spiderjohan

В смысле...

Sat, 17 Sep 2011 21:57:58 GMT

Всё дело в смысле. Мой друг, художник О.К. (с мировым именем), попросил слепить ему корову, да ещё стеклянную. Я не стал и попросил моего друга, художника В.Ш. сделать это. Он мог слепить хоть сто коров, но смысла в этом не видел. А О.К. видел и придал им смысл, коровам. Его учил лепить мой друг Б.О. (с мировым именем), но недолго, поэтому лучше бы лепил тот, кто может лучше. Так и вышло. О.К. придал смысл, и получилось прекрасно.
Друг моего друга, художник Л.С. (с мировым именем) приделал гипсовому сталину медвежью лапу. Слепить сталина он не мог и не хотел, для этого надо было быть, как мой друг, художник А.К. (без мирового имени), с которым мы лепили пятиметрового вождегиганта, что имело смысл в финансовом смысле, а медвежью лапу тоже надо знать, какая она. А медведя лепить – надо быть, как мой недавно уже покойный друг художник А.Б., академик (без мирового имени). Но придать смысл слепленному он не мог и не собирался. А художник Л.С. мог и придал. А потом он попросил моего друга, художника С.К. (без мирового имени) нарезать разных чурок и придал им смысл. Резать мой друг мог, а придать смысл – нет. Поэтому мой друг С.К. – без мирового имени. А друг моего друга Л.С. – с мировым именем.
У того же художника С.К. есть вырезанная им из камня сова без всякого смысла. Но, поскольку это – сова, она сама себе смысл, и смотрит каменными глазами внутрь самой себя, и ей ничего не надо. Так что всё дело в смысле.

Моя подруга Света (естественно, без мирового имени) слепила большого чёрного пластилинового льва, и он до сих пор стоит у нас в коридоре мастерских, ждёт, видимо, когда ему придадут смысл. Я хотел придать, но со смыслом у меня тоже туго. Но много друзей с мировым именем. Надо предложить. А то лев скучает.

Р.S.

А мой друг, художник А.К. (не академик, но с мировым именем) берёт просто палки, табуретки, ящики и придаёт им смысл. Лепить он умеет, но не видит в этом смысла. Совесть у него чиста, так как он ни от кого не зависит, всё может сам. Мне это нравится. Я тоже умею лепить. Беру гнилые доски, дранку, обрезки досок, делаю из них скульптуры, книги и придаю им смысл. Вернее, придают другие, так как со смыслом у меня, по–прежнему, не очень. Но, может, разовьётся со временем.

Comments

Мой Пукшин. Часть первая.

Fri, 09 Sep 2011 11:42:42 GMT

На смерть поэта. Коту Пукшину

Пукшин в Болдино крадется
Незаметною тропой
К бабам видимо крадется
Видит – дед полуслепой
А в руке торчит у деда
Здоровенная клюка:
«Тебя Пукшин-непоседа
Вижу я издалека
Ты пошто крадешься к бабам
Прямо в Болдино моё?»
Бьёт его ударом слабым
Это древнее старьё
Своей древнею клюкою
В зуб за толстою губой –
Много много непокою
Принесёт оно с собой! –
И попал прицельно чисто
Позабыв про политес
Стал поэт искать дантиста
А попался врач Дантес

Мой Пукшин

Весь план создания Великого Русского Поэта родился «во глубине лицейских руд».
Маленький неприметный арапчонок был гвоздём программы. «Наш Пукшин» - шептали
веселящиеся Дельвиг, Кюхля и другие, старательно кропая коллективные
пукшинские вирши.
Хохотали до коликов над прослезившимся Державиным, но вскоре поняли, что
Сумма слагаемых дарований каким-то образом начинает жить своей самостоятельной
Жизнью, намного превосходя их скромные таланты. России нужен был великий
Поэт и он появился.
Правда, случались и накладки. Заготовленные загодя «экспромты» и альбомные стихи носили все признаки дилетантщины, ибо создавались иногда в дикой спешке,
когда Пукшин сломя голову мчался на какой-либо раут. Арапчонок старательно писал, быть может даже не получив исходного материала: «Цукерброд не лезет в рот, пастила нехороша без тебя, моя душа», не замечая изумлённых взглядов довольно образованных альбомных адресаток.
Дальше пошел в ход Байрон. Беззастенчиво перекраивался лицейскими друзьями
и «великий могучий» оказался вполне пригодным для создания романтического
образа. Накладки, естественно случались и здесь, но всё списывалось на неуёмный арапчонский темперамент. Когда в дело вступал вечно пьяный Барков, создавалась совместная «Гаврииллиада».

Лирики и пафосные революционеры, гуляки и ёрники, - всё смешалось, как в доме Облонских, создавая дикую неразбериху. Но пора было браться за нечто более серьёзное – время шло и грозило досрочное умирание великого образа, уже занявшего к тому времени кое-какое место в умах и сердцах современников. В дело лицейских друзей включились дополнительные силы.
Повзрослевшего арапа загнали в Болдино с помощью друзей, имевших влияние на царя, а сами спешно уселись за историческую драму. «Борис Годунов» вышел наславу.
«Ай да сукин сын!» - хвалился вошедший во вкус плагиатор. Действительно сукин сын. Хамил всем направо и налево, устраивал десятки игрушечных дуэлей, благо друзья стреляли в воздух, параллельно творя ему славу великого дуэлянта, а сосланные после бунта поэты-декабристы писали сами себе от его имени стихотворные послания и сами на них отвечали. Особенно отличался юморист Одоевский. А чем было там ещё развлечься? Но удивительнее всего был заговор молчания об авторстве. Не проболтался никто. Пытались допытываться Булгарин и компания, но их так размазали по стенке, в пародиях и пашквилях, что отпала сама возможность дознанья. Да и необходимости особой не было. Поэт всё же медленно, но верно умирал. Как образ.
А человечек становился всё живее. Всем скопом уговорили Гончаровых отдать Наташку – может, уймётся под её лебединым крылом? Не тут-то было! Да и Величество стал совсем недоволен. Загонянье в ссылки ничего не давало, только подливало масла в огонь. Российскими силами подвести итог оказалось абсолютно невозможным. Дальнейшее, исключая подоплёку событий, известно по буквам и дням.
Одна компания писала хвалебное «Боже царя храни!», другая призывала к бунту и мятежам, потом все сходились и спорили, не желая разрушать целостный образ великого современника.
Одуревшая от всего Наташка находила отдохновенье то в объятьях царя, то в ухаживаньях любовника французского дипломата. Картёжные долги росли, компании рассасывались, «работать» становилось всё труднее. Пора было кончать валять Ваньку. Выход был один – настоящая дуэль. Беднягу уговорили, что выстрелы будут холостыми. Всё прошло как по писаному, но Величество всё равно был недоволен, ибо пришлось платить пукшинские долги, чтобы Наташка лишнего не назвонила. Дети пошли в папу. Такие же бесталанные, но значительно смирнее. Настоящая легенда творилась естественно посмертно. Дописывались вирши. Уцелевшие в передрягах российские однокашники достраивали могучий образ – кто во что горазд. Дикая мешанина списывалась на многосторонность и многообразие гения. Находились всё новые и новые творенья. Не вылезавший из попоек и гульбищ Лермонтов, отвлекшись от скабрёзной стихотворщины, быстро накатал «На смерть поэта» и полностью погрузился в свои дикие демонские инфернальные слои.
Здесь можно было бы, и подвести черту, но нельзя обойти молчанием созидательный труд совковых пушкиноведов. Хотя самое достойное было бы – хранить благоговейное молчание. Вялая опекушинская лепка – ничто по сравнению с широкими монументальными обобщениями наукообразных борзописцев. Вдаваться в подробности не стоит. Кое-что из самого примитивного все проходили в школе.
Хочется добавить, что в «серебряном веке» с «корабля современности» хотели всё же сбросить, но вовремя одумались, или вовремя всех сбрасывателей сгноили по ходу создания великого государства. Но подспудный опыт российского коллективного творчества отнюдь не угас, а расцвёл, создавая всё новые и новые шедевры во всех областях искусства и прочей человеческой деятельности. Дружно творились акыны, баяны, гусляры от северных морей до восточных окраин, правда, очень далёкие по уровню дарования не только от Пукшина, но и от Козьмы Пруткова.
«Если хочешь быть великим, будь им!» - Всегда вспоминаю этот перекорёженный завет и утешаюсь.
И ещё. Неправда, что идея создания Пукшина-поэта родилась в недрах масонской ложи, как то предполагают поверхностно осведомленные люди. Вся компания изначальных создателей была слишком молода в лицейских 15 – 17-х годах, чтобы быть членами такой организации. Достаточно вспомнить, что никто из сотен членов ложи никогда не раскрыл ни одну из её основных тайн. Что писалось и говорилось о том непосвящёнными – было почти что одними досужими домыслами.
В свете вышеприведённого показателен блистательный опыт Андрея Синявского, заставившего приплясывающую марионетку поэта прогуливаться с ним вдоль лагерной колючки, импровизируя на ходу всё, что ни придёт в голову. И всё ложилось идеально, ибо создателями были оставлены бесчисленные ниши, закоулочки, амбразурки, куда засовывалось и откуда выглядывать могло всё что угодно, как и в любом хорошо организованном марионеточном театре.
Загадок, правда, не становилось меньше, как и во времена создателей Шекспира, которые ничего сами по себе адекватного своему детищу не создали и не могли создать по определению. Гений спускается или поднимается откуда-то, направляясь куда-то, походя, сколачивает для своих целей группу кроманьонцев, ассирийцев, египтян, ацтеков, иконописцев, проповедников, фигляров, лицеистов, вытягивая из них не ведомое им самим, оставляя живые трупы выжатых как лимоны полусоздателей.
Необходимо также добавить, что присланные черновики Пукшин старательно переписывал сам, оставляя нетронутыми орфографию и исправленья. Обладая недюжинным художественным дарованьем, делал отличные рисунки на полях, иногда прекрасно совпадающие с текстом. Далеко бы пошел, ставши художником, но не это ему было определено друзьями и Богом.
Любовные коллизии отнимали много сил, здоровья и почти не оставляли времени на качественную переписку. С дворовыми девками в этом плане было значительно легче, и поэтому самыми плодотворными были деревенские периоды.
«Старик Державин НАС приметил и в гроб сходя, благословил» - писали пукшинским пером весёлые лицеисты. На что благословил? На величайшую литературную мистификацию в истории? Правда, старик был тоже не дурак и в своём кругу слыл большим юмористом

НА СМЕРТЬ ДЕКАБРИСТОВ
Повисли в петле декабристы
Висит Рылеев
Пестель висит
Бестужев-Рюмин и Муравьёв-Апостол
Все висят
А Каховский – подавно
А сперва не висели
Совещались
Потом кто-то даже стрелял
А теперь вот висят
И горя им мало
Южным северным
Все посредине
Юга и севера
Вот ведь какая судьба!

ОСТАЛЬНЫЕ

Остальные
Поехали все в рудники
И жены за ними
Следом – хотя
Какие следы уж!
Все стёрлись
Но кто-то нашел муженька
В виде не очень приглядном
Вернутся потом кое-кто
А жизнь-то прошла
И лучше конечно не стала
И стать не могла
Как ни целься
И целиться в общем-то
Не в кого было –
Все смешались потом
Вот ведь какая судьба!

Пукшин не писал стихов совсем в отличье от сверстников, но, находясь потом в самом эпицентре мифологемы, пытался всё же выразить свои ощущения в эпистолярно-поэтическом жанре. И получалось порой даже убедительнее, чем у однокашников, скрывающихся за его курчавой спиной.

ДУЭЛИ

Стрелялись стрелялись
Кто с кем как попало
И в воздух стреляли
И в ноги и в лоб
И ни в кого между тем не попало
Совсем не попало
А в общем – могло-б
Но кой-кому всё же
За это попало
Всё всё ничего
А потом сразу – хлоп!

Псевдосмерть Пукшина естественно была подстроена как дуэльная, поскольку все исписались окончательно, да и интерес к идее пропал, Другие времена – другие нравы,
Похоронили какого-то холопа, скончавшегося от белой горячки, Дантесу, жадному, как все французы, щедро заплатили и отправили от греха.
Пукшин законспирировался в своей деревеньке, тоже пил горькую, жил долго и счастливо и умер в один день. Курчавых пареньков по его деревне бегало даже больше, чем в толстовской – бородатых.

НА СМЕРТЬ АРИНЫ РОДИОНОВНЫ

Вот тебе нянюшка и Юрьев день!
К последним ты перешла господам
Будешь теперь
Им рассказывать сказки
А я уж наслушался
И всё равно
Писал потом всё
Ершов-забулдыга
Или патлатый его Горбунок
Что более чем вероятно –
Написано всё
Каким-то конским копытом
Вот ведь какая судьба!

История 1-я

БУНТОВЩИК

Царь Николай вызвал Пукшина во дворец: «Если-б я не отправил тебя с глаз моих, где бы ты был 25-го декабря? Неужто на Сенатской?»
- «На ней, батюшка» - независимо отвечал Пукшин
- «Вот молодец! - воскликнул царь – и я-б тоже!»
- «То есть как?» - растерялся поэт.
- «А много ли ты про нас знаешь? Царь, он и есть первый бунтовщик, да развернуться не дают. Облепили, как мухи. Вот повешу их всех, может, полегчает».
Пукшин даже всплакнул от умиления и пошел писать гимн «Боже царя храни!». Пусть хранит, а то взбунтуется и сам себя повесит, что тогда будет с державою? Гимн, естественно, сперва не получился, да друзья, как всегда, помогли.

История 2-я

ВО ДВОРЦЕ

Царь сидел у себя в кабинете во дворце и пил горькую. Декабристов повесили, делать
как-то нечего. Велел вызвать Пукшина, с которым за последнее время сдружился, но того не смогли оторвать от игорного стола.
Пил в одиночку, вспоминал родных. Папу, маму, тётю, дядю… «Мой дядя…» - вспоминал он. «Мой дядя…» - шептали царские губы, И как-то само собой после следующей рюмки: «Мой дядя самых… Самых честных… Честных – чего? – Ну да! – Самых честных правил… Когда?... Когда тогда… Когда тогда… - Эх! Что-то неможется! – Ну вот! – Когда не в шутку занемог… - Вот это да! … Быстро Пукшина ко мне! Он у нас поэт! Хоть силком! Быстро!»
Когда хмельного проигравшегося пиита притащили, первая глава вчерне была готова.
Царь сунул скомканные листы тому в руку: «Быстро к своим! Пусть подправят. И никто не мешайте! Я занят. Надо будет – вызову!»
Дальнейшее было ясно. Царь лихорадочно чиркал. Пукшин метался между дворцом и собутыльниками – лицеистами. Образ Татьяны всё отчётливее проступал на заснеженной русской литературной сцене.
«Татьяна очень любила природу и часто ходила на двор» - писал полтора века спустя в домашнем сочинении прилежный школьник.

История 3-я

НА СЕНАТСКОЙ

Спешащий на Сенатскую переодетый Пукшин был одновременно похож на лакея и на арапа Петра Великого. Его узнавали «Здорово, Пукшин!». Некоторые раскланивались. В ответ он прижимал палец к губам и говорил: «Т-с-с-с-с!». Понимающе кивали головой и
отходили в сторонку.
На Сенатской творилось нечто невообразимое. Стараясь показаться пореволюционнее,
выпячивали грудь, сверкали глазами, сжимали кулаки.
Наконец: «Идут! Идут!» - показались главные виновники события, декабристы. Кто-то шел сам, кого-то подталкивали доброжелатели, находя их шаг недостаточно решительным и революционным.
«Революцьённый держите шаг! Неугомонный не дремлет враг!» - шептали им вслед, оглядываясь на скромно стоящего в сторонке царя в партикулярном платье. Каховскому совали в карман тяжелый парабеллум. Тот шарахался, парабеллум падал в грязь, его поднимали, снова совали. Всё это начинало надоедать.
«Кончайте комедию!» - гаркнул кто-то из-за спины съёжившегося царя, шевеля гренадёрскими усами. Государь пригнулся и вприпрыжку побежал к дворцу.
Далее – по всем известному сценарию, но с большими сбоями. Толпа не хотела громить Зимний, Летний, Весенний, Осенний, - была недостаточно пьяна, недостаточно трезва, недостаточно уколота, недостаточно расколота.
Каховский, достаточно обдолбанный, достаточно задолбанный, пальнул в кого-то из друзей по карточному столу, выигравшему у него накануне в штос дворовую девку, и попал, естественно, в противоположную сторону.
«Тройка, семёрка, туз!» - кричал он, когда его уводили, припаяв предумышленное убийство высокого сановника. Тот оказался настолько высок, что когда голова уносимого была уже во дворце, ноги ещё болтались на Сенатской площади.
Пукшин же в это время торопливо чиркал что-то в блокноте. Лицеисты за спиной пиита толпились, вытягивали шеи, стараясь подсмотреть, как тот запечатлел историческое событие. Но самые настырные сумели разглядеть лишь край листа, сплошь покрытый скабрёзными рисунками.
А число «25-е декабря» было изящно начертано на голой заднице дворовой девки, выигранной кем-то накануне в штос у несчастного Каховского.

История 4-я

ЖЕНЫ ДЕКАБРИСТОВ

«Всё, девки! Пора на каторгу ехать! - распорядилась, утерев последние слёзы, княгиня Волконская и, распихивая остальных жен-плакальщиц, принялась доукладывать дорожный сундук. – Раньше плакать надо было! Куда смотрели?»
- «А. может, - ну их?» - шепнул чей-то мелодичный шепоток.
- «Кто сказал?»
Никто не отозвался. Княгиня гренадёрским шагом подошла к окну: «Кареты готовы? Только не все сразу и разными дорогами. Ну, С Богом. девушки! – опомнилась – Тьфу! Какие девушки? Присядем на дорожку. Да не сюда, дура! Платье помнёшь. Да, впрочем, сиди, всё равно не влезло, А ты, Пукшин, почему здесь?»
Переодетый Пукшин юркнул за спину подруг: «Я тоже еду…Во глубину сибирских руд…руд…»
- «Пошел отсюда! Тоже мне, княжна Тараканова! Чтоб я тебя не видела! А слышала – по возвращении, если только будет оное… Ну дай я тебя расцалую!»
Карета княгини с грохотом покатила во глубину сибирских. Остальные тоже незаметно рассосались.
Оставшийся в одиночестве Пукшин сидел в вольтеровском кресле, задумчиво поглаживая картонный гоголевский нос, лежащий у него на коленях.
«Вот так-то, душа Тряпичкин!» - зачем-то бормотал он носу, ковыряя у того в ноздре.
Потом решительно встал, нацепил нос по назначению, достал из кармана гоголевскую прядь, примерил, приклеил, вертясь перед зеркалом, нырнул в серый походный сюртук и был таков.
На Невском было тихо. Пукшин-Гоголь крадучись пробирался, прижимаясь к стенам домов, стараясь остаться незамеченным.
«Наше Вам, Николай Васильевич!» - раздался у самого уха полузнакомый голос. Пукшин приподнял цилиндр и юркнул в ближайшую подворотню.
«Странный он какой-то. Совсем на себя не похож. Впрочем, когда он похож-то был?» И господин, подозвав извозчика, покатил по Невскому, забыв о неожиданной встрече.
Пукшин вынырнул, воровато оглянулся. «Теперь – во Францию! Ну её, глубину! Там во глубине ещё Одоевский застрелит. Я ему несметно задолжал. Франция велика, авось с Дантесом-то разминёмся. Впрочем, лучше не рисковать. Эй! Извозчик! В Италию!»
- «Шутковать изволите, барин!»
- «Да какое, шутковать? В Италию, говорю! Полтинник на водку! Гони, скотина!»
… И карета с грохотом покатила навстречу ласковому средиземноморью.

История 5-я

БОРИС ГОДУНОВ

«Борис! Ты не прав!» - Пукшин оторвался от листа и как зверь заметался по тесному пространству. Избушка Арины Родионовны, куда он укрылся от докучливых девок, ходила ходуном. Подбежал к столу, начал уговаривать: «Да что тебе этот малолетка? Впереди всё царство! Мочи – и дело в шляпе!» Для пущей убедительности поднял двумя пальцами с пола пыльный цилиндр и показал листу.
Лист покрылся чуть заметной рябью. Борис продолжал упрямиться, но сопротивление его слабело. Царство всё-таки!
- «На мокруху не пойду! - безмолвно возопил с пустого безмолвного листа – Сам мочи!»
- «И замочил бы! - древняя африканская кровь взыграла – Бог свидетель – замочил бы! …Хотя – при чём тут Бог?» Оскалясь, достал древнюю чёрную статуэтку, чудом сохранившуюся ещё с ганнибалового детства, и, размахивая ею, возопил: «Крови бы! Помазать! Всё пойдёт!»
- «Не надо! – Борис отступил в глубь листа – Всё кончено! Там распорядились».
Поэт, мгновенно успокоившись, придя в себя, быстро застрочил пером, прижимая им вздувавшуюся горбом бумагу. «Вот так его! Вот так его болезного! – шептали пухлые африканские губы – А теперь помучайся, Боря, пострадай, помучайся, как меня мучил. Совесть-то она, брат, такая штука!» Перо споткнулось и застыло в изнеможении. Налитые кровью глаза с голубыми белками заскользили по свежерождённым строкам.
«Ай да Пукшин! Ай да сукин сын!»
Лежавшая до тех пор спокойно в углу избы сука нянюшки Арины, подняла голову. В глазах её можно было прочитать возмущение, отвращение и немой укор.
… «Бражки, свет Лексан Сергеич! – донеслось с порога – Бражки!» Голос няни одновременно бодрил и успокаивал.
Одной рукой поэт жадно ухватил ковшик, а другой поспешно прикрыл исписанный лист, как будто нянюшка на старости лет могла научиться читать.

История 6-я

ТУЗ

«А туза-то забыли, Лексан Сергеич!» Лакей, услужливо изогнувшись, поднял с паркета выпавшего из рукава туза и подал его двумя пальцами правой, в то время как левая просительно протянулась ладонью вперёд. В ту впорхнула бумажка и Пукшин, стремительно захлопнув дверь, помчался по Невскому.
«Тройка, семёрка… Эх да тройка, снег пушистый!…» Русь – тройка бешено промчалась по Невскому, обдав поэта грязью со снегом.
Площадно выругавшись, достал из другого рукава тройку с семёркой, презрительно бросил в грязь. Вспомнил изумлённые лица друзей-собутыльников, привыкших к его постоянным проигрышам, пощупал за пазухой плотную пачку ассигнаций. «Извозчик! Вали на невскую першпективу!» …Не корысти ради – пронеслось у него в голове – а токмо волею пославшей мя Музы…
Муза послала поэта довольно давно и довольно далеко, и приходилось прибегать порою к исключительным допинговым средствам, чтобы оживить угасавшее в повседневных пьянках вдохновение. Иногда это приносило дивиденды, чаще – оскорбления и вызовы на дуэль. Драться он не любил, позволяя улаживать конфликты и договариваться, чтобы стреляли мимо.
Раздумав просаживать выигранное по злачным местам, рванул домой, заставил Наталью нарядиться в седые букли, согнул в три погибели, усадил в дряхлое кресло. Гончарова этих штук не любила, но подумала о детях, которых разбудили бы непременно возмущённые крики мужа, и сдалась.
Вперив в супругу исступлённый взор, вращая белками глаз, поэт, не глядя, застрочил по бумаге, поминутно вскрикивая и корчась как бы от безумной боли. Продолжалось недолго. Потом неожиданно запел. Арию Германа. Времена сворачивались лентой Мёбиуса, наслаивались друг на друга. Наталья окоченело сидела, не в силах пошевелиться.
Ночью, лёжа в постели, оба с содроганием смотрели на белую полупрозрачную фигуру, колыхавшуюся у двери.
«Швырни в неё чем-нибудь, Наташка!» - шептал насмерть перепуганный поэт. Дрожащей рукой нащупала на полу шлёпанец супруга. Тот угодил прямо в середину белого пятна. Послышалась невнятная ругань и пятно исчезло. Заснуть удалось только под утро. А снился обоим почему-то Гоголь в партикулярном платье. Впрочем иного он и не носил.

История 7-я

НОСТРА

«Вы няня пиита?» - строго спросил вышедшею на стук Родионовну человек в форме царского чиновника. - «Где он?».
- «Да как же? – засуетилась старушка – все знають, ещё надысь Богу душу отдал… От хранцуза, злодея проклятого… Мало мы их били…»
- «Не надо, бабуля – усмехнулся тот ещё завчерась на Невском видели. Гоголевский нос надел. Думал – не узнают. Вечно с ним шлялся. Вот и теперь, после смерти… Живее всех
живых, как говорят».
- «Слава те Господи! – старушка перекрестилась – то-то он нынче снился мне. Ну как живой!»
- «Да он и есть такой. Сказывай – где прячешь?»
- «Да вот – бражки, батюшка! Не отведаешь ли?»
Отведать не отказался, но вошел в избу, сел, шаря опытным взглядом по стенам, исчерченным до боли знакомыми-знакомыми каждому русскому человеку каракулями. Каракули были совсем свежие. Скабрёзные слова тщательно зачёркнуты. Видимо щадил нянину мораль.
«Давай выходи!» - повысил голос чиновник. За печкой зашевелилось. Посыпалась труха, показалась голова, увенчанная рогами.
_ «Да нет, батюшка! Ностра это. Коза Ностра – так он её прозвал!» И старушка деланно всплакнула.
Ностру тот допрашивать не стал, хотя многое, видимо, знала и могла бы порассказать. Ни о каких подцензурных вещах, естественно, речь козы не могла бы идти, а лишь о местонахождении друга.
Чиновник встал, потоптался, ещё раз взглянул на рогатую тварь и направился к двери. «Сокрытие на-козуемо!» - погрозил он и исчез, как не бывало.
Поэт спрыгнул с печи, где лежал, скорчась, сделал в сторону двери непристойный жест. Няня покачала седой головой: «Что-то ты, батюшка, распрыгался нынче. Гляди – буря мглою небо кроет, а ему, окаянному – хоть бы что. Обложат тя, как зверюгу какую, флажки навесят и пиши пропало!»
- «Обложат, родная. Да не сдадимся! И ты жива ещё, моя старушка. И я… - как там – бражку-то супостат ещё не всю выпил? Давай сюда! Ведь знал он – где я! На том стоят. Да не нужен оказался, Хлебнул и – на доклад к его царской милости. А найдут – что тогда? Греха со мной не оберёшься. Да ладно!»
Закутался в заячий тулупчик, сунул картонный гоголевский нос за пазуху и растворился в синеватой метели.
Няня перекрестила его растворяющуюся спину.
«Ну садись, Ностра! Вечерять будем».

История 8-я

ДЕЛО ДЕКАБРИСТОВ

Дело декабристов рассматривалось в окружном суде там же, где предыдущие дела ноябристов, октябристов, сентябристов и т. д., заканчивающиеся неизменно для тех летальным исходом.
Тень виселицы, которую отбрасывал окружной прокурор, всё время беспокоила одного из подсудимых, и он периодически начинал громко декламировать стихи непристойного содержания. На присяжных это мало действовало, и приговор был уже предрешен.
Однако смертный финал был почему-то заменён бессрочной каторгой. Вероятно потому, что подступало вплотную вместе с новым годом опять дело январистов, а с ним и другие времена.

История 9-я

ГИМН

«Ваше Величество! - Пукшин ворвался, отпихнув камердинера, и сходу бухнулся на колени – моченьки больше нет! Пашквили пишуть, разоблачить пытаются – грамоте, дескать не разумею! Как так? Лицей пошто кончал Вашею милостью? Пусть нас рассудит пара стволов роковых Лепажа!... Как так - не разумею? Вирши вот новые…Пожалуйте…» Царь мельком взглянул на протянутый листок с корявыми письменами: «Спрячь, Сашок, никому не показывай. А лучше выбрось совсем. Засмеют! Не настреляешься. Да и я их не насылаюсь и не насажаюсь. На чужой роток… - как там? – Ну вот… В-выпей-ка лучше мадеры. Вчерась Керниха принесла… Да что там у тебя с ней? Знать не знаешь? Ну вот! Я так и знал! Всё – Кюхля, балбес. Он у меня ещё попляшет! Ну как мадера? То-то! Споём? Боже!... Царя… - затянул, поперхнулся – Что-то не поётся. А гимн отменный у нас вышел!»

История 10-я

КАМИН

«Мой костёр в тумане светит!... – Гоголь сладко потянулся, протянул ноги к камину. В камине полыхал второй том «Мёртвых душ», оттуда тянуло гниловатым запахом вперемешку с угарным дымом, - эх! Пукшина бы позвать да Его Величество! Вот порадовались бы! Да нет их. Никого нет. Вместе с «Душами» в камин затянуло!»

История 11-я

ЛАФОНТЕН

В заплёванной, заблёванной квартирке на Невском сидит Гоголь в маске Пукшина и торопливо строчит третий том «Мёртвых душ». Со стены иронически наблюдает за ним Костанжогло, положительный герой сожженного второго тома, в золочёной барочной раме.
«Ничего, Николай – бормочет Гоголь – рукописи не горят!.. – Тьфу! Жарко в ней! – снимает маску, Задумывается. … - А без неё не пишется как-то… - бежит в угол, быстро облачается в царский мундир – эй! Родионовну ко мне!». Входит лакей в маске нянюшки Арины? «Чего изволите-с?»
- «Садись. Сказочку почитай мне, нянюшка, как бывало!» Лакей достаёт из кармана помятые листки. С трудом разбирая почерк, медленно с запинками начинает читать: «Судьбою не был он балуем…» - От гнусных барковских строк Гоголя всего передёрнуло – «Да что читаешь, болван! Сказано – сказочку!»
С испуганного лакея падает маска. За ней – хохочущий Пукшин.
- «Вот напугал, зараза! На тебе твою маску! Катись отсюда! Сам справлюсь!»
Портрет Костанжогло на стене с сомнением качает головой – Никто не справится, Николай Васильевич! Третий том ни у кого ещё в мире не получился. С него начинают обычно умные люди. Тогда ещё что-то, бывает, выходит. Езжай-ка лучше в Италию! Я – оттуда только что. Басни теперь пишу. Подписываюсь – Лафонтен. Там я тебя под именем вороны вывел. Зачитаешься!

История 12-я

ДУЭЛЬ

Пукшин, как зверь, метался по квартире. На завтра дуэль назначена. Куда прятаться? Сам нарвался, имидж поддерживать надо – теперь бежать некуда. Засмеют.
Наткнулся на маску Гоголя, застыл в размышлении… - Действительно, пошлю-ка я Николай Васильича. Маску свою дам – никто не узнает. А узнают – плевать! Поздно будет. «Лепаж» - он такой! Ба-бах! – и проблем, как не бывало. Стрелять Николай не умеет, зато напугать может.
Сказано – сделано! Гоголь поупирался, но посулил ему Пукшин всеобщее исправление
нравов после третьего тома «Мёртвых душ». За это и под пулю стать можно.
…Выпрямился гордо перед противником и как заорёт: «Подымите мне веки!» Секунданты
бросились подымать, да ни к чему оказалось. Француз обосрался и уехал на родину. Еле его там отыскали. В маске Наполеона сидел. В сортире. «Сортир» по-французски значит – выходить вон.

История 13-я

ПОРТРЕТ

Заплёванная и заблёванная квартирка на Невском. Полночь.
Гоголь лежит на смятых простынях, накинув на голову одеяло, стараясь не смотреть на портрет помещика Костанжогло, положительного героя 2-го тома «Мёртвых душ», косо висящий на противоположной стене. Портрет покачивается, изображенный изо всех сил старается выбраться из золочёной барочной рамы, рама трещит, осыпается позолота, на пол сыплется труха, порванные дензнаки и шлепается, наконец, здоровенный екатерининский пятак.
Вслед за ним, наконец, плюхается Костанжогло, оглядывается на изуродованную раму, машет рукой и, шаркая, приближается к укрывшемуся писателю, возле кровати которого валяются три помятых тома «Мёртвых душ».
Поддев ногой первые два, нагибается, берёт двумя пальцами замызганный 3-й и старается что-то прочесть. Наконец, усвоив немного из прочитанного, швыряет на пол, ковыляет обратно к раме, и там его начинает рвать.
Гоголь высовывает голову из-под одеяла, некоторое время наблюдает за процессом, потом не выдерживает и кричит петухом, чтобы рассеять наваждение, забыв, что до рассвета и тепла ещё тысячелетья.
На крик петуха отворяется дверь и, вместо ожидаемого лакея, боком протискивается художник Кипренский, автор портрета Костанжогло. С возмущением смотрит на продолжающего блевать портретируемого и, прерывая петушью песнь, изо всех сил кричит: «Марш обратно в раму!» Тот пытается влезть, у него не получается, рама грозит рассыпаться окончательно. Кипренский вместе со вскочившим с постели Гоголем
с трудом подсаживают его обратно. Кипренский наводит окончательную лессировку, чтобы тот не вылез опять, а до этого Гоголь сгребает всё выпавшее из рамы в кучу и швыряет внутрь картины.
Оба с облегчением вздыхают, смотрят друг на друга. Писатель кивает на портрет: «Тоже мне, Дориан Грей!», ковыляет к секретеру, достаёт оттуда совершенно по-плюшкински засиженные мухами выпивку, закуску и два гранёных стакана. Кипренский извлекает из-за пазухи маленький портретик Пукшина кисти Кипренского, написанный в старинной рублёвско-иконной манере, приставляет его к бутылке. Пьют как-бы на троих, поочерёдно чокаясь с поэтом.
Где-то за стеной начинает звучать церковный хор, поющий «Боже царя храни!»
Холщовый занавес с приклеенными к нему этикетками с банок из-под яблочного варенья.

История 14-я

КАПИТАНСКАЯ ДОЧКА

Чёрт бы побрал эту «Капитанскую дочку»!
- Будучи знакомым с чертями не по наслышке, Гоголь, конечно, не надеялся, что чёрт послушается его призыва. Не этим они заняты – подкузьмили на этот раз самого писателя.
Не умея писать по-пукшински прозу, лицеисты перепоручили это дело единственно достойному кандидату, как тот ни отнекивался. Но «Дочка» никак не давалась. К тому же постоянно мешал процессу Костанжогло, положительный герой 2-го тома «Мёртвых душ». Вылезал из рамы, становясь не портретом кисти Кипренского, а весьма назойливым советчиком.
Ярому монархисту Гоголю сильно нее нравился Пугачёв, а Костанжогло требовал сотворить из него чуть ли не положительного героя.
Запихнув в очередной раз назойливого советчика в золочёную раму, писатель задумался. Натянул на себя кожаную маску Пукшина, похлопал её ладонью, чтобы хорошенько прилипла, и кликнул лакея. «Зови лицеистов!» - коротко распорядился он. Те пришли в полном составе.
«Давайте в картишки!» - услышали они первую же фразу хозяина. Застыли в изумленьи. «И золотого, как небо, Аи! Побольше! А то – фиг вам, а не «Дочка» будет!»
Грянуло веселье. Вхождение в образ безалаберного поэта зашло так далеко, что в конце посиделок он закатил пощёчину давно спящему Кюхельбекеру, потребовал сатисфакции, а также – везти его немедленно к цыганам.
Но тут уж друзья окончательно возмутились. Привязали к стулу, оставив свободной лишь правую руку, сунули в неё стило и удалились.
Не найдя под рукой ничего, чем можно было бы запустить им вслед, писатель бойко застрочил пером по предусмотрительно положенной перед ним друзьями бумаге. Портрет Костанжогло в раме одобрительно закивал головой.
Пугачёв получился гаденький, но свирепый и великодушный, как и полагалось настоящему российскому царю. Возведя Пугачёва на престол в конце победоносного восстания, Гоголь решительно зачеркнул этот последний эпизод и, не обращая внимания на протестующие жесты Костанжогло, заключил царя в клетку и отправил на казнь.
Дверь тихонько приоткрылась, в щёлочку заглянул настоящий Пукшин. Обладая чрезвычайно зорким зрением, просёк, что всё в порядке и отправился к цыганам. Уж те ему нагадали!

История 15-я

ВТЯНИ ГОГОЛЯ!

Маску Гоголя носить пытались поочерёдно все лицеисты. Но никому не удавалось по настоящему сродниться с великой личностью. Один Пукшин ходил в ней, как в родной.
«Да не так! –советовал он незадачливому Кюхельбекеру, который поочерёдно походил в неё то на Пришвина, то на Алексея Толстого – ты втяни её в себя! Втяни Гоголя!». Тот втянул, и ему начали сниться по ночам разные уроды, внешность которых воспроизвести не представлялось возможным. Уроды стали преследовать его даже днём, и пришлось срочно госпитализировать несчастного на время у цыган. Те наворожили так, что сперва отнялся язык, но потом всё пришло в норму, и он даже вознамерился вызвать на дуэль Карамзина за его «Историю государства Российского», поставив тому в вину отсутствие в ней его любимого персонажа, коня Вещего Олега, но историку повезло скоропостижно скончаться.
«Втянуть» Гоголя пытались и остальные с переменным успехом. Один заживо закопал себя в могилу, дыша оттуда через чубук кальяна, другой пошел исправлять нравы усопшей императрицы, и больше о нём не было ни слуху, ни духу. Впрочем дух какой-то остался и, придя к друзьям на спиритический сеанс, возвещал, что один нрав всё же исправил, но не самый главный, и предстоит ещё большая работа.
Пукшин же втянул маску так, что отделаться от неё не представлялось никакой возможности, и Кипренскому пришлось Гоголя писать с маскарадного Пукшина. Тот кривлялся во время позирования, изображая то одну мёртвую душу, то другую, так, что художник в конце концов запустил незаконченным портретом ему в голову; правда, обошлось, потому что маска ослабила смертельный удар, а сама слетела и каким-то образом в конце полёта сумела надеться на горшок с варёной полбой, которой художник потчевал себя по утрам, соблюдая диэту.
Варёная полба потом фигурировала в какой-то сказке Пукшина, которую с отвращением согласился написать Ершов после долгих уговоров и обильного возлияния. Ему тоже предлагали втянуть в себя Гоголя, суля невиданный прогресс его таланту, но тот благоразумно отказался.

Comments

из книги ДУМ-ДУМ

Tue, 06 Sep 2011 16:15:26 GMT

ГРУППА ЗАХВАТА

На соседское поле вышла группа захвата. Они захватили с собой всё что нужно и расположились надолго. Когда сосед вышел с берданкой, они захватили и соседа, и берданку. Я захотел, чтобы они захватили и меня, но вспомнил, что это недружественное поле и остался при своих. Всю ночь они палили из берданки, а, когда захваченное кончилось, ушли, оставив соседа отдыхать на поле. Берданку захватили с собой, и долго в отдалении слышалась пальба, а потом её перекрыл звон колоколов Никитского монастыря, звонившего к заутрене.
Но постепенно в благостный перезвон начали включаться совершенно несвойственные ему ноты, а затем и мелодии. Что–то отдалённо напоминающее застольные песни, и, наконец, явственно зазвучал «Шумел камыш», разыгрываемый с вариациями опытной рукой звонаря. Над древними стенами, помнящими ещё Александра Невского, поднялись звуки хора, сменившего прежние песнопения на непристойную полифонию из «Боже царя храни»,
«Дубинушки» и «Очи чёрные». Из окрестных деревень, неведомо каким образом усиленные,
неслись к небу голоса ново– и старо–поселенцев, образующие губительные вихри на дорогах и невиданное волнение в легендарном озере Плещееве.
Всё, вместе с вырванными с корнями деревьями, образовало по всей округе какой–то сатанинский танец, перешедший в смерч, который, крутясь, ушел в небо вместе со всем захваченным. На месте его ухода образовалась воронка, вернее – кратер, хорошо видный со спутника и представляющий настолько внушительную
картину, что дрожащие руки космонавтов сами собой потянулись к неприкосновенному запасу, тайком пронесённому на борт. Спутник пошел зигзагами, выписывая в чёрном космосе одно неприличное слово за другим, правда, не оставляющее по написании, естественно, никаких следов.
А на дне воронки, когда удалось бы туда заглянуть, лежала почему–то совершенно целая куколка «Барби» с задранным платьицем, открывающим стройные розовые ножки. Приехавшая комиссия следов насилия не обнаружила, и куколку отдали в дом народного творчества соседнего района, одев в матросский бушлатик соответствующего размера. А ещё, если её качнуть, то она говорила «Ай–яй–яй!». Но никто ни разу не догадался это сделать, и её
речевые возможности остались не востребованы.

Comments

Прошлогодняя запись на Живом ТВ

Tue, 16 Aug 2011 12:49:30 GMT

Comments

Sun, 14 Aug 2011 10:55:20 GMT

СОЛОВЬИНЫЙ САД

Однажды, выбравшись из могилы, скелет потом не смог её найти. Кладбище недавно перекопали вместе с костями и превратили в цветущий сад. В нём пели соловьи, обнимались влюблённые и распивали спиртные напитки. А скелетова могила была в стороне, и её не задели. Одичавший скелет бродил ночами по саду, хоронясь в укромных уголках, хрустел дикими яблоками, которые проваливались внутрь грудной клетки и далее, не принося никакого удовольствия. А днём забирался в овраг и предавался размышлениям, на которые при жизни никогда не находилось времени. Это был интеллигентный скелет, и он не хотел никого пугать своим появлением на свет, даже ночью, когда света не было.
Потом его всё же нашли любознательные младшеклассники, которые забирались после или во время уроков в овраг и обменивались там сведениями о половой жизни взрослых, иногда пытаясь её имитировать. Скелет содрогался от возмущения нравами, но ребятня, не обращая внимания на эту дрожь, которую приняли за колебания почвы от землетрясения, подняли и утащили в школу, поражаясь его тяжести и целостности. Там он стоял у доски, и учитель более старших классов радостно объяснял желающим по нему, как разумно они все устроены.
Скелет скучал по своему кладбищу, но его, как известно, не было, даже скелетовой могилы, на которой возвели особняк. Оттуда с балкона любовались соловьиным садом, из которого выгнали пьяниц и остальных и обнесли высоким бетонным забором. Из окна школы тоже всё было видно, хотя и издалека.

Ночами скелет сидел у окна, подперев череп ладонью, и посвистывал сквозь зубы на мотив соловья. Слушая его посвистывания, сторож со сторожихой, сидя на лавочке внизу, вспоминали молодость и тихо переругивались. Конца у этой истории нет, или я его просто не знаю и не знаю, как отнестись ко всему рассказанному. Но жизнь есть жизнь. И всё. Хотя бы, такая.
Да, забыл добавить, что однажды сторож из берданки застрелил соловья, залетевшего из сада в школьный двор, приняв его за ворону. Они со сторожихой очень горевали, потом зарыли под окнами, сделав ему маленькую могилку с крестиком из сиреневых прутьев. Когда образовался скелет, он по ночам стал выпархивать из могилы по людскому примеру, садился на ограду, и они с человеческим скелетом пересвистывались на соловьиный мотив, хотя, насколько это хорошо удавалось, сказать не могу. Со слухом у меня всегда были проблемы.
А в детском садике, соседнем со школой, мальчики из старшей группы учились стрелять из рогатки по воробьям, щеголяя перед девочками. Правда, ни в кого пока не попали. Там не слышно было никакого свиста. Только чириканье.

ПЕЙЗАЖ

Живописец писал пейзаж. Не то, чтобы очень плохо, но долго. Пейзаж терпел, терпел, потом начал распадаться на отдельные части. Сперва исчезла листва. То есть, не совсем исчезла, но переместилась на землю. Пейзаж оголился. То есть, стал обнаженной натурой. Обнаженную натуру пейзажист писать никогда не пробовал и задумался. Пока он думал, пейзаж снова оделся, но уже в белые одежды. Пейзажист обрадовался и стал быстро махать кистью, макая её в белила, и так увлёкся, что забыл глядеть на натуру, и закрасил весь холст белым.
А на натуре всё опять разделось, потом опять оделось, побежали ручьи, запели соловьи, но их художник уже не услышал, потому что один ручей оказался настолько глубоким и бурным, что смыл его вместе с произведением и вынес в полноводную реку. Там он окончательно утонул, а холст выбросило на берег, где он лежал уж не таким белым, а серыми разводами и потёками. Невероятно красиво. Природа, наконец, вмешалась в качестве соавтора. Я вам когда-нибудь покажу.

ВАТЕРЛОО

Наполеон стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на битву при Ватерлоо, изредка пожимая плечами. Кругом стоял туман, в котором заблудилась конница Мюрата, что ещё более усиливало одолевавший Наполеона насморк. Когда он уставал пожимать плечами, он начинал недоумённо разводить руками, но потом опять скрещивал их на груди, ибо девать их больше всё равно было некуда. Впрочем, виден он был со спины, и стопроцентной уверенности в скрещивании не было.
Это был не настоящий Наполеон и не настоящее Ватерлоо, а историческое, в котором правды всё равно не добиться, и он это прекрасно знал. Чихнув в последний раз, он сложил правой и левой рукой два кукиша, протянул их вперёд и резко повернулся в этой позе. Лицо его окончательно скрыл туман, так, что выражения его не могло быть видно, да и серый походный сюртук слился с серым туманом. Но кукиши были видны отчётливо.
Как по–французски кукиш, я забыл. Может, вы вспомните?
P. S.
Вспомнил! – Комбинасьон де труа фуа!

НО ПАСАРАН

«У каждого петуха есть Испания. Она находится у него под перьями!» – процитировал я великого классика соседскому петуху, взлетевшему на демаркационный наш забор. Петух сунул гребенчатую голову под крыло, поискал Испанию, вероятно, ещё республиканскую, доживающую последние дни, и, не найдя, выпрямился и гаркнул сверху вниз мне в лицо: «Но пасаран!».
Три моих кошки хищно глядели снизу вверх на петуха, имея, вероятно, о его «пасаране» своё личное мнение. Я забрал трёх красавиц, еле уместившихся на руках, плече и почти на голове, и оставил его на заборе, не желая никакой назревающей исторической развязки и чуждаясь исторической правды. Хоть это–то я мог сделать.

Comments

Битва при Гангуте ("Мои предки")

Tue, 09 Aug 2011 08:13:05 GMT

Моему деду,
Народному художнику СССР, лауреату Ленинской и Сталинской премии, президенту Академии Художеств, 1-ому секретарю СХ СССР Б.В. Иогансону в качестве любимого художника был партией рекомендован любой из передвижников. Он выбрал скромного Маковского: "Крах банка"! Как там изумительно передан блеск стекла!"
Но, когда сразу после войны он был выпущен в Венецию, то привез оттуда любимого Ботичелли в виде репродукции, занявшей второе место на всемирном конкурсе полиграфии. Наши заняли предпоследнее, опередив Абиссинию.
Ангельские силы говорят у Ботичелли наиболее внятным изобразительным языком. Такие вещи он понимал, видел и слышал, Призвав их , художник становится обреченным и всемогущим.
Демонские силы, сознательно призванные для написания "Допроса" Иогансона не менее всесильны. "Как вам удалось такое состояние, такой эффект "присутствия?" - тихонько вопрошал его искусствовед №1 на банкете в его честь. - "А я сам там был!" - громко заявил дед.
Он имел в тот момент ввиду сидящего спиной генерала на своей картине "Допрос коммунистов", а не задействованные им подземные стихии. Правда - повысил себя в чине. Он был белым офицером (неизвестные страницы из его биографии).
Такое высказывание он мог себе уже тогда позволить. Главным героем двух его знаменитых картин была НЕНАВИСТЬ, изображенная так ,как никто до него не мог. Она дышала из нижних слоев дыханием уицраоров. Он был великим мастером перевоплощенья. Внешнего и внутреннего. Силы Империи Зла подняли его на небывалую высоту, презрев белые пятна его биографии. Контакт с демонскими слоями даром не проходит. Он сошел с ума.
Картина Б.В. Иогансона "На старом уральском заводе" (она же - "Уральский завод" Иогансона ) - прообраз пекла. Люди там статисты. Главное действующее лицо - огонь. Всепожирающий. Который сожрет и стоящего капиталиста (портрет тогдашнего президента Ак. Худ. Герасимова) - на что тот очень обиделся)    и рабочего на корточках, и всех, и вся.
Огонь они скоро сами себе обеспечат совместными усилиями - и на земле , и ниже. Главный Сатана тут       же дал свежеиспеченную премию своего имени за эту картину и видно очень радовался. На деда посыпались почести и звания, на премию мы      безбедно прожили всю войну, когда другие голодали. Так что обижаться   не пришлось.
А вот старуха в Третьяковке, проходя мимо "Завода" Иогансона вдруг перекрестилась. Сам видел.
Когда дедушка писал, мне в детстве (моем - естественно) всегда хотелось заглянуть закрай картины - а что там? У   других художников не хотелось. У деда, особенно в начале работы, была какая-то бесовская глубина, где двигались тени неизвестно кого. Он размазывал их пальцем (кистей не признавал как класс). Особенно живучих соскабливал мастихином и они перебирались на стену за мольбертом. Между мольбертом и стеной все жило, копошилось, сновало взад-вперед. Иногда доходило до того, что холст вспучивался, когда какая-то из теней с разбегу втемяшивалась в изнанку картины. Я, маленький, принимал это как должное и иногда ударом кисти (кисти я любил в отличие от деда и он всегда держал их для меня) загонял их обратно в холстяной тартар. К концу работы все более-менее успокаивалось и я начинал собственное творчество под одобрительным взглядом уставшего от баталий деда. В отличие опять-таки от него, я знал, что   мне пока раз решено все.
Ему было многое разрешено, но - не беспредельно. Божественные темы были - т абу. И даже не столько "сверху", сколько    изнутри. После "Молящейся в храме", написанной еще в юности и купленной с выставки неизвестным меценатом, опередившим желающего ее приобрести Мамонтова, им, соответственно наступившей эпохе были призваны другие помощники. И они помогали. Я с ними тогда дружил и был на равных.
В закулисном мире сознания, куда я по глупости в юные годы предпринимал рискованные путешествия, а также - по возвращении, мне всегда хотелось сохранить этот паритет.
В художественных заведениях, где учился, - ласково поглаживал холсты соучеников, заглядывал за них в пустоту и возвращался мять глину - довольно бессмысленно.

Мой далекий предок был священником в Сибири. Как-то встретил медведя и его поцеловал. Тот от страха обделался и пустился наутек. Предок долго смотрел ему вслед, потом сказал: "Завещаю моим потомкам никогда не целовать медведей". Потомки исполнили его завещание. Я в том числе. Стараюсь даже их не встречать. А, если встречу - смотрю мимо. На попугаев.

Один из моих предков, швед Карл Иогансен во времена Петра был корабельным мастером. Один из кораблей, которые он построил, особенно отличился в битве при Гангуте, где шведы были разбиты. "Изменник!" - сказал ему Петр, крепко поцеловал, подал чарку водки и наградил дворянством. Карл долго смотрел на корабль, потом погрозил ему пальцем и завещал своим потомкам никогда не строить корабли. Потомки выполнили его завещание. Я - в том числе. Тем более - не умею. Шведы могут быть спокойны.
Один мой предок, разбирая древние манускрипты, нашел записи другого моего предка, долго смотрел на них, поцеловал, потом вычеркнул все неприличные места и хотел опубликовать. Но от записей почти ничего не осталось. Тогда он завещал своим потомкам никогда не оставлять никаких записей. Все потомки выполнили его завещание. Кроме меня. Я чувствую себя предателем. Но назад хода нет. Разве что в предки.

Мой не столь далекий предок, Владимир Карлович Иогансен, точнее - мой прадед, страшно пили умер в    больнице от белой горячки. Перед смертью молча поцеловал мою прабабушку, польскую дворянку пани Радленскую, выпускницу Смольного   института благородных девиц, и ничего не завещал своим потомкам. Потомки выполнили его завещание.
Все страшно пили. Я завязал   и чувствую себя предателем. Смотрю - кого бы поцеловать. Поцелованный ведь тоже может стать чьей-нибудь прабабушкой.
Мой не столь далекий предок, Андрей Борисович Иогансон, точнее мой папа, страшно пил и в конце концов попал в тюрьму за убийство. Вернувшись, он пришел ко мне в мастерскую, поцеловал и сказал : "С какими людьми я там познакомился! Какие они песни поют! Я тебя научу." И научил. Еще в детстве учил меня драться и играть на балалайке. Считаю это его завещанием. Правда пока кроме поцелуя ничего   не передал    своим потомкам. И чувствую себя предателем. Впрочем им вроде ничего такого не надо.
Мой не столь далекий предок , Борис Владимирович Иогансен, точнее - мой дед, в Гражданскую войну был   белым офицером. Потом стал художником, написал популярную         картину "Допрос коммунистов" с собой на первом плане ( она же - "Допрос" Иогансона), поменял фамильную букву "е" на "о" и завещал ее (букву, а не картину) своим потомкам.
Мой папа стал художником, принял его завещание, нарисовал этикетку к водке "Столичная", которая стала еще популярнее картины "Допрос коммунистов", и завещал ее (букву, а не этикетку) своим потомкам. Я не принял его завещания и чувствую себя предателем. Хотя - как сказать.
Целую. Иогансен.

PS А моя бабушка по материнской линии, Фелиция Давыдовна, говорила "Поцелуйте меня в задницу". Можно ли считать это завещанием- я не знаю. Да и процесс этот видимо происходил при закрытых дверях.

Сергей Кириенко, бывший министр и миллионер, будучи человеком мужественным, решил поддерживать современное искусство и финансировал большую акцию "Неофициальная Москва". Я растрогался, пришел на акцию и хотел его поцеловать. Тут мужество ему изменило и он отшатнулся, подумав, что я пьян. Он не знал, что я завязал и даже изменником более себя не чувствую. Впрочем к моим предкам это уже не имеет отношения.
А, кроме того, я полагаю, что Карфаген должен быть разрушен. До основанья. А затем: - Мы наш, мы новый Рим построим ( когда Европа нам помо. . . - Нет! Не по морде, а помо...)

Я хотел баллотироваться в мэры Москвы, а потом снять свою кандидатуру в пользу Кириенко, но отказался от этой идеи. Мэром Москвы должен быть человек мужественный и поцелуев не бояться.
Моя жена летит в Египет смотреть на пирамиды. Моя дочь там уже была. А , единственный в мире настоящий борец с пирамидами, никогда не видел своего врага в лицо!
Или это - их козни?
Нынче все обратились к предкам. Ищут у них дворянство, хоть захудалое. Перебирают родню вплоть до питекантропа. А мне и искать не надо. Никаким манускриптов правда нет, но есть преданья старины глубокой и мелкой. Достоверность их относительна, но в силу своей образности, они, как и Библия, доказательств не требуют.
Дедушка мой, народный художник СССР Борис Владимирович Иогансон сидел с помраченным рассудком в больнице и очень скучал. Его новая жена его не навещала, а остальных он к себе не пускал, подозревая в кознях.
Тут к нему как раз приехал Леонид Ильич Брежнев вручать Звезду Героя и Орден Ленина. Дедушка не понял - что это такое, но очень обрадовался посетителю и крепко его поцеловал. Брежнев, в отличие от Кириенко, поцелуев не боялся, а очень даже любил, и еще он был человеком мужественным. Вместе они начали вспоминать про Малую Землю. Дедушка там не был, но это уже не имело значения. Он благословил Брежнева, поскольку вы нем проснулась душа нашего предка, священника из Сибири. Брежнев не понял - что это такое, но был все равно доволен. Они расстались друзьями.
К больничному фото дедушки с Золотой Звездой пририсовали вместо халата пиджак и галстук и напечатали в газете "Московский художник". Звезда при этом куда-то девалась. Я очень люблю эту Газету и всегда показываю ее друзьям и целую их, как дедушка целовал Брежнева, если это удается.

Царь Петр часто приглашал моего предка, корабельного мастера Карла Иогансена, на корабль его собственной постройки, чтобы с ним выпить. Карл грустно смотрел на рассыхающийся корабль и пил горькую. Он не любил халтуры, которую ему приходилось делать. Петр давал ему сырой невыдержанный лес, поскольку очень торопился разбить шведов при Гангуте, а потом корабли рассыхались. Наконец Карл построил один корабль из выдержанного леса и уплыл на нем в неизвестном направлении. Петр очень горевал и даже хотел поставить Карлу памятник, но придворные его отговорили, поскольку Карл был низкого происхождения, хотя и имел дарованное Петром дворянство. Кроме того они ему завидовали, поскольку не умели строить корабли, а Петр любил ручной труд.
После Карла осталось многочисленное потомство. Правда дворянство получили только потомки по прямой линии. А по кривой - не получили, хотя их было великое множество. Петр даже испугался, что пол-России станет дворянами и некому будет пахать, но придворные его успокоили, напомнив, что Карл уехал на единственном не рассохшемся корабле и не на чем даже идти за ним в погоню.
Недавно приехали два шведа, позвали в Швецию и сказали, что там полно иогансенов. Вероятно Карл и там не оставил своей привычки оставлять потомство, если только добрался до Швеции и его простили за измену родине. Там, в отличье от нас, это большим грехом не считалось и изменяли все кто ни попадя. Король, тоже Карл, на это не обращал никакого внимания и в конце концов проиграл все битвы. Швеция процветает.
Правда ходили слухи, что Карл не добрался до Швеции, а его корабль видели в проливе Па де Кале, а на мачте развевался "Веселый Роджер". Но я этим слухам не верю. Не такой он был человек.

