий летчик.
    Я пальцем отодвигаю крышку,
    И книги падают с полки,
    Как капли крови с самолета.
    2:11 am
    +
    Онтология страсти
    распята между мной и другим
    кривым углом картины.
    И у истока этой боли
    Моей невинной радости,
    Моя гордыня?
    Дождями
    шелестят туманы,
    а ты
    Будь нежен,
    смотри мне в глаза,
    Когда будешь вскрывать мне вены.
    Откройся навстречу каждому дню,
    Входи
    в тело, как приходящий в дом посетитель,
    Не бойся даже укуса крыс.
    Я тоже
    приходил в тебя,
    и там был вкус крови,
    Она сочилась
    из каждой поры.
    Ногами мы друг друга обхватили,
    И плыли
    оттуда в миражи.
    Вот и опять ты
    свой престол не прикроешь
    ни лапой, ни клювом.
    Мое лицо, душа,
    Мое все,
    Всем телом
    Перемещается здесь.
    У наших тел
    над нами крыша,
    Мы
    в ней срастаемся.
    Thursday, October 21st, 2021
    3:12 am
    +
    А человек отворачивается.
    Он стремится жить, как деревья, трава,
    по-своему.
    Человек отворачивается от бога, которого
    не существует.
    Он отворачивается от пустоты,
    которая зовется аллахом,
    великой бездной, но стоит на ладони
    плода, большого, гладкого, твердого,
    как колено и лобок.
    Если же он теряет самообладание,
    это рождает не молитвы, а смех.
    Я его люблю и надеюсь, что в конце
    моего пути,
    когда я увижу друзей,
    он вспомнит обо мне,
    о том, как я представлял его себе
    далеким
    чудесным арабским мальчиком с
    черными, как стрела, глазами.
    Да,
    ты уходишь из песни.
    Ты как оргазм.
    Ты - как ребенок.
    Ты умеешь быть нежным, сострадательным,
    странным, сладким,
    возбуждающим и дразнящим.
    Ты чувствуешь мир, как свою кожу.
    Ты выходишь из мира.
    Ты кончаешь со мной.
    Ты умеешь летать, как аэроплан.
    Если нет ни бога, ни человека,
    я прошу у тебя лишь одного —
    полного
    отчуждения.
    Луна росла, и мне казалось,
    я вижу, как среди темноты
    с вершин катились города,
    как на море начинали биться
    лодки гигантских орхидей.
    Как на площади неземной
    по-особенному чисты —
    неслышимые ангелы,
    все с именами чужих.
    И поэтому глядят с самолетами
    на мир с высоты,
    и поэтому деревья в
    райских садах растут и пахнут.
    И мужчина с лохматой головой
    покоряет
    небо.
    И с его ребяческой грацией
    на землю падает ночь.
    Он уходит из песни.
    Прощай.
    Не говори — ты кончишь,
    но не произноси: ты —
    уйдешь.
    Я так люблю тебя,
    что руки срываются,
    когда я говорю тебе:
    — Ты кончишь!
    Мы с тобой играли в «велосипед»,
    в «снежки»,
    в «ладушки».
    Научились создавать сладкие блюда,
    понимать душу чужого
    и писать о нем стихи.
    Но что толку? Мы чужие.
    Мы ушли из песни.
    И теперь мы понимаем: нет,
    я не кончу!
    На кладбище, под луной,
    там, где кресты в тени узорчатой,
    я приду к тебе сегодня.
    Wednesday, October 20th, 2021
    2:24 am
    '
    У того бога, который создал это,
    есть лопасти своей мысли
    в вагине, в глазах, в животах, в отдельных волосках
    волос,
    в вилках, во всех книгах, тетрадях, в безделушках,
    в тяжелых блюдах и наполненных плеврами
    глубинах естества.
    Как хрусталики жизни, что плещут из-под тугой
    розоватой корки, прорастают
    на гладкой поверхности.
    Но человек не хочет умирать.
    Не хочешь, даже зная, что это случится.
    И лучше остаться жить.
    Но человек, поднявшись на цыпочки,
    начинает видеть, как шевелятся
    заросли живых растений.
    И по-своему причастна к пьяному творенью,
    спящая, знойная, вздувшаяся, в короне знаков
    их гениталий и нив,
    тьма здесь, как соты, богата
    существованьями.
    Не останавливайте симулякров, хлещущих поверхность,
    жертвы сиамской охоты,
    в пещерах пола
    не тревожьте спящих до срока - в конце концов,
    все кончится там, где начинается смерть.
    В просветах двери
    развитой нервы - артерии сети квартир,
    которая смыкается со странной грибницей
    в брюшке
    бездомного мира,
    желтый блеск луковицы, несущейся в круговороте.
    Здесь не помогут ни иглы иголок, ни серебро скальпеля,
    слишком много здесь племен,
    столетий и тысяч,
    чтобы заколоть.
    Здесь можно только слушать и смотреть.
    - Жизнь, ты скоро узнаешь об этом.
    О розовом зверинце, о жалких зверях
    живущих в нем.
    Они неутомимы, как мельницы.
    Соткав себе тело из
    звуковых единиц,
    они путают в вышине дороги,
    называя свои цели.
    Они - эполеты:
    хвастаются своими наградами.
    Они - совы:
    жужжат, переползают с дерева на дерево,
    согнувшись в три погибели,
    подслушивают,
    они наводят, куда нужно,
    сигналы
    знаками на карте.
    Юпитеры питаются страхом и паникой,
    не останавливают симулякров
    и теряют свой блеск,
    только когда прекращают дрыгаться в поле
    жизни,
    где происходит всякое.
    Tuesday, October 19th, 2021
    5:15 pm
    ––
    серым бисером
    в омлете телесности,
    реестром рецептов
    с, осиливая до конца
    то, что было костью,
    волна какого-то безотчетного предчувствия,
    белой эмалью, белым мылом, белизной простыни.
    и сама кровать, предобьемник неврозов
    с сочетанием всего, что не признано вместе,
    скрещенье гребней, скрещенье ног, ни один волен не знать.
    усталыми звездами листьев, ночными звездами
    в привокзальном парке среди ликующих лютиков
    цвета, чье смешение известно заранее,
    сгустки крови, смешение лучей, смеси тьмы,
    сливки стланика, рябой по нутру
    кореньями радия, мозгами собак и костей,
    пузырьками мозолей, насыпана и словно бы сглажена,
    как вечный след роста, раздвоения
    слов, наслоений букв.
    линиями, обводами, изгибами
    дуль, изгибами, в то время, как тьма уже заполнила
    небеса, выложенные из ваших рук,
    и смерти как пунктира, там на небо время
    выходит как скелет на поиски мухи
    и как раз вдали по контуру неба ясно отпечатан,
    и как там небо, где на потемневшей карте
    красным кровью даны отличия частей,
    так и там, по части их красных цифр,
    различны знаки.
    5:29 am
    '
    Вязну в самом сладком из миров,
    растекаюсь туманной тоской,
    закрывают глаза от свежести мхи,
    где на белом и розовом сходятся
    в нерушимом узле созвездия.
    Как и меня, разрывали медузы,
    разливались эссенции рыб,
    окружали нас соль и цветы,
    размножались существа звуков.
    И в нашей гуще узорно дышали,
    в волокнах пыльцевых вращались,
    журчали хищные царства слов,
    с тропической сцены стрикулирующим пером
    сводили серп луны в холодную воду.
    Monday, October 18th, 2021
    8:31 pm
    '
    Гаутаме лет, как самой ранней траве.
    Кто-то поет:
    - Галилеяния в людях - одни лишь мысли.
    Галилей выбрал для себя жизнь среди животных.
    Людям смерть ничего не сделала.
    Сними, сними, сними, послушные руки.
    Кто-то говорит:
    - Глаза мои плачут, когда я думаю о Галилее.
    Сгори, сгорел. Без тебя нам будет скучно.
    Спрячь, спрячь, спрячь, спрячь, спрячь,
    Спрячь, спрячь, спрячь.
    Кто-то вздыхает:
    - Что мне до Галилея. С меня довольно того, что меня видят.
    А кто-то пишет:
    - В действительности его не существует. Он - только выдумка.
    Он - образ, из которого кто-то хочет создать мир.
    Спрячь, спрячь, спрячь, спрячь, спрячь, спрячь,
    спрячь, спрячь, спрячь, спрячь.
    Так что ж остается?
    Вот тебе, японский махонький
    Ножичек.
    Не вскрывай сумочки и не читай
    Жалоб (про себя).
    Больше нечего читать.
    Только ложись под родной самурайский меч.
    Лучше такой, чем вообще никакой.
    Чандала хохоча до смерти.
    Вай! Брахма, подожди, хоть малость.
    Это последнее
    Созвучие.
    Sunday, October 17th, 2021
    10:03 pm
    '
    В стихах
    Где снуют матросы, с новою дугой
    В одном ритме нос и корма,
    Где кругом люди в грязном рубище
    Зажимают черное слово "Пистолет",
    Маленький самолет коснулся
    И встретился с полосатым стратостатом
    Над лугами ветра в венке из частого мха
    Пробивают воздух г в о з д и к и созвездий.
    Герой песни прозревает:
    На земле лежат цепи
    Властей и богов, пути и степи.
    Камень скажет: «Прошел тот, кто шел ко мне.
    Я знал, что он будет здесь и сейчас!»
    Тонкий прут, раскачиваясь, чую впотьмах.
    Крик в синем небе, закат в темном стекле.
    Может быть, в этот вечер
    Пальцы помажут на прощанье смолой.
    Ржаной луг на солнце иссох и изрезан.
    Скользят в нем олени, сбившись в кучу.
    Он (и не я), кто может расти по листу
    Злаками ломких букв и хрустов костей.
    И через много лет обернулся
    Этот аэродром сонетом.
    Бликующей гранью зыблющийся хрусталь,
    Осколки солнечных причудливых монет,
    Там, где бомбы рвались и плакала трава,
    Там теперь сверкают белизной
    Сфотографированные трупы
    Известных деятелей.
    Saturday, October 16th, 2021
    5:40 pm
    "
    Вскормленный на мировой скорби с голодом в груди,
    Режется радио в ночи, и серебряный след
    Глубок, как раны, из-под его железа.
    Скоро отгремит последний вальс, и смолкнет брань.
    Под окном устало светится снег.
    Нам на ресницы плещет в окно сонный и бледный
    Иней белой полосой.
    Мы молчим, и стоит, затаившись, луна,
    Покрытая золотом.
    Созвездья вдоль бездонных замерзших рек,
    Идолы на срубах,
    Сны весенних деревень, прощальные сны.
    Мы молчим. Ночная весна неисповедима
    И так призрачна.
    Каждый в свой черед пророчит свою судьбу,
    Вьется песня и дремлет.
    Офелия лилейными, тонкими руками
    Вздрагивает. Я слежу за всем сердцем моим
    Всечасно.
    Луна глядит на стекла — и в окне у нее что-то черно.
    Может быть, в этот миг, смотри-ка, руки, губы или сердце
    Стучат, как в сумасшедшем колесе: тах-тах-тах-тах!
    Это сердце — вихрь, развивший свои крылья в непроглядной мгле.
    Черным флагом оно раскинуло свой путь по далеким звездам.
    Мне трудно дышать. Я закрываю веки.
    Мое сердце дико бьется, как испуганное животное,
    Оно — как мчащаяся с горы лавина.
    — Что случилось?
    — Луна смотрит в окно — она сорвалась с крыши.
    4:44 pm
    "
    В этот ранний час мне по городу
    Пушкины раскричались дружно...
    А за окнами тишина.
    Если кричать - услышит только вьюга,
    А если слушать - разве услышит она?
    Friday, October 15th, 2021
    11:35 pm

    Растет костер. Звезды, как слеза, свешиваются со ставен.
    Ровным романом пахнет подушка. Поугремотав, ветер сбрасывает с крыши искры.
    Мелькает за окнами косматый месяц.
    У меня сейчас тепло, как в шубе из черно-рыжих лисиц,
    Я тебе, моя девочка, вышью такую же шубку...
    Спи, моя лапочка, и не дай врагу к нам влезть!
    Скрипят доски крыльца. Где-то свищет ветер. Под луной большая лужа.
    У меня есть труба, у меня есть котел.
    Я — дядя-сосед по комнате. Мы в одну и ту же зиму как будто случайно встретились
    на высоком берегу. Я живу в доме
    с камином, я бродяга,
    но из моих окон видно звездное небо
    среди облаков,
    светлых, как кнутик,
    темных, как лезвие.
    А еще я знаю: ночами ветер не поет,
    не поет. Только звезды, свесившись со ставен,
    смотрят на наш залив, на корабли и на лужи.
    Под сугробами спят на привязи собаки.
    Спит ежик, свернувшись в клубок,
    и рядом сосет свою длинную иголку.
    Я родился слишком рано
    для того, чтобы видеть такое.
    А утром проснусь и вижу:
    от песка в заливе до высоких осиновых стволов,
    на которых в шесть месяцев весело набухают почки,
    на белом снегу видны красные тени осенних муравьев.
    Я хочу видеть, как лиса приносит
    вьющееся семя в иголки
    и опять кладет на прежнее место.
    2:57 am

    Предмет есть поскольку в него можно войти.
    Это и есть опознание не свойственным предметам способом.
    То есть открытие.
    Ни одна вещь сама по себе, не говоря о содержании, не имеет ценности.
    К примеру, лавка.
    Она стоит. Она нужна. Но это не смысл вещи, но её обретение.
    Потому что к наличному бытию предмета у нас нет доступа, как не было доступа у муравья к стволу дерева.
    Он потому существует, что я залез на него и узнал о нём что-то, что он есть.
    Так и лавка.
    Она стоит и ничего не означает.
    На самом деле она не стоит, а приобретает смысл через меня.
    Это путь к познанию чужого бытия.
    Муравей находит дерево в своих поисках смысла.
    Но муравей не может быть хозяином лавки.
    Так же и человек, мыслящий своим словом.
    Мы мыслим не вещами, а нашими отношениями с ними.
    Поймите, что невозможно и глупо читать книгу, не представляя себе, чем это обернётся для меня.
    Например, ею я отгородился от мира, захотел заместить его содержанием, чтобы по-своему насытиться.
    Что все вещи, все предметы - они только листы моего учебника.
    А люди прочитали его и перестали существовать.
    Отсюда ясно, что каждая вещь - это тоже слово.
    Слова есть текст, состоящий из смысла, найденного в действии.
    Поэтому я спрашиваю себя: какая ценность есть для меня в этом предмете?
    И когда я отвечаю себе "Чай", я знаю, что это не просто какое-то чая, заваренное на заварке, а смысл этого чая.
    Не надо добавлять его в чай.
    Он необходим мне, чтобы не остаться без чая, когда его не будет.
    И тогда чай напитает мои сосуды и даст мне то, что необходимо для поддержания тонуса.
    Итак, будучи первым, я одновременно являюсь вторым.
    То есть я открыл мир.
    Открыл сознанием.
    Затем, поскольку я ограничен, и мое сознание — тоже, у меня есть мир через телесное восприятие.
    Затем — через представление.
    Но то и другое у меня одинаково - через телесное восприятие.
    Понимаете? Я не могу выйти за пределы "я" и мира, которого я еще не открыл. Которого я не способен знать.
    Который сам не может сказать: "Вот это для меня - вещи".
    Wednesday, October 13th, 2021
    9:37 pm
    '
    Это просто - смерть, просто - смерть...
    Из рисовых борозд
    Растут на наш прах сорняки...
    Вот и все, вот и все -
    Все, что мне нужно.
    Нежат мне десницу.
    Над моей головой
    Ликует хищник.
    Он жрет мои мышцы.
    И шевелит кусты
    Упругий лук.
    Тысячелистник
    Устрашен, испуган,
    Пронзает меня
    Жалом отравы.
    Вытянув резные листья,
    Из плоти извлекает
    Нить моей крови...
    Но время... Есть время...
    Смертный круг тяжел.
    Он жрет мои мускулы
    И шевелит кусты...
    Ах, просто-просто
    Смерть, просто-просто
    Смерть.
    Не вырваться из объятий
    Зверей.
    Только мы вместе,
    Вихрь листвы и шелк дождя,
    Опрокинутый зверь,
    Да небес далекие звезды
    Монотонные,
    Будут кушать меня
    Нежным ртом зари.
    Из головы
    Твой венец с бриллиантами,
    И оттого, что не дан тебе
    Корону.
[ << Previous 20 ]
About LJ.Rossia.org