Всемирно известный. Анатолий Стреляный – о трех ипостасях
Конец советского периода украинской истории и культуры (1917–1991) ознаменовался для меня обновлением одного из самых известных литераторов того времени. Его смелая, комичная, но одновременно серьёзная самореклама работает до сих пор, хотя сам он уже в мире ином.
Он объявил, что в нём отныне сосуществуют три персоны, три героя, каждый из которых ещё недавно должен был бы вызвать двух других на дуэль. Первый герой – православный. Второй – коммунист. Третий –националист. Христианин, пусть он и православный, не может быть ни коммунистом, ни националистом. Коммунист, в свою очередь, не может быть ни христианином, ни националистом. Ну, а националист, понятно, не может быть ни христианином, ни коммунистом.
– И вот перед тобой стою я: и то, и другое, и третье в одном лице.
– Гадко, но по-своему мило, – сказал я ему однажды.
– Ну, как есть, – быстро и необидчиво ответил он. – Я бы только добавил к твоему дружественному определению своё слово: "трогательно". Получилось бы, что приключившееся со мною "гадко, но мило и трогательно".
– Согласен, – сказал я. – Главное то, что ты не против слова "гадко".
Для своей малой родины он был величиной всемирно известной, не меньше. В Украине нет села, которое не породило бы кого-то всемирно известного: если не поэта, так художника, если не актёра, так военачальника. Хутора такого тоже нет.
– Теперь скажи мне, – переключался он на меня, – кем из этих троих ты сам успел побывать. Христианином был?
– Нет.
– Националистом?
– Нет.
– Значит, только коммунистом?
– Только им, – вздохнул я.
– Это тебе было за твои грехи, – рассмеялся он.
Оправдываясь (перед кем?!), я говорил, что почти до самого советского конца ратовал, конечно, за социализм, это стыдная теперь для меня правда, но за социализм ни в коем случае не совковый, а за настоящий, то есть человечный и, так сказать, грамотный. За что-то вроде той милой (опять лезет это слово!) нелепости, которой манила таких, как я, "Пражская весна".
– Неважно, весна или осень, – сказал он. – Коммунист, он и есть коммунист, не отпирайся.
Поэт, он любил вслух пообщаться с некоторыми покойными собратьями. Что они говорили ему, до меня не доходило, а что он – им, слышал. Обычно это были известные заграничные мастера украинского слова, а кто-то и дела. Обращался он к ним снисходительно-заговорщицки.
– Я ценю в тебе украинца, а коммунист ты, социалист, как Франко, или даже гитлеровец, каким ты был на посту редактора газеты "Волынь" при немцах, мне всё равно, – говорил он тому же Уласу Самчуку. – Главное, что та твоя газета была украинской. Поэтому я охотно заталкиваю тебя в нашу сокровищницу. И будешь ты, кроме прочего, за ненавистные тебе колхозы. За правильные, честные колхозы, а не за кулаков-фермеров! И тот факт, что ты не одобришь меня за эту манипуляцию, для меня не имеет значения. Нашей с тобой Украине я отрекомендую тебя таким, каким, по моей прикидке, ты ей нужен: великим художником и настоящим колхозником. Ты обязан согласиться, что Украине нужны только такие истины, которые будут помогать ей быть в хорошей форме.
Препираясь, мы были почти одинаково рады, что на дворе уже не та погода, когда такие разговоры могли приводить к гибели одного или даже в конце-концов обоих собутыльников. Причём, приговоры, вплоть до смертных, они выносили друг другу раньше, чем казённые суды-тройки – в своих статьях, а то и в стихах на страницах газет и журналов, с трибун и сцен. Что касается нас двоих, то, даже накричавшись, мы могли довольно спокойно говорить "по делу" – например, о том же "Расстрелянном Возрождении".
Второе слово в этом определении мне казалось не очень удачным. Оно принадлежит поляку Ежи Гедройцу, он дал его в 1958 году в редакторском рабочем порядке, без какой-либо научно-политической претензии. Что, в самом деле, было возрождать молодым украинским гениям и талантам двадцатых-тридцатых годов прошлого века, если они без особого разбора отрицали всё буржуазное прошлое? Да и много ли шедевров могли оставить им их предшественники под валуевскими циркулярами? Только официальных их, этих циркуляров, было под разными подписями больше двухсот, все – на погибель украинства, и ни один из них не был обычной российской формальностью…
С жуткой на иной современный либеральный взгляд прямотой один из тех гениев-талантов заявлял, что прошлое для них – "только способ познания современности и будущего, полезный опыт и важная практика при великой постройке Красного Ренессанса".
И это выражение – "Красный Ренессанс" – выглядело в моих глазах более уместным, особенно если учесть, что слово "ренессанс" часто употребляется и воспринимается не буквально – как "возрождение", а шире и доступнее: "расцвет", "подъём". В слове же "красный" с самого начала была историческая точность. Ведь в первые советские годы не только что-то возрождалось из старого, но – и в этом вся суть того времени – возникала действительно новая, "красная", но независимая от "красных" же властей, украинская культура! Заявляла она о себе, надо сказать, очень веско – в полном соответствии с колером.
Она не удержалась, ибо наткнулась на другой "Ренессанс" - тоже красный, но шагающий в ногу с властью. Этого обстоятельства мой "колхозник", он же националист и православный, не отрицал. Больше того, он подчёркивал, что подавляющее большинство деятелей украинской культуры, общественности и, конечно, политики, уничтоженных сталинизмом, были коммунистами разных оттенков и склонностей. Они были защитниками и сторонниками "трудовых масс", обличителями их "эксплуататоров", проповедниками равенства всех во всём. Почти все они, короче, были против частной собственности и частного предпринимательства.
И погубил их, пусть и по команде Сталина, собственный, ими обожаемый народ – такая же молодёжь, воодушевлённая, как и они, в целом теми же учениями и мечтами. Они погибали в схватке со своими. То, что одни перед тем творили с другими словесно, те проделали с ними вживую.
– Действительно, – вздыхал поэт. – Внутривидовая борьба. Как же они грызли друг друга! Тот же несчастный Хвылевой... До того, как вогнать свинцовую пулю в себя, сколько пуль, пусть и бумажных, он выпустил в своих собратьев!
Оставалось добавить, что все они были детьми своего времени – эпохи, когда даже такие, казалось бы, трезвые художники, как Бернард Шоу, мечтали о социализме.
И все, опять же, молодые, молодые, молодые...
Послесоветский, ныне привычный, классический, так сказать, украинский национализм пошёл от людей, которых уже не особо занимали такие "измы", как "социализм", "капитализм" и что там ещё. С красными палачами, а также с их, того же цвета, жертвами у этих людей, кстати, было и остаётся одно общее. Они так же легко, искренне, почти бездумно сразу принялись заниматься тем, что теперь именуют манипуляциями: натяжками и замалчиваниями.
Так вот и утвердилось – теперь уже, наверное, на века – выражение "Расстрелянное Возрождение", затмившее "Красный Ренессанс". Их не занимало, что, собственно, возрождалось. Им было дело только до того, что яростно и весело рождалось отнюдь не в угоду старому. Главное – убедить себя и будущие поколения, что был именно Ренессанс, и что он – это самое важное! – не имел никакого отношения к Великой Октябрьской социалистической революции, будь она проклята. Выбросить её из голов, а вместе с нею и всё социальное, всё, что касается собственности, собственничества и денег, денег, денег…
Иначе было бы сложно избегать неудобных вопросов от любознательного старшеклассника и теперь не менее любознательной старшеклассницы. Особенно вот этого: что бы он собою представлял, стопроцентно национальный, украинский, независимый от Москвы, но всё же социализм, социализм – это принципиально, фундаментально бесплодное устройство?
– А вот я не боюсь твоей вумницы, – объявлял носитель трёх ипостасей. – Не таких, бывало, не боялся. Христианин воспитал во мне веру. Веру как особенность ума. Националист во мне эту бесценную, присущую только человеку, способность поставил на службу моему племени, чему я бесконечно радуюсь, ибо без своего племени человек – не совсем человек, что бы ты мне ни говорил. И та же способность умно верить помогает мне понимать, что социализм – это нечто прекрасное. Ну, пусть просто хорошее, а всё хорошее не может в конце концов не воплотиться.
Был рад моей просьбе всё же объяснить мне, как быть с "Возрождением".
– Люди верят, что это было не что иное, как возрождение без всяких кавычек и возрождение всего только хорошего. Я доволен, что они так считают. И пошли вы подальше со своими сомнениями, фактами и логикой. Факты-то, возможно, и бывают, а логики – её в нас, в людях, не было, нет и не будет. Пойняв?
– Так это же, слушайте, почти готовое стихотворение! - воскликнул я.
– Оно бы тебе понравилось?
– Ни в коем случае, но ведь стих!
С этим стихом он и умер – спокойно и, как говорят некоторые, почти радостно.
Я бываю на его малой родине, мы соседи. Все там знают, что у них был такой земляк, и то, что он всемирно известен. Все мы, напомню, для своих хуторов всемирно известны. Никто, конечно, не знает или не вспоминает, что в нём со всеми удобствами сосуществовали сразу трое: православный, коммунист и националист. Но в разговорах со мной об этом все одинаково спокойно, важно сообщают мне, что каждый имеет право холить в себе столько личностей, вер и учений, сколько пожелает и сколько в него влезет и обустроится.
На мой взгляд, это главное, что внедрилось в подкорку послесоветской Украины и чем она отличается от той же России.


Анатолий Стреляный – писатель и публицист
Высказанные в рубрике "Право автора" мнения могут не отражать точку зрения редакции

(Comment on this)

Чудны дела. Анатолий Стреляный – о диалоге москвича и киевлянина
Москвич – киевлянину:
"Чего уж там, друг мой ситный! Это же секрет Полишинеля, что деньги Запад дает на войну с Россией, а вовсе не на грядущую модернизацию и с последующим процветанием Украины. Вот и всё. Ты реально думаешь, что Запад будет модернизировать Украину? Вот уж повторю, дурнулся ты. Зачем это, допустим, США? Другое дело, если бы это было выгодно в экономическом смысле. Но с чего бы это так было, если этого не было до сих пор? Ну, это же очевидно. Ничего от Украины Западу не нужно, кроме как войны с Россией. Смешно и грустно. То есть, Украина торгует кровью своих сограждан. Благо, нашелся покупатель крови и нашелся такой дурак, который готов торговать этим. То есть, украинская власть".
Киевлянин – москвичу:
"Я был бы счастлив, если бы Западу действительно ничего не было так нужно, как война Украины с Россией: при том, конечно, что Россия потерпела бы такое поражение, после которого она перестала бы существовать в нынешних границах и в нынешнем состоянии. Ты только не объяснил мне, какая, по-твоему, выгода Украине от торговли кровью своих граждан – своей кровью. Кому Украина платит своей кровью, из твоих слов понятно: Западу. А за что? За упразднение России в её нынешнем виде? Получается, что вроде так ты это понимаешь. В таком случае я тебе скажу: и правильно Запад делает, помогая Украине, а значит и мне! И тогда попрошу тебя признать по трезвом размышлении, что мы с тобой всё понимаем одинаково. Просто то, что в твоих глазах плохо, в моих хорошо".
Первые два текста бывших друзей – подлинные, далее – их разговор.
Москвич:
– Так что тебе важно и дорого: чтобы не стало России в её нынешнем виде и состоянии или чтобы сохранилась Украина для дальнейшего прозябания? Получается, что второе, не так ли? И ты считаешь себя полноценным её патриотом?
Киевлянин:
– Конечно, я за то, чтобы не стало такой России, какая она сейчас, и сохранилась Украина. Даже если Украина сохранится для дальнейшего прозябания, она всё-таки будет существовать как Украина. Я имею в виду в данном случае украинство: язык и национальную культуру. Скажу с последней прямотой: сильная, благополучная, тем более, свободная, демократическая, дружелюбная Россия тоже представляла бы огромную опасность для украинства. Этого не понимают даже многие украинцы. Такая Россия самим своим существованием, без всякого умысла успешно завершила бы русификацию Украины – просто своей неотразимой привлекательностью. Привлекательностью в данном случае для украинцев, а вообще не только для них. Оцени трезвость моего взгляда – трезвость, от которой мне самому тошно.
Москвич:
– Да ты, оказывается, такой мне враг, какого я до сих пор не мог вообразить! Я видел, что ты дурнулся, но чтобы в такой степени… Тебе, получается, и в самом деле не нужна никакая Россия – ни такая, какая она сейчас, ни такая, какой её видят в своих мечтах либералы, называя её Прекрасной Россией Будущего.
Киевлянин:
– Да, Украина будет чувствовать себя в безопасности только тогда, когда на месте нынешней России будет несколько самостоятельных, миролюбивых, скромных государств. Только в этом случае обрусение не будет ей угрожать. То, что ей суждено было влиться в Россию триста с лишним лет назад, помогло сохраниться украинству. Пусть в сокращенном, искажённом виде, но сохраниться. В этом веке тому же делу служит обратное – то, что она вышла из России. Но самого по себе выхода оказалось мало. Спасение Украины в том, чтобы больше не было куда входить и откуда выходить. Уже ясно, что вернуть под свою власть всю Украину России не удастся. Что-то от Украины останется на свободе даже в худшем случае. Как это скажется на судьбе России? Не знаю. Затаённое огорчение русских будет, конечно, как-то работать, но как? Это будет зависеть от того, каким по важности из всех её огорчений оно будет.
Москвич:
– Ты меня утешил. Оказывается, ты враг не только мой и моей России. Ты враг и самых убеждённых и стойких украинских нациков. Как ты можешь им сказать, что вхождение Украины в Россию когда-то помогло сохраниться украинству? Они же сразу поставят тебя к стенке. Кто-кто, а они не станут слушать продолжения твоей мысли – что теперь для того же, для сохранения украинства, нужно выйти из России, а лучше всего – добиться её исчезновения в нынешнем её виде и в нынешних границах. Вот такой ты враг и моей России, и не твоей, а бандеровской Украины. Ты, таким образом, есть ни то, ни сё. Так мстит тебе твоё основательное и честное образование. Твоя беда в том, что ты не только хорошо знаешь, но живо представляешь, как всё было при Богдане, а потом при Мазепе.
Киевлянин:
– Да. Чтобы беззаветно, то есть, поверх здравого смысла, любить своё отечество, человек должен притушить свои исторические знания, если успел их набраться. Да и не только исторические… А приглушить это всё – значит, свихнуться, рехнуться или дурнуться по твоему слову. Это и приходится сегодня наблюдать по обе стороны российско-украинской границы. Ты, конечно, обидишься, но как раз приглушенное твоё образование бросилось мне в глаза в твоём первом же письме. Это мешает тебе видеть действительность такой, какая она есть.
Ты считаешь, что дурнулся не ты, а я, так как не понимаю, мол, что деньги Украине Запад дает не на грядущую её модернизацию, а просто и грубо на войну с Россией. Но это ведь одно и то же, дорогой мой бывший друг!
Правда, сугубо техническая модернизация могла бы идти своим путём и в одном российско-украинском послесоветском государстве, как идёт она в том же Китае. Но в таком государстве, подчеркну в сотый раз, очень скоро ничего не осталось бы от украинства. Таким образом, Запад даёт деньги и на спасение украинства, а не только Украины как страны с демократическим устройством. Включи, наконец, своё образование, вспомни свои знания, дай волю здравому смыслу – и тебе это всё станет яснее ясного.
Москвич:
– Ты-таки и вправду дурнулся. Ну, попробуй сказать современному западному европейцу, что Украина как государство – это, прежде всего, украинство! Не гривна, не парламент, правительство и президентство, не армия и полиция, даже не госграница, а язык и всё прочее из того, чего не пощупать руками. Он же удивится и возмутится. Оказывается, вот на что мы тратим свои евро – на украинскую мову! – скажет он. И со всех ног бросится голосовать против этого.
Киевлянин:
– Ты прав, когда замечаешь, что это не совсем по-современному – сводить свободу и благополучие государства к свободе и благополучию языка. Но так суть дела понимает украинское большинство, причём, и те, кто за, и те, кто против. Так это понимается и путинизмом. Заверши обрусение Украины – и она на веки твоя, говорит ему наследственная чуйка. Интересно, да? Такое вот единомыслие двух – того, кто напал, и того, кто защищается… Хотя… Не все, кто защищается, делает это охотно и по своей воле. Существование украинского государства – это, прежде всего, самоутверждение украинства. А самоутверждение украинства во многом означает отстранение от всего русского. Да, это не совсем по-современному, не совсем по-западному, но и не совсем по-старинному. Дело-то сегодняшнее, злободневное, насущное для миллионов.
Москвич:
– Короче, и в самом деле ни то, ни сё. Злободневное, но не современное. Как это иначе назвать? Только так: ни то, ни сё.
Киевлянин:
– Но это такое «ни то, ни сё», за которое воюет Украина, причём, с огромной, решающей, судьбоносной помощью такой современности, как Запад. Именно поэтому Россия не получила, как намеревался Путин в феврале 2022 года, и уже не получит власти над всей Украиной. Не получит того, чего желала Россия с 1991-го и желает по сей день. Она почему-то не в состоянии считать себя настоящей, полноценной Россией без всей Украины в своём составе. Ты с этим согласен? Загляни в свою бессмертную душу, чему я вообще-то не рад, как ты знаешь, - тому не рад, что она и у тебя бессмертная. Украина, пусть мучительно и даже не вполне заслуженно, становится частью Запада. Это значит, что украинство может считать себя спасённым. На каком пространстве, на скольких квадратных километрах, не имеет судьбоносного значения. Что с ним, с этим многострадальным, да и злосчастным украинством, будет дальше, зависит от него самого – от того, насколько оно нужно самому себе. Что ты можешь на это сказать? Что тебе остаётся?
Москвич:
– Да, ты враг.
Киевлянин:
– Понимаю твои чувства. Сохранившееся украинство низводит Россию – в её глазах – до обыкновенной страны. А ей для полного счастья, да просто для нормального существования необходимо считать себя необыкновенной. Эта мнимая необыкновенность и есть её главное, исторически обусловленное несчастье. Вечная невезуха.
Москвич:
– Ты прав. И потому ты враг. Чудны дела Твои, Господи. Что тут ещё скажешь? Ты помог мне уяснить самую суть дела. Плохой русский и хороший русский, они для украинства – два сапога пара. Чёрт знает что…
Киевлянин:
– Уточни: это ты своего Господа благодаришь за такую помощь или меня?
Москвич:
– Обоих. И чуть не забыл главное. Ты считаешь, что Украине, украинству станет спокойно, когда на месте нынешней России будет несколько скромных государств. Мой тебе вопрос вопросов: