Необыкновенно быстрое по эволюционным меркам увеличение мозга у наших предков, по мнению ряда исследователей, объясняется «культурным драйвом» — гипотетическим механизмом самоподдерживающейся сопряженной эволюции когнитивных способностей, социального обучения и культуры. При помощи компьютерного моделирования выявлены условия, при которых культурный драйв может зайти особенно далеко, породив вид с огромным мозгом, сверхэффективными средствами социального обучения (такими как человеческий язык) и сложной культурой. Найденные условия в общих чертах согласуются с тем, что нам известно об экологии, поведении и социальной организации ранних Homo, но не других обезьян.

Читать

Дисклеймер. Я не вирусолог, я не эпидемиолог, данный текст не является научной публикацией и ни на что не претендует, это просто мои дилетантские попытки разобраться. Всё написанное ниже может оказаться неправильным, я гарантирую только отсутствие намеренного вранья и подтасовок. Данные взяты из открытых источников. И еще предупреждение: скучно, нудно, не содержит ни прогнозов, ни рекомендаций. Конец дисклеймера.

Меня заинтересовали контрастные различия между странами и регионами по скорости развития эпидемии. Например, бросается в глаза резкий контраст между Западной Европой, где всё плохо, и Восточной Европой, где, согласно статистике, все гораздо лучше. 

Реально ли это различие? Чтобы устранить влияние того, что в разных странах эпидемия начала развиваться в разное время, все страны в ходе сравнения «выравнивались» следующим образом: за день №1 для каждой страны принимался день, когда страна сообщила о десятой смерти. Я считаю, что статистика смертей в целом надежнее/информативнее статистики случаев (потому что стратегии тестирования в разных странах могут различаться очень сильно, сильнее, чем способы регистрации/классификации смертей). Я также исхожу из того, что многие страны могут что-то замалчивать/врать/по-разному учитывать причины смерти и т.п., но экспоненциальный процесс трудно радикально исказить враньем. Ну, в два-три-четыре раза исказить можно, а на порядки всё же трудновато. И я, извините, не верю, что Чехия, Болгария, Россия, Греция и Дания сговорились друг с другом, чтобы похожим образом искажать свою статистику. Я не верю и в то, что аналогичным образом сговорились между собой Китай, Таиланд, Индия и Япония. В общем, допущения такие: выравниваем страны по дню десятой смерти (считая его за день №1) и верим (в первом приближении) статистике смертей. Кто не находит эти допущения осмысленными/разумными, тому читать дальше бессмысленно.

Для начала я взял по нескольку стран из З. Европы и В. Европы и построил графики суммарного числа смертей:

Что видно на рис. 1? Видно, что страны действительно очень сильно различаются по скорости развития эпидемии, и что вроде бы действительно в Зап. Европе (и США) все развивается быстрее, чем в Вост. Европе (и Израиле).  Бескарантинная Швеция здесь выглядит оптимистичнее, чем Италия-Испания-Великобритания (но в Швеции население меньше, см. ниже). Кроме того, мы видим, что экспоненциальный рост во всех странах продолжается не очень долго. Везде — и в З. Европе, и в В. Европе — довольно быстро начинается замедление роста (т.е. процентного прироста числа умерших в единицу времени). 

Но если начальные этапы эпидемии лучше оценивать по абсолютному числу умерших, то этап замедления уже логичнее смотреть по % от населения. Ведь самая популярная модель сейчас такая, что эпидемия сама собой начинает затухать по мере приближения к «коллективному иммунитету», а он достигается по достижении определенного именно процента (а не абс. числа) переболевших.

Так что вот вам тот же график, но не в абсолютном числе смертей, а в смертях на миллион населения:

Что мы видим на рис. 2? Мы видим, я считаю, чуть более четкую и наглядную картинку. Мы видим, что выбранные 11 стран четко делятся на «неблагополучные» или «быстро растущие» (Испания, Италия, Великобритания, США и бескарантинная Швеция) и «медленно растущие» (Россия, Польша, Румыния, Чехия, Израиль). Германия занимает какое-то промежуточное положение. 

То есть в Восточной Европе, похоже, действительно дела обстоят принципиально лучше, чем в Западной. А в Швеции — на самом деле всё так же плохо, как в Италии и Англии (если считать на миллион населения). 

Прежде, чем перейти к вопросу о том, что же спасает восточноевропейские страны от повторения судьбы западноевропейских стран, хочу отметить еще одну вещь. Наблюдаемая картина плохо согласуется с очень популярным сейчас мнением о том, что эпидемия сама собой закончится, лишь когда переболеет 50-80% населения (а умрет при этом порядка 0.5 — 1.5% населения — это катастрофически много). Ни в одной стране мира мы не видим ничего даже отдаленно похожего на динамику, намекающую на стремление к такому трагическому исходу. Для иллюстрации этого обстоятельства вот вам тот же график, что и на рис.2, но только на нем в масштабе показаны для сравнения уровни смертности 0.5% и 1% населения — те уровни, которыми нас пугают стандартные эпидемиологические модели («если ничего не делать»). 

Не только в этих 11 станах, но и ни в каких других странах нет ничего похожего на стремление к уровню смертности 0.5% или 1% населения. Из стран, видимых на карте невооруженным глазом, хуже всего сейчас в Бельгии (умерло 0.067%), Испании (0.053%), Италии (0.046%), Соединенном Королевстве (0.039%), Франции (0.037%), Нидерландах (0.029%) и Швеции (0.026%). В остальных странах ситуация лучше, а в большинстве стран — радикально лучше. Во всех «неблагополучных» странах рост числа умерших уже давно не экспоненциальный, а замедляющийся. Не похоже, что где-то смертность в итоге сильно превысит уровень 0.1%, ну самое больше 0.15%.

Я, конечно, понимаю, что действуют принятые меры, социальное дистанцирование, карантин. Но всё же если бы «базовая эпидемиологическая модель» была правильной, то хоть где-нибудь в мире обязательно «прорвало» бы, хоть где нибудь было бы что-то похожее на ожидаемый (согласно этой модели) худший сценарий. И кстати в Швеции нет строгого карантина, но там ситуация не хуже, чем в Италии. Нет, что-то явно не так с базовой моделью.

Базовая модель основана на том, что вот есть болезнь, у нее есть R0, и эпидемия нарастает, пока R0>1. И, грубо говоря, если изначально Ro = 2, то для стадного иммунитета и остановки эпидемии нужно, чтобы переболело 50% населения. Когда это случится, то из двух человек, которым каждый зараженный передает достаточную для заболевания дозу вируса, один окажется иммунизированным. В итоге реальное число людей, которых заразит наш зараженный, снизится до 1, и эпидемия увянет.  

В каком случае эпидемия с исходным R0=2 начнет увядать намного раньше, чем переболеет 50% населения? Моя гипотеза состоит в том, что в случае данного заболевания мы имеем очень высокую изменчивость (дисперсию) людей по рецептивности и заразности. Можно это назвать «гипотезой сверхраспространителей». Предположим, что в популяции существует 1% людей, особенности физиологии и поведения которых таковы, что они являются потенциальными «сверхраспространителями» заразы. Допустим (чисто теоретически) что в популяции есть 1% немолодых, не очень здоровых (т.е. вирус, попав в них, будет быстро реплицироваться), но при этом неуёмных экстравертов-тусовщиков, которые просто не могут не тусоваться, не общаться, не мотаться повсюду, не обниматься и не целоваться со всеми встречными. И допустим, например, что они еще вдобавок не верят в опасность и думают, что «не страшнее гриппа». Допустим, каждый из этого одного процента, заразившись, заражает в среднем 130 человек. А остальные 99% населения, тихие замкнутые домоседы, заразившись, заражают в среднем лишь по 0.8 человек. В итоге в среднем по популяции исходное R0 будет где-то в районе 2 (если я не обсчитался. Но в общем вы поняли идею). В таком случае для «стадного иммунитета» не нужно, чтобы переболело 50% населения. Достаточно, чтобы переболело 90% «сверхраспространителей». А они как раз и будут сами заражаться в первую очередь. Такая вот у меня рабочая гипотеза для объяснения того, почему эпидемия нигде не хочет идти по наихудшему сценарию, которым нас пугает ВОЗ и базовая эпид. модель. Я предполагаю, что очень небольшой процент населения вносит очень большой вклад в распространение заразы.