Comments

Июльская проза

Sun, 07 Aug 2011 10:34:21 GMT

ВРАТАРЬ (Сага)

Вратарь стоял в воротах стадиона какой-то южной страны, государства, республики, ему не очень понятно, какой, и лениво отбивал то левой, то правой рукой несущиеся на него и мимо него мячи. Иногда делал шаг влево, шаг вправо, чтобы дотянуться, и тогда с него катился пот. Высоко в небе сияло солнце, а горы зноем дышали в небо, окружая стадион, а это был северный вратарь, и ему было очень жарко.
Северные его защитники были медлительны и неповоротливы, но спасало то, что юрких южан, обегавших их с мячом и без мяча, можно было прочитать, как раскрытую книгу, нет – как брошюру-путеводитель, вместе со всеми их предполагаемыми действиями и примитивными недоразвившимися замыслами. Длинный северный вратарь, практически касаясь рукой верхней штанги, щелчком отправлял поверх неё особо точные верхние мячи, а низовые отбивал ногой, иногда вместе с особо юрким усатым центрфорвардом.
Всё шло по нулям, пока ему не надоело. Тогда он всё же нагнулся, поднял очередной мяч, высоко подкинул, утёр пот, и страшным ударом длиннющей ноги послал через всё поле в левый верхний угол ворот южных агрессоров. Там, длиннорукий, заросший чёрной шерстью малыш, расслабившийся от ничегонеделанья, всё же успел прыгнуть, как обезьяна, достал этот кожаный снаряд, вместе с ним влетел в ворота, прорвал сетку, сбил двух фоторепортёров, северного и южного, и приземлился, подскочив от них, где-то в задних рядах верхних трибун. Там его собрали, почистили, привели в порядок и хотели снова выпустить на поле.

Но поля не было. Был хаос. Мелькали летящие бутылки Цинандали, Гурджаани, чачи, свистели шампуры, брошенные, как копья... Некоторые из них лениво ловил рукой возвышавшийся над всеми вратарь. Наконец, один из шампуров попал ему в глаз. «Чуть-чуть не в нос!» - произнёс рухнувший гигант, повторяя фразу знаменитого конунга, его предка, которому так же попало в глаз копьё. Но, в отличие от предка, глаз у вратаря был стеклянный, из особо прочного стекла, и шампур согнулся, не достав до мозга.
Слава Богу! Потом все дружно пошли купаться, туда, где бились волны внизу о камень, смывая кровь, пот, грязь и этнические предрассудки в ледяных струях. Когда потом все напились, счёт решили сделать по нулям. Вратарь выпрямил шампур, нанизал на него огромные куски баранины, показал издали огню и сожрал всё в один присест, даже не жуя.

Comments

Июльская проза

Tue, 02 Aug 2011 17:47:18 GMT

КЛИНЧ

Два боксёра сошлись в поединке. Никто из них не хотел махать кулаками и подставлять свои морды для избиения. Поминутно и даже ежесекундно они прилипали друг к другу в клинче, ища в тесноте уязвимые места противника, куда бы можно было ткнуть побольнее. Судья с трудом отдирал их потные тела друг от друга, хотя о друзьях говорить в этом плане было бы несколько опрометчиво. Остановить поединок судья не решался, на кону было чемпионское звание. Публика ревела всё неистовее. Наконец, судья, сам бывший чемпион в весе, потяжелее обоих дерущихся вместе взятых, разняв их в очередной раз, с размаху ебанул того и другого точно в подбородок…
Над лежащими неподвижно телами парил чёрный ворон. Доспехи их проржавели настолько, что видны были выступающие рёбра. Тишь стояла такая, что не слышно было ни одного соловья. Хотя самое время было им петь. Но попробуйте пробиться сквозь эту тишь даже соловьиным пением. Мне не удалось.

Comments

Sun, 31 Jul 2011 18:24:06 GMT

31 июля день ВМФ

Какие заботы у нашего флота?
– С бортов бортовая ушла позолота
С кормы выпал флаг а из носа – бушприт
Кок сидя на камбузе глупо острит
Что нету заботы у нашего флота
Поскольку поймали вчера кашалота
Средь моря по имени Сучье Болото
И сыты поэтому флот и не–флот
Но нужен пожалуй не флот нам а плот
Средь хлябей земных и небесных кислот
И будет тот флот нашей плоти оплотом
И будет и сухо на нём и тепло там
Поскольку всего того требует плоть
И нечего чушь нам о флоте молоть!

Comments

День ВМФ

Sun, 31 Jul 2011 16:26:39 GMT

МОРСКОЙ ПРАЗДНИК

На воду спешно спускали свежеотстроенный броненосец «Потёмкинская деревня». Деревянный, пропитанный составом, придающим ему невиданную прочность. Дерево не могут засечь вражеские радары. Только – железяку. Можно незаметно подплыть на нём к чужим берегам и ебануть из главного калибра так, что мало не покажется. Во славу покойного князя Потёмкина, что строил для императрицы деревни по бокам дороги, состоящие из одних фасадов, чтобы государыня, проезжая, радовалась народному благополучию. Была водружена мачта из сосны, помнившей не только Рюрика и Мономаха, но и бродивших ранее в наших лесах неандертальцев. Название броненосца было уступкой аграрной партии, набиравшей, вопреки всем ожиданиям, необыкновенную популярность.
Корабль тяжело скрипел, качался и никак не хотел сползать в акваторию, видимо предчувствуя неладное. Осколки разбитых о борта шампанских бутылок, поднявшись по самую ватерлинию, образовали вокруг него подобие сверкающего моря. Наконец будущий боцман послал в непокорную корму из матюгальника нечто такое, отчего посудина вздрогнула и, переваливаясь с боку на бок, поползла в ожидающую её пучину.
И тут случилось непредвиденное. Плыть окаянная не желала. Стремительно погружалась в океанские глуби. Сверхпрочное древо оказалось и сверхтяжелым.
Мощные лебёдки, толпа, вцепившаяся в обречённую корму, сделали своё доброе дело и удержали объект от нежданного погребения.
А далее - русская смекалка помогла. Молниеносно вынырнувшие откуда-то плотники, спешно убрав мачту, соорудили крышку из того же замечательного материала, о котором говорилось ранее. Превратили судно в практически непотопляемую подводную лодку. Толпа бешено аплодировала, считая происходящее заранее предусмотренным великолепным шоу. Оркестр, приготовившийся было играть Шопена, грянул или вернее даже сказать – урезал – радостный матросский гимн. На гибель «Варяга» это перестало быть похоже. Судно вместе с отважной командой скрылось в глубине.
Жадно прильнув к иллюминаторам, смотрели в выпученные глаза морских чудищ. Развив огромную скорость, мчала над обломками пиратских и купеческих кораблей непотопляемая «Деревня». В капитанской каюте сидел перед экраном сосредоточенный человек в фуражке с «крабом», прокручивая фильм «Броненосец Потёмкин», и делал из него выписки в судовой журнал

Comments

ДУМ-ДУМ (Июльская проза)

Sun, 31 Jul 2011 02:01:41 GMT

ДУМ-ДУМ

«А тебе, шутник, - первая пуля!» - И влепил ему пулю в лоб. Тот не переставал шутить даже в этот роковой момент. И в полёте, хотя и расстояние-то было ничтожное, пуля расхохоталась. Её прямо-таки корчило от смеха. Носик её раздвоился, расчетверился, она превратилась в знаменитую пулю «Дум-дум», разрывающую тело на части, но так и не достала, кувыркаясь, сморщенного шутникового лба.

Куда она достала, не имеет значения. А шутник, тем временем, повалился на землю, задрыгал ногами – так ему было смешно от собственных шуток. А стрелявший, не спеша, повернулся уверенной спиной, куда и отрикошетила от чего-то пуля, ставшая «Дум-дум». Вот так, нравоучительно.

А тот подрыгал, подрыгал ногами, увидел случившееся, решил поплакать, но кроме судорожного смеха у него ничего не вышло. Шутник-с!

Comments