Но вернемся к вопросу о том, почему в разных странах процесс идет так по-разному. Очевидно, это может быть связано с самыми разными обстоятельствами: строгостью и своевременностью карантинных мер, плотностью населения, возрастной структурой (долей пожилых людей), поведенческими особенностями (всегда блюдут дистанцию или обожают обнимашки-целовашки со всеми знакомыми), климатом и погодой.

Я взял страны из разных регионов, покрутил данные так и сяк. Похоже, довольно важным является показатель «число пожилых людей на квадратный километр». Он лучше объясняет межрегиональные различия по скорости развития эпидемии, чем просто «плотность населения» и чем просто «% пожилых в популяции». 

Если не учитывать Азию, то для всего остального мира почти 40% вариабельности по темпам развития эпидемии можно списать на этот показатель («число пожилых людей на квадратный километр»). И еще: бросаются в глаза контрастные различия между регионами и высокое сходство внутри регионов, что довольно-таки удивительно. Посмотрите, как страны собираются в кучки по регионам на этом графике:

В общем, видно, что «плотностью пожилых людей» можно объяснить значительную часть различий между такими регионами, как Африка, Америки, Северная Европа (сюда я включил скандинавские и прибалтийские страны), Западная Европа. Но этот показатель не объясняет особенностей Азии (плотность пожилых высокая, а сила эпидемии — низкая). Он также не объясняет, почему дела в Восточной Европе лучше, чем в Западной (неужели всё-таки БЦЖ???) И еще одна загадка — относительно маленький разброс по силе эпидемии внутри «регионов».

Карантин вроде работает (т.к. в Швеции дела заметно хуже, чем в Финляндии, Норвегии, Дании, Эстонии, Исландии). Так что, пожалуй, имеет смысл сидеть пока дома, остерегаться суперраспространителей и ждать, пока они переболеют. Хотя всё это, конечно, только гипотеза.

На этом у меня пока всё. 

Происхождение тихоходок — мелких животных, известных своей устойчивостью к экстремальным условиям среды, — долго оставалось загадочным, хотя их родство с членистоногими признавалось всеми специалистами. Новые методы молекулярно-филогенетического анализа наряду с морфологическими данными показали, что тихоходки, по-видимому, являются неотеническими личинками двукрылых насекомых семейства Ephydridae (мушки-береговушки). К признакам, общим для тихоходок и личинок эфидрид, относятся исключительная выносливость (эфидриды способны развиваться в пересоленной воде, при экстремальных значениях pH, в сырой нефти и даже в скипидаре), рост с линьками, сходное строение примитивных конечностей — лобоподий, а также коготков на них. Обработка тихоходок гормонами, стимулирующими окукливание эфидрид, приводит к переходу животных при последующем высушивании в состояние криптобиоза, которое, по-видимому, гомологично стадии куколки обычных двукрылых. Многие уникальные особенности тихоходок, такие как сокращение числа сегментов тела и утрата дыхательной (трахейной) системы, по-видимому, являются следствием миниатюризации. Полученные результаты объясняют, почему тихоходки лишились трех Hox-генов (Scr, Antp и Ubx), которые у других насекомых отвечают за формирование грудных сегментов. У личинок эфидрид грудные сегменты, в отличие от брюшных, никогда не несут конечностей, поэтому при неотении и миниатюризации они оказались бесполезными и были утрачены.

Читать полностью

Морфологическое сходство тихоходок и личинок экстремофильных мух семейства Ephydridae. А — тихоходка Milnesium tardigradum (на врезке — дегидратированная особь в состоянии криптобиоза), B — личинка солелюбивой мухи Cirrula hians (= Ephydra hians) из соленого щелочного озера Моно в Калифорнии (на врезке — куколка), C — псевдоподии личинки Ephydra cinerea из Большого Соленого озера, D — лобоподии тихоходки Tardigrada gen. et sp. indet. Изображение из дополнительных материалов к обсуждаемой статье, фото с сайтов researchgate.net, bugguide.net, esa.int

Вышел юбилейный 300-й выпуск "Троицкого варианта". Там много всего хорошего. А на стр. 4-6 - наши с Еленой статьи, написанные по просьбе Наталии Деминой, которая попросила нас поиграть в Кассандру  и предсказать, что будет с наукой через 50 лет. Мы не подсматривали друг у друга.

Газета: https://trv-science.ru/uploads/300N.pdf

наконец-то переведена на русский язык и сдана в печать. Скоро будет в магазинах! А меня издательство попросило написать предисловие к переводу, что я и сделал в январе. Ниже приводится это предисловие. Как я узнал только сегодня, издательство должно было согласовать предисловие с автором, и вот что написал Миллер (не могу не похвастаться) 

The introduction is great — enthusiastic, gives good historical background, crystallizes the essence of my theory, and offers a fair assessment of the strengths and weaknesses of my ideas.
So, I'm happy and honored for it to be included in the Russian edition of Mating Mind.
And please pass along my gratitude to Dr. Alexander Markov for writing the preface!
Best wishes — Geoffrey

Предисловие

Разум как продукт полового отбора, или Лучше поздно, чем никогда

Издательство “Корпус” подготовило отличный подарок русскоязычным любителям эволюционной биологии: перевод знаменитой книги американского эволюционного психолога Джеффри Миллера The Mating Mind. Назвать этот подарок “долгожданным” было бы сильным преуменьшением. Книга Миллера, впервые увидевшая свет в 2000 году, успела с тех пор стать почти классикой, вызвать бурные споры, набрать сотни цитирований в научной литературе... и даже начать понемногу устаревать и выходить из моды, уступая место другим теориям происхождения человеческого разума. Но не забываться.

Были времена, когда я страстно мечтал о публикации русского перевода книги Миллера. Лет 15–20 назад это могло бы стать исключительно важным и ярким событием в культурной и научной жизни нашей страны. Знакомство с “Соблазняющим разумом” сделало бы понимание эволюции в целом (и эволюции человека в частности) у читающей публики более глубоким и объемным. К сожалению, издание перевода все откладывалось. Приходилось восполнять пробел подручными средствами. Например, в конце нулевых, работая над двухтомником “Эволюция человека” и так и не дождавшись публикации перевода “Соблазняющего разума”, я был вынужден пересказывать идеи Миллера своими словами и даже приводить пространные цитаты из его книги в собственном переводе. В итоге получился текст, местами напоминающий предисловие к несуществующему изданию[I]. 

Мне до сих пор жаль, что книгу не издали вовремя. Но все же к этой ситуации, как к никакой другой, подходит клише “лучше поздно, чем никогда”. Каждому, кто интересуется эволюционной биологией и кто не читал Миллера в оригинале, я надеюсь, будет и приятно, и полезно прочесть этот прекрасный перевод, подготовленный профессиональными биологами.

У книги есть, на мой взгляд, непреходящие достоинства, ничуть не потускневшие за два десятка лет. Во-первых, она хорошо написана, изобилует живыми примерами, логична и остроумна. Читать ее поэтому будет как минимум не скучно. 

Во-вторых, книга содержит увлекательное, яркое и при этом достаточно подробное, профессиональное и не слишком устаревшее изложение основ теории полового отбора. Эта теория в наши дни воспринимается большинством специалистов как неотъемлемая и исключительно важная часть научных представлений о механизмах эволюции. Она не собирается устаревать. Совсем наоборот — она продолжает развиваться, пополняясь новыми идеями и примерами, и в целом укрепляет свои позиции. В том числе благодаря работам по экспериментальному изучению эволюции, позволяющим проследить работу полового отбора в реальном времени и на реальных живых объектах[II]. Книга Миллера доступным языком объясняет ключевые положения теории полового отбора, последовательно знакомя читателя с фишеровским “убеганием”, принципом гандикапа, индикаторами приспособленности и сенсорным смещением. Автор не обходит молчанием и менее известные аспекты теории, такие как влияние полового отбора на дисперсию приспособленности при взаимном выборе партнеров и моногамии. Даже читатель, никогда раньше не слышавший о половом отборе, после прочтения “Соблазняющего разума” получит довольно-таки полное и адекватное представление об этом фундаментальном эволюционном механизме, о его неустранимых причинах и многообразных удивительных следствиях.

В-третьих, интересен и поучителен рассказ о непростой судьбе теории полового отбора. Как известно, Дарвин ввел в науку эту идею, чтобы объяснить происхождение признаков, которые явно не способствуют выживанию особей, зато повышают их шансы на победу в конкуренции за половых партнеров. Дарвин понимал, что происхождение таких признаков (особенно гротескных украшений, которыми обременены самцы многих видов животных) нельзя объяснить обычным естественным отбором, порождаемым борьбой за существование. Догадки Дарвина об эволюционной роли активной конкуренции за половых партнеров (чем обычно занимаются самцы) и придирчивого выбора наилучших партнеров (на этом чаще специализируются самки) были, как мы сегодня понимаем, гениальными и исключительно плодотворными, хотя и не до конца проработанными. Но современники Дарвина не поняли их и не приняли — как предполагает Миллер, отчасти потому, что ключевая идея об активном женском выборе не очень хорошо сочеталась с принятыми в тогдашнем просвещенном обществе моральными нормами. 

Сменилось несколько поколений эволюционистов-теоретиков, прежде чем основные логические пробелы в дарвиновской теории полового отбора были закрыты, спорные места прояснены и половой отбор наконец смог занять подобающее ему почетное место в системе знаний о механизмах эволюции. В немалой степени этому могли способствовать и социально-культурные перемены — от эмансипации женщин до сексуальной революции. Миллер подробно рассказывает об этих научных (и не только научных) перипетиях, наглядно показывая читателю, каким долгим и мучительным бывает путь к всеобщему признанию даже у самых блестящих и плодотворных научных идей. Похожая судьба была и у некоторых других великих теорий: здесь можно вспомнить и дрейф континентов, и симбиогенетическое происхождение сложной клетки. Но половому отбору особенно “повезло”: понадобилось больше века, чтобы из крамольной догадки выросло твердо установленное знание! 

Ну и, наконец, в-четвертых. Главная идея Миллера о ключевой роли полового отбора в эволюции человеческого разума, конечно же, спекулятивна и далеко не бесспорна, но во многих отношениях интересна и поучительна. Автор обосновывает ее с разных сторон, опираясь как на данные психологии и антропологии, так и на свое превосходное владение логикой эволюционных исследований и моделей. Делает он это, надо признать, талантливо, ярко и порой весьма убедительно. Вряд ли кто-то смог бы выстроить на основе имеющихся фактов более стройную линию аргументации для столь смелой идеи. 

Для начала Миллер четко формулирует проблему. Стремительное по эволюционным меркам увеличение объема мозга у наших предков (от 400–500 см3 у гоминид, живших два миллиона лет назад, до примерно 1200–1500 см3 у современных людей) — событие беспрецедентное в эволюции млекопитающих. Миллер наверняка прав, поддерживая точку зрения тех антропологов, которые считают, что здесь не обошлось без положительных обратных связей. Иными словами, неуклонное увеличение мозга в ряду поколений, двигателем которого мог быть только сильный отбор на некие сложные когнитивные функции, должно было само создавать предпосылки для дальнейшего отбора на совершенствование этих функций. Это, в свою очередь, вело к еще большему разрастанию мозга в череде поколений. В каком-то смысле человеческий мозг создавал сам себя — больше было просто некому.

Удивительно, что, насколько мы можем судить по археологическим данным, это происходило на фоне крайне медленного культурного развития. Практически весь документированный археологами технический и культурный прогресс человечества — от появления первых костяных орудий, музыкальных инструментов и наскальных рисунков до дифференциального исчисления, компьютеров и космических кораблей — уложился в последние 50 тысяч лет, то есть происходил уже после того, как мозг у наших предков перестал расти, достигнув современных размеров две-три сотни тысячелетий назад. 

Не означает ли это, что прогрессивное развитие мозга гоминид стимулировалось не техническими задачами, не нуждами выживания, а чем-то другим? Например, нуждами размножения — половым отбором, для которого как раз характерен причудливый и непредсказуемый выбор направлений, так что у кого-то в итоге вырастает огромный цветистый хвост, а у кого-то — почему бы и нет? — искрометный разум. 

“Разум оказывается в странном положении — и селекционера, и объекта отбора одновременно, — пишет Миллер. — Если человеческий разум катализировал свою собственную эволюцию посредством выбора партнеров, получается, что он как бы сам себя создал. Однако цикличными выглядят большинство процессов с положительной обратной связью, и половой отбор как один из таких процессов, возможно, лучше всего объясняет существование уникальных, сложнейших адаптаций типа человеческого разума”.

Как справедливо замечает Миллер, любая гипотеза о происхождении человеческого мозга и разума неизбежно сталкивается с тремя “проклятыми” вопросами: 

1) Если изощренный разум вроде человеческого полезен для выживания, почему тогда он не развился у множества других видов — подобно крыльям для активного машущего полета, независимо появившимся как минимум четырежды: у насекомых, птерозавров, птиц, летучих мышей? 

2) Почему культурное и техническое развитие всерьез началось лишь после того, как мозг перестал расти? Зачем[III] тогда он рос?

3) Непонятно, какую пользу для выживания могли бы приносить многие уникальные способности нашего разума, такие как юмор, сочинительство, образное мышление, искусство и витиеватый язык, содержащий намного больше слов, чем это необходимо для выражения самой сложной мысли. 

Достоинство гипотезы Миллера состоит в том, что она справляется со всеми тремя проблемами. Как именно она это делает и насколько успешно — судить читателю. Ради этого и стоит прочесть книгу до конца. Недостатки гипотезы тоже становятся очевидными по мере чтения книги: прежде всего это умозрительность многих положений, опирающихся в большей степени на логику, чем на факты, и трудность эмпирической проверки.

За годы, прошедшие после выхода в свет “Соблазняющего разума”, идеи Миллера не были решительно опровергнуты, но и не получили принципиально новых подтверждений. Миллер надеялся, что по завершении проекта “Геном человека” (работа над которым в 2000 году была в самом разгаре) появятся новые методы анализа геномных последовательностей, которые позволят находить в геномах следы действия полового отбора, — и тогда станет понятно, где он был прав, а где ошибался. 

Эти надежды, к сожалению, не оправдались. Статистические методы поиска следов отбора в геномах действительно были разработаны и даже успели пройти собственную замысловатую эволюцию. Сегодня с помощью этих методов биологи успешно находят в геномах участки, где в более или менее далеком прошлом (для событий разной давности нужны разные подходы!) происходили полезные мутации, поддержанные положительным отбором, а также консервативные области, где мутации, как правило, оказывались вредными и исправно выбраковывались отрицательным отбором. 

Итак, мы научились находить в геномах следы положительного и отрицательного отборов. Но никто так и не придумал надежного метода, который позволил бы понять, глядя на нуклеотидные последовательности, чем был обусловлен этот положительный или отрицательный отбор: нуждами выживания или придирчивым выбором половых партнеров. Особенно трудной эта задача становится в том случае, если выбор был взаимным (не только самки выбирали самцов, но и самцы самок), и в результате признаки, по которым он осуществлялся, развились у обоих полов примерно в равной степени (а с когнитивными способностями у людей ситуация именно такая). Например, найдено довольно много генов, влияющих на развитие и работу мозга, мутации в которых подвергались положительному отбору у наших предков. Но было ли это связано с тем, что люди с такими мутациями добывали больше пропитания, ловче обманывали хищников и конкурентов или успешнее привлекали и выбирали половых партнеров (то есть был ли этот положительный отбор половым или “обычным” естественным), — об этом геномные последовательности рассказывать не спешат. 

Еще одна возможная причина медленного прогресса в развитии и проверке идей Миллера, как, впрочем, и других гипотез эволюционной психологии, связана с новыми веяниями в общественной морали и идеологии, которые уже ощущались в 2000-м (Миллер пару раз намекает на них в своей книге), а в последние годы стали особенно быстро набирать силу. Если во времена Дарвина развитию теории полового отбора с ее центральной идеей об активном женском выборе, возможно, препятствовала патриархальная викторианская мораль, а эволюционной психологии активнее всего противостояла религия, то в наши дни ситуация совсем другая. С женским выбором у нас сейчас все просто отлично, и теория полового отбора успешно развивается — по крайней мере, до тех пор, пока речь не идет о людях. Эволюционная психология, однако, натолкнулась на новое препятствие, природа которого скорее идеологическая, чем религиозная. Идеям о всеобщем равенстве, социальной справедливости и недопустимости оскорбления чьих-либо чувств — идеям модным, прогрессивным, чрезвычайно полезным и быстро набирающим сокрушительную мощь — все труднее уживаться с выводами биологов о влиянии генов, гормонов, нейронов и прочих приземленных биологических факторов на человеческое поведение, психику и интеллект. Открыто говорить об эволюционной психологии и генетике поведения человека, искать эволюционные объяснения уникальным свойствам людей, их индивидуальным (или, упаси боже, межгрупповым) различиям становится сегодня делом неблагодарным и даже рискованным. Одно неверное слово, и вас могут объявить “биологизатором”, сексистом или чем похуже, уволить из университета и предать общественному порицанию. В своей книге Миллер выражает убеждение, что наука должна быть свободной от идеологической предвзятости. С ним трудно не согласиться, но пока этот идеал, к сожалению, недостижим. Между прочим, сам Миллер в 2013 году серьезно пострадал из-за неполиткорректного высказывания (эту историю заинтересованный читатель легко найдет в интернете), после чего поток его публикаций по эволюционной психологии заметно оскудел. 

Так что гипотеза Миллера пока остается гипотезой. У нее есть несколько набирающих силу конкурентов — других гипотез, тоже худо-бедно справляющихся с тремя перечисленными выше проблемами и тоже предполагающих участие положительных обратных связей в эволюции мозга и разума, но связи эти иной природы. Среди конкурентов — гипотеза макиавеллиевского интеллекта (“мозг для повышения социального статуса”), идея о ведущей роли острой межгрупповой конкуренции и войн (“мозг для внутригрупповой кооперации и парохиального альтруизма”) и гипотеза генно-культурной коэволюции или “культурного драйва” (“мозг для социального обучения и культуры”). Миллер упоминает все эти идеи в своей книге, но делает это вскользь, немного пренебрежительно, и в итоге отдает предпочтение, конечно же, своей любимой теории полового отбора (“мозг для привлечения и выбора половых партнеров”). 

Скорее всего, доля истины есть во всех перечисленных гипотезах. Вопрос о том, какая из них в большей степени отражает реальные механизмы эволюции наших предков, остается открытым. До окончательного решения загадки происхождения человеческого разума еще далеко. Книга Миллера “Соблазняющий разум” внесла заметный вклад в поиск подходов к ее решению. Этого у книги не отнять, даже если основной ее посыл — о ведущей и определяющей роли полового отбора — не подтвердится дальнейшими исследованиями.

Мне, например, представляется более вероятным, что половой отбор, направляемый выбором партнеров, сыграл в эволюции человека заметную, но все же не главную роль. На мой взгляд, убедительнее теория культурного драйва, согласно которой наш разум развивался прежде всего как орган для социального обучения — быстрого и эффективного заимствования у других особей самых разных (практически любых) навыков, способов поведения, привычек, а в дальнейшем — знаний и идей. На этой основе понемногу начала развиваться культура (совокупность навыков и идей, передаваемых из поколения в поколение путем социального обучения), в рамках которой могли сохраняться и распространяться разнообразные поведенческие особенности, в том числе и те, что помогали привлекать половых партнеров: от юмора и изобретательской смекалки до придумывания историй и вычурного красноречия. В той мере, в какой эти поведенческие черты повышали шансы индивида на успешное размножение, их распространение в культурной среде стимулировало отбор на способность еще быстрее учиться и лучше запоминать все, что делают сородичи, а значит, на еще более крупный и сообразительный мозг. Чем умнее становились все вокруг, тем больше накапливалось в их головах ценной информации и тем полезнее становилось умение еще быстрее учиться, еще лучше запоминать и еще эффективнее реализовывать выученное поведение[IV]. Такая петля положительной обратной связи может работать не только на основе уловок для привлечения половых партнеров. Столь же эффективно ее могут “раскручивать” любые другие навыки и знания, полезные для выживания и размножения: от охотничьих приемов и способов изготовления каменных орудий до “макиавеллиевских” политических трюков, помогающих индивиду поднять свой статус в группе, и навыков кооперации и согласованных коллективных действий, что особенно важно в условиях острой межгрупповой конкуренции. Можно сказать, что теория культурного драйва потенциально включает в себя в качестве составных частей все перечисленные теории, в том числе и миллеровскую.

Конечно, механизм культурного драйва — тоже всего лишь гипотеза, в поддержку которой можно привести лишь косвенные аргументы, корреляции и компьютерные модели. Будущее покажет, в какой мере конкурирующие (или взаимодополняющие?) гипотезы о происхождении человеческого разума соответствуют действительности. А книгу Миллера в любом случае стоит прочитать. Тем более что перевод действительно хороший. Не так уж часто в наши дни попадаются переводные научно-популярные книги, которые можно просто читать и получать удовольствие, а не думать постоянно, плюясь и ругаясь, что же там на самом деле было у автора написано в оригинале.

А. В. Марков,

доктор биологических наук, профессор РАН, заведующий кафедрой биологической эволюции биологического факультета МГУ.

[I] Когда издательство “Корпус” предложило мне написать предисловие к книге Миллера, я вспомнил, что фактически уже сделал нечто подобное 10 лет назад (см.: Александр Марков, “Эволюция человека”, том 1, глава 7 “Происхождение человека и половой отбор”). Впрочем, сегодня, говоря об этой книге, интонации невольно получаются другими: чуть менее восторженными, чуть более ностальгическими.

[II] О нескольких экспериментальных исследованиях, в которых проверяли те или иные проверяемые следствия полового отбора, рассказано в нашей с Еленой Наймарк книге “Перспективы отбора. От зеленых пеночек и бессмысленного усложнения до голых землекопов и мутирующего человечества”.

[III] “Зачем” в данном случае не телеология, то есть не приписывание эволюции, слепому природному процессу, способности стремиться к некой заранее намеченной цели, а краткая жаргонная формулировка, точный смысл которой можно расшифровать примерно так: “Какие преимущества в выживании или размножении получали гоминиды с более крупным мозгом по сравнению со своими конкурентами, другими гоминидами, имевшими чуть менее крупный мозг?”

[IV] Миллер лишь вскользь упоминает о теории культурного драйва. Подробно и убедительно о ней рассказывает британский эволюционист Кевин Лаланд (Kevin N. Laland) в относительно новой книге Darwin's Unfinished Symphony: How Culture Made the Human Mind (2017). Хочется верить, что Лаланда переведут на русский быстрее, чем Миллера! 

Первые 54 минуты лекции — это то, чего не было в Ижевске (новости не про человека), а дальше начинается повтор 

https://www.youtube.com/watch?v=UiLGXAb89lI

 Вот лекция, которую я прочел в субботу в Ижевске. Спасибо огромное организаторам, которые всё исключительно хорошо организовали. Напомню, что завтра, в среду, в 19:30 у меня лекция в АРХЭ, где я постараюсь что-то сказать не только про эволюцию человека (в Перми и Ижевске не успел).

Лучше бы не спрашивали. Как начнешь копаться, такое вылезает.

Про «гены образования, ума и богатства» мы уже что-то знаем. Есть хорошие большие GWASы и генетические корреляции подсчитаны (отрицательные с числом детей и положительные с возрастом рождения первого ребенка). То есть в целом идет отбор против аллелей, повышающих вероятность того, что человек разовьет себе моск, получит образование и добьется финансового успеха.

Теперь «асоциальное поведение». Результаты предварительные и не такие надежные, но тенденция, однако, вполне ожидаемая. Наследуемость признака невелика, но, тем не менее есть генетические корреляции: с числом детей — положительная, с возрастом рождения первого — отрицательная. То есть, скорее всего, имеет место положительный отбор по аллелям, повышающим вероятность «асоциального поведения». 

Вот ссылочка на статью (все вопросы туда, пожалуйста, в том числе правильный вопрос, как мерили асоциальность поведения — не знаю, мне сейчас некогда вникать, просто себе для памяти пишу этот пост, может, потом руки дойдут разобраться): https://www.cambridge.org/core/services/aop-cambridge-core/content/view/8A2F2C3857649D8BD2FF558E630309D6/S2056472418000637a.pdf/exploring_the_genetic_correlations_of_antisocial_behaviour_and_life_history_traits.pdf

И картиночка:

Семь полезных советов начинающим критическим комментаторам научных статей в соцсетях (не благодарите)

1. Не надо читать статью. Берегите свое время! По названию всегда можно понять, что исследование плохое, потому что его вывод вам не нравится. 

2. Проще всего написать Универсальный Критический Комментарий (УКК). Это самый быстрый и надежный способ опровергнуть статью и дискредитировать ее авторов. УКК составляется из четырех слов, идущих одно за другим. Слова выбирайте по одному из четырех наборов:

очередная, тупая, проплаченная

писанина, нОучная статья, бредятина

тупых, продажных, британских

учОных, писак, грантоедов.

Это дает вам примерно 1000 разных вариантов! (ну или около того, точно сосчитать трудно). Следите, чтобы ваш УКК всегда выглядел свежим и оригинальным!   

3. Можно ли усилить полемическую мощь  комментария? Можно! Проверьте поиском, не встречается ли в статье сочетание букв «коррел». Если да, вам повезло. Теперь можно дополнить УКК еще одним сильным аргументом: «Аффтара не учили в школе, что корреляция не означает причинную связь?» Вариант: «Корреляция не означает причинную связь (Уинстон Черчилль)». Еще вариант: «Корреляция? Хе-хе. Как известно, цена мыла в Миннесоте коррелирует с числом овец в Шотландии».

4. Проверьте поиском, нет ли в статье сочетания букв «статисти». Если есть – прекрасно! Пишите, не раздумывая: «Бывает ложь, наглая ложь и статистика (Уинстон Черчилль)». 

5. Если в заголовке упоминаются гены, гормоны или нейроны, не забудьте добавить: «Когда уже эти биологизаторы уймутся?» Или (вариант для продвинутых скептиков): «Опять всё свели к генам (гормонам, нейронам). Сколько можно игнорировать социальные факторы?».

6. Если в заголовке говорится, что А влияет на Б, обязательно напишите: «Сводить всё Б только к А – это бред». Более изощренный вариант (недостаток: многовато букв): «Чушь! На самом деле это Б влияет на А. По-моему, такая логика куда убедительней предложенной авторами нелепости».

7. Политические ярлыки добавляйте по вкусу. Не стесняйтесь: обязательно нужно показать ангажированность и предвзятость критикуемых. Но и не переборщите: если всех аффтаров подряд сравнивать с Гитлером и доктором Менгеле, это может приесться и потерять остроту. Лучше чередовать с Чикатило и инквизицией, которая сожгла Джордано Бруно за идею о вращении Земли.

8. Помните: наличие критического мышления выгодно отличает вас от идиотов, пишущих эту галиматью про влияние А на Б. Оставайтесь скептиком и никогда не сдавайтесь. Запомните, кстати, эти слова: «скептик» и «критическое мышление». Если ввяжетесь в дебаты, употребляйте их как можно чаще. Только не забудьте, что это не ругательства, а наоборот.

Проклятые биологизаторы опять покушаются на святое

Читать полностью  статью на «Элементах»

Пытаюсь разобраться в теме климата, смотрю последний отчет IPCC. Начал с главы «опустынивание». В начале там дается общее описание засушливых территорий (drylands). Потом приводятся данные по изменениям за последние годы. Пишут, что The most widely used remotely sensed vegetation index is the NDVI, providing a measure of canopy greenness that is related to the quantity of standing biomass... According to this measure there are regions undergoing desertification, however the drylands are greening on average (Figure 3.6).

Зеленым цветом здесь выделены засушливые территории, которые стали зеленее в 1982-2015 гг, красным — где стало меньше зелени. Это наиболее содержательный рисунок в данной главе.

В тексте подробно объясняется, почему, несмотря на наблюдаемое позеленение, радоваться нечему (наверное): A main challenge associated with NDVI is that although biomass and productivity are closely related in some systems, they can differ widely when looking across land uses and ecosystem types, giving a false positive in some instances (Pattison et al. 2015; Aynekulu et al. 2017). For example, bush encroachment in rangelands and intensive monocropping with high fertiliser application gives an indication of increased productivity in satellite data though these could be considered as land degradation.     

Также объясняется, что надо применять и другие индексы помимо NDVI, и тогда картина будут полнее: Vegetation Optical Depth (VOD) has been available since the 1980s. VOD is based on microwave measurements and is related to total above-ground biomass water content. Unlike NDVI, which is only sensitive to green canopy cover, VOD is also sensitive to water in woody parts of the vegetation and hence provides a view of vegetation changes that can be complementary to NDVI. Liu et al. (2013) used VOD trends to investigate biomass changes and found that VOD was closely related to precipitation changes in drylands. To complement their work with NDVI, Andela et al. (2013) also applied the RESTREND method to VOD. By interpreting NDVI and VOD trends together they were able to differentiate changes to the herbaceous and woody components of the biomass. They reported that many dryland regions are experiencing an increase in the woody fraction often associated with shrub encroachment and suggest that this was aided by CO2 fertilisation.

С помощью моделей оценили вклад трёх отдельных факторов в наблюдаемые изменения NDVI. Первый фактор называется «CO2 fertilization» («удобряющее» влияние CO2 на растительность) и влияет он так:

Шкала начинается от нуля и содержит только положительные значения. В тексте я почему-то не нашел положительных оценок того факта, что увеличение концентрации CO2 в атмосфере способствует росту растений. Видимо, в этом на самом деле нет ничего хорошего, но я пока не разобрался, почему.

Второй фактор называется «климат» (видимо, изменения температуры и осадков). Он влияет так:

Наконец, третий фактор называется land use — землепользование, то, как люди используют территорию — как пашут, сеют, рубят и т.д. Этот фактор влияет хуже всего (и под картинкой — подпись ко всем трем):

Там 100 страниц текста, я всё пока не осилил.

Общий вывод сформулирован так: The impacts of climate change on desertification are complex and knowledge on the subject is still insufficient. On the one hand, some dryland regions will receive less rainfall and increases in temperatures can reduce soil moisture, harming plant growth. On the other hand, the increase of CO2 in the atmosphere can enhance plant growth if there are enough water and soil nutrients available.

Хм.

Уточнятельство и любовь к исландским сагам вынудили меня написать этот пост.

В ряду часто повторяемых в СМИ, соцсетях и видеоблогах аргументов против того, что нынешнее потепление выходит за рамки обычных естественных колебаний (речь идет о последних столетиях – тысячелетиях), есть аргумент про Гренландию. Дескать, в X веке викинги назвали Гренландию «Зеленой страной», а это значит, что было гораздо теплее, чем сегодня, ледники в Гренландии были намного меньше, зелени – намного больше и т.д.

Действительно, в Гренландии в X – XIII веках было теплее, и морской путь туда был проходимее, чем в последующие века (XIV – XIX). С этим никто не спорит, как и с тем, что вымирание европейской колонии в Гренландии (конец XV века) было связано с сильным похолоданием, с т.н. «малым ледниковым периодом». Было ли там в X веке теплее, чем сегодня — не знаю, но вот аргумент «от Эйрика Рыжего» точно нуждается в коррекции. 

Все подробности об открытии и заселении Гренландии известны нам по двум сагам: «О гренландцах» (текст предположительно записан на основе устной традиции в конце XII века) и «Об Эйрике Рыжем» (записана предположительно в середине XIII века или позже). Фрагмент, где говорится о присвоении стране названия «Гренландия», в обеих сагах одинаковый. Когда Эйрика приговорили к изгнанию на три года из Исландии, он решил поплыть на поиски неизвестной земли, которую видел издали человек по имени Гуннбьёрн, когда его отнесло далеко на запад в море. 

«Эйрик вышел в море  у Ледника Снежной Горы» (это, кстати, тот самый Эйяфьядлайёкюдль, над непроизносимостью которого все шутили). «Он нашел страну, которую искал, и подошел к земле у ледника, который он назвал Средним» (т.е. ледники в Гренландии вполне себе были, и были отлично видны с моря). Три года он исследовал окрестности, в т.ч. плавал «на самый север, к Снежной горе». 

«На следующее лето он поехал в Исландию и подошел к земле в Широком Фьорде. Он назвал страну, которую открыл, Гренландией, ибо считал, что людям скорее захочется поехать в страну, если у нее будет хорошее название».

Это ключевой момент. Он есть в обеих сагах. Название было дано в рекламных целях! Эйрик хотел основать собственную страну и быть там главным (что ему вполне удалось: далее говорится, что переселенцы «его очень уважали, и все ему подчинялись»). Он назвал страну «Зеленой», чтобы больше народу согласилось туда с ним поехать.

Кроме того, мы видим, что исландским читателям еще в XII веке (когда был записан текст и когда Средневековый климатический оптимум еще не закончился), требовалось пояснение, почему, собственно, эту не очень-то зеленую землю назвали «Зеленой Страной».

В «Саге о гренландцах» есть также описание плавания Бьярни, сына Херьольва, который поплыл в Гренландию, не зная дороги. Бьярни привык зиму проводить у отца в Исландии. Однажды, приехав туда в конце лета, он узнал, что отец уехал в Гренландию с Эйриком. Бьярни рванул за ним, хоть и понимал, что «неразумным сочтут наше плаванье, ведь никто из нас не бывал в Гренландском море». Корабль Бьярни долго носило неведомо где. Моряки несколько раз видели разные земли, но Бьярни не велел на них высаживаться. Он знал, что это точно не Гренландия, «потому что говорят, что в Гренландии огромные ледники». При том что третья земля, которую они увидели, последняя перед прибытием в Гренландию, «была высокая, гористая, и на ней был ледник». Видимо, ледник был недостаточно внушительный.

Таким образом, тот факт, что страна была названа «Зеленой», не является хорошим аргументом в пользу того, что в X веке в Гренландии было гораздо теплее, чем сейчас, а ледниковый щит был принципиально меньше.

Источник: саги в переводе М.И. Стеблин-Каменского; датировки текстов — из комментариев к ним под редакцией О.А.Смирницкой.

Посмотрел я тут недавно лекцию одного очень хорошего, известного н-п лектора и задумался. В лекции были затронуты некоторые темы, в которых я худо-бедно разбираюсь, а вот лектор со всей очевидностью разбирается в них хуже. На троечку. То есть если бы мне студент на экзамене воспроизвел некоторые утверждения из той лекции, то он выше тройки вряд ли получил бы. 

Моя первая реакция была – возмущение. Зачем читать людям лекции о вещах, в которых «плаваешь», которые знаешь на уровне студента-троечника? Я даже в порыве праведного негодования открыл ворд и стал записывать ошибки. Прослушал 24 минуты. В этих 24 минутах нашел 13 довольно-таки грубых ошибок. И дело даже не в ошибках как таковых – ошибки исправить можно, а в том, что из этих ошибок складывается четкая картина слабого знания предмета. 

Дальше в лекции речь пошла о вещах, в которых я разбираюсь хуже, поэтому я ошибки искать бросил. Но иногда камера показывала публику. В зале сидели такие славные молодые ребята. Они так слушали, так смотрели на лектора. Лектор-то прекрасный, с чувством юмора, умеет слушателей увлечь. И видно, что зрители, во-первых, его обожают, во-вторых, получают огромное удовольствие от лекции, прямо-таки наслаждаются. И что? И я тут со своими придирками? Ни за что! Не буду я мешать людям наслаждаться. 

«What good's permitting some prophet of doom to wipe every smile away…» 

И потом, если подумать, слушатели ведь не знают предмета и на троечку. Для них эта тема – темный лес. Для них допущенные лектором ошибки – сущие пустяки, они их не заметят и не запомнят. Никто из них, скорее всего, не собирается заниматься этой темой профессионально. А если соберется – со временем сам разберется.

Но, пожалуй, всё-таки я хотел бы попросить лекторов по возможности так не делать. Если вас так обожает публика, если вы такой известный, популярный лектор, то возникает страшный соблазн начать вещать о предметах, в которых не разбираешься на достаточном уровне. И получается плохо. Неточно, поверхностно, криво, примитивно.

Но что значит «достаточный уровень»? Вы не можете говорить только и исключительно о тех темах, которыми сами непосредственно занимались как ученый и внесли вклад в науку. Потому что тогда не будет популярных лекторов, не будет популярных лекций, а будет у каждого специалиста по несколько сухих, очень специальных докладов. И всё равно, кстати, как правило, спорных. Очень трудно здесь оценить допустимую грань. Хотя именно это и есть самое главное. Именно это и должен лектор чувствовать (а вы меня знаете, я слово «должен» не люблю и редко употребляю!)

Взять, например, меня. Вы думаете, я специалист по морским ежам, и если я что-то рассказываю про морских ежей, то этому можно верить? Это вы только потому так думаете, что не разбираетесь в морских ежах. И потому что никто, кроме пары сотен человек во всем мире, не разбирается в морских ежах. И главное, потому что всем плевать на морских ежей. Иначе вы бы понимали, что Марков-то на самом деле всерьез изучал только салениид, темноплеврид, схизастерид и перикосмид. А по остальным-то семействам он не специалист. Да и в перечисленных семействах – не по всем родам. И если он что-то вещает про род Brisaster, то это еще туда-сюда, потому что он их хотя бы в руках держал. Хотя то, что он отнес пару палеоценовых видов к этому современному роду, на самом деле хулиганство порядочное. Но если он начинает рассуждать про род Faorina или, допустим, Periaster, то это уже очень, очень сомнительно. Периастеров он только по литературе знает, и, кажется, последних двух статей по периастерам вообще не видел. 

Мое положение облегчается лишь тем, что никто (ну, почти никто) на белом свете не в состоянии оценить, насколько хорошо я разбираюсь в периастерах. А ради тех (условно) троих, которые в состоянии, я все-таки стараюсь аккуратнее быть с периастерами, лишнего не болтать. Где-то тут проходит эта невидимая, неуловимая грань: в этой теме я хоть и не специалист, но знаю достаточно, чтобы понимать, что вот тут и тут я знаю недостаточно. Очень трудно ее не переступать.

Опять же, многое зависит от уровня аудитории. Кто-то привык, например, школьников учить, и рассказывать в том числе про климат. И для того, чтобы учить школьников, вашего уровня знаний вроде бы достаточно. И даже коллеги, которым пофиг на климат, привыкли считать вас неплохим специалистом в этой области. Но вот, например, меняется эпоха. и вдруг какая-то тема (тот же климат, например) всем становится интересна. Все вдруг начитались статей про климат. И тут можно крупно сесть в лужу. Выходите вы такой весь в белом и по привычке уверенно начинаете широкой публике про климат рассказывать – то, что школьникам уже лет 20 рассказываете. Но тут вдруг оказывается, что знания-то ваши устарели и вообще «не тянут» по нынешним меркам, и все видят, что вы довольно много околесицы несете и современных данных не знаете. И получается, что вы фрик какой-то. А вы не фрик, за вашими утверждениями стоит реальная наука и много литературы прочитанной и осмысленной, но здесь у вас дырка, потому что вы за новыми данными не уследили, и там дырка, потому что вы не занимались сами этой темой, и на выходе получается – беда.

Но, с другой стороны, пока все эти молодые и прекрасные мальчики и девочки в зале на вас влюбленными глазами смотрят, то, может быть, всё и в порядке? «Life is a cabaret, old chum...»

Сложные вопросы, ох, сложные. 

Владислав Стрекопытов на «Элементах»:

Опровергнута связь между подъемом Гималаев и похолоданием в среднем неогене

Когда говорят о том, что содержание углекислого газа в атмосфере является одним из параметров, определяющих климат на Земле, обычно имеют в виду роль СО2 как важнейшего парникового газа. Именно на этом основываются практически все палеоклиматические реконструкции. Но роль углекислоты в геохимических процессах, таких как вулканическая дегазация, выветривание силикатных пород и осаждение органического материала в океане, существенно шире. При этом все эти процессы (которые к тому же в определенной степени взаимосвязаны) могут с одной стороны являться драйверами климатических изменений, а с другой — зависеть от последних. Результаты недавнего исследования показывают на примере конкретного геологического события, насколько неоднозначными могут быть последствия изменения содержания СО2 в атмосфере: предполагавшаяся ранее связь между ростом молодых горных массивов (в первую очередь — Гималаев) и похолоданием, начавшимся в середине неогена, судя по анализу раковин морских одноклеточных организмов, не должна существовать.

Читать полностью

Мои комментарии:

1. Мы пока не очень понимаем, что происходит. Если авторы правы, то мы теперь вообще не знаем, почему происходило снижение CO2 в неогене. Было красивое объяснение - подъем Гималаев - но теперь оно вроде бы опровергнуто. Хотя вообще-то сползание в ледниковую эру началось раньше, в олигоцене, а здесь рассмотрен только конец миоцена и плейстоцен. Но в целом статья наглядно показывает, как плохо мы пока понимаем причины и механизмы изменений состава атмосферы и климата. 

2. Кокколитофориды и выветривание помогают сгладить колебания СО2. Но зато, если авторы правы, то подтверждается, что кокколитофориды служат буфером, гомеостатическим механизмом, сглаживая колебания СО2: когда его больше, их продукция растет, и больше углерода выводится на дно океана, не давая планете перегреться. А когда СО2 мало, то и продукция кокколитофорид снижается, не давая планете окончательно замерзнуть. Это в общем-то и раньше предполагалось, см.: 

1) Фитопланктон реагирует на рост концентрации CO2 не так, как ожидалось

2) Связь массовых вымираний с вулканизмом получила новое подтверждение (про кокколитофорид там в конце статьи)

Кроме того, зависимость химического выветривания от температуры тоже дает гомеостатический механизм: чем теплее, тем активнее СО2 выводится из атмосферы через выветривание, и наоборот.

Авторы об этом высказываются очень скромно и завуалированно: "...Although specific mechanisms remain to be investigated, we find no evidence for negative feedback between biologic calcification and a more acidic, warmer ocean that is often concerned in the study of future climate changes. Instead, there is apparently much more calcification in the warmer and more acidic Miocene ocean."  Но по сути речь идет о серьезном аргументе против чрезмерных опасений насчет катастрофических последствий нынешнего роста СО2 в атмосфере. Думали, что возникнет положительная обратная связь, ведущая к катастрофе, ан нет, связь-то, похоже, отрицательная.

3. Грета, безусловно, права. Чтобы меня опять не начали записывать в отрицатели того, в чем нельзя сомневаться, поясню свою позицию. Да, я немножко сомневаюсь в том, что грядет скорая климатическая катастрофа, извините. Но наблюдается действительно беспрецедентно быстрый рост СО2 в атмосфере, и это мы устроили, и это плохо, потому что черт его знает на самом деле, к чему это приведет. А главное, если экономический рост в Восточной Азии будет продолжаться, а за ней, глядишь, и Индия потянется, а там и Африка с прогнозируемым к концу столетия четырехмиллиардным населением, а все они определенно хотят (или захотят) жить, как европейцы и столько же есть стейков, летать на самолетах и гонять на автомобилях, то они все вместе, 11 млрд, столько кислорода сожгут и СО2 навыделяют, что мало не покажется. Поэтому сдвиги общественной морали на Западе в сторону борьбы с пакетами и батарейками и прочего отказа от дизелей и стейков — очень правильные и необходимые, пока еще Запад в состоянии хоть как-то задавать ориентиры роста для других стран. А скоро уже и не сможет, вероятно.

Так устроен мир сейчас (площадь каждой страны на рисунке пропорциональна ее населению)

World population by region projected to 2100

Projected population to 2100 is based on the UN's medium population scenario

ourworldindata.org

Таким мир с большой вероятностью будет к концу столетия: население Земли около 11 млрд, из них (очень грубо округляя) 5 млрд — азиаты, 4 млрд — африканцы, 1 млрд — европейцы, 1 млрд — латиноамериканцы.

После этого темп изменений, возможно, сильно замедлится. То есть к концу века человечество, возможно, придет к тем пропорциям, на которых будет строиться грядущий гомеостаз. 

Это — базовая теория: стадии демографического перехода.

Источник: https://ourworldindata.org/world-population-growth

Колонии новооткрытых хоанофлагеллят совершают движения, похожие на гаструляцию

Очень большое интервью со мной двух частях. Во второй части пошел уже совсем свободный треп, в том числе о предметах, в которых я совсем не разбираюсь, но что было делать? Спрашивают - я отвечаю, как могу. Вдруг кому-то интересно, что я думаю о вещах, в которых не разбираюсь? Главное, не относитесь слишком серьезно. 

Первая часть: https://book24.ru/bookoteka/5424095/ 

Вторая часть: https://book24.ru/bookoteka/5426915/

Из фейсбука. Побеседовали про климатический апокалипсис. Из комментов к посту Натальи Деминой, где она спрашивала:

Nataliya Demina

Уже не один и два собеседника (из ученых, но не из климатологии) ссылаются на неких (видимо, секретных) экспертов по климату, которые не считают антропогенное влияние на климат научным консенсусом. Просьба назвать имена этих экспертов остается невыполненной. То есть, видимо, их знание глубоко секретно. Один мой знакомый (не из науки), человек прямой и искренний, назвал имя Городницкого. Еще кто-то назовет?

(....)

Александр Марков Ну вот смотрите. В научной среде, где мы с Еленой Наймарк выросли (в основном это ПИН РАН), практически большинство считало, что страхи вокруг глобального потепления сильно преувеличены. У нас скорее был консенсус, что это всё порядочная фигня. Выше привели ссылку на список ученых, сомневающихся или в самом гл. потеплении, или в его антропогенности, или в катастрофичности последствий. Среди них - академик Израэль, который был одним из самых уважаемых и авторитетных климатологов страны. Так что не удивительно, что у нас в стране было скорее принято не верить во всё это. Для палеонтологов, знающих, как менялся климат в прошлом, это тем более естественно. Мы-то знаем, что для земной биосферы теплые эры - чего уж там - в целом благоприятнее, чем ледниковые. А мы сейчас живем в ледниковую, которая началась с гибели Антарктиды - живого зеленого материка, покрывшегося многокилометровым льдом в эоцене - олигоцене, и усугубилась 2,5 млн лет назад, когда начались периодические сильнейшие оледенения еще и в Северном полушарии (сейчас их цикличность около 100 000 лет). В общем, палеонтолога вы наступлением Теплой Эры вряд ли испугаете. В Теплые эры на полюсах растут леса, а широтный температурный градиент намного слабее, т.е. на экваторе не так жарко. Площадь суши в целом меньше (уровень моря выше), зато эта суша куда приятнее для жизни. Но это, конечно, если смотреть с высоты птичьего полета. А всякие сложные (но временные и в принципе решаемые) проблемы у человечества при сильном и быстром потеплении, конечно, возникнут, это да.

(...)

Irina Delusina Alexander Markov именно что происходит сейчас, это abrupt climate change. Резкие кратковременные (как вы справедливо заметили, по нашим понятиям) изменения, происходящие беспорядочно и хаотично. Хотя и поддающиеся пониманию. Потепление на фоне природного тренда на похолодание. Обратный вектор в естественном тренде. Именно с этим человечество может не справиться, особенно при таком яростном сопротивлении. Кстати, 100 000 тыс лет перешли на 40 000, примерно миллион лет назад. В любом случае, даже эти периодические орбитальные изменения, они квазипериодические, с точностью даже до тысячи лет их не подсчитать. И да, палеонтологов испугать трудно, но палеонтологи знают, что великие вымирания ещё как бывают. И в данном случае на карту ставится Homo sapiens.

• Александр Марков Irina Delusina Только наоборот, были циклы примерно по 40000, стали по 100000 около миллиона лет назад. С точностью до 1000 лет их да, не просчитать, но как это связано с обсуждаемой темой? Резкое изменение - да, резкое, скорость роста CO2 и температуры действительно высокая. Но в течение этого последнего миллиона лет, например, межледниковья наступали тоже довольно резко, и только последнее из них было связано с крупным вымиранием фауны - и явно не без помощи первобытных охотников. Во время палеоцен-эоценового климатического оптимума было градусов на 14 жарче, чем сейчас, и не было никакого массового вымирания. А уж доиндустриальный уровень СО2, 200 частей на миллион, это же очень мало, куда это годится. В эоцене по некоторым оценкам было 1200-1400 ppm, и жизнь процветала. В общем, я правда не вижу причин для такой паники, и в целом для планеты потепление - это точно зло? Вот вырубка экваториальных лесов - правда катастрофа, это действительно ведет к вымиранию множества видов. Загрязнение океанов - да, опасно. А потепление - все-таки мне кажется, что опасность несколько преувеличена. Да и все, что мы знаем о массовых вымираниях, не дает оснований полагать, что потепления были их важной причиной. Ну вот про триасово-юрское еще можно подумать в этом ключе, но там ведь трапповый вулканизм был, раскол Пангеи, Североатлантическая трапповая провинция и вот это все. Немного несопоставимо по масштабам бедствия с 400, 600, да хоть 800 частей CO2 на миллион.

Irina Delusina Alexander Markov да, прошу прощения, на ночь глядя маханула (ужасно!). Знаете, меня вообще вся эта история с современным климатом стала интересовать, когда я начала заниматься H1, Heinrich event, последним из, который привёл к драматическому таянию айсбергов и в конечном счете заглушил термохалинную циркуляцию, вслед за чем последовало сильное и резкое похолодание, знаменитый Молодой Дриас ca 12 тыс лн. Тогда я подумала, что сейчас происходит что-то похожее, но причиной (как в случае с вашими мамонтами) может быть антропогенное влияние. Существенной разницей (тогда и теперь) могут быть как исходные условия, так и причины. Но что их объединяет, это короткое и драматическое изменение климата, которое никак не погубит большую планету, но совершенно не нужны коротко живущему человеку. Подсчёты триллионов тонн углекислого газа хорошее и нужное дело, но согласитесь, при абсолютно разных исходных данных эти тонны ведут себя по-разному. Сейчас ключевым вопросом стало понять, действительно ли океан способен принять весь экстра- углерод, как тут все говорят про «океанический буффер». Если считать гигатоннами, то карбонатнов в океане должно хватать, чтобы переварить весь добавочный СО2, полученный от сжигания нефти и газа. Но сомнения в этом были уже в начале 80-х. Оказалось, что теплеющий на поверхности океан замедляет uptake (как по-русски?) углекислого газа, и он остаётся в атмосфере. Кроме того, таяющая мерзлота добавляет СО2 и метан, в общем, баланс нарушен. Дело в балансе. И в рассматриваемой временной шкале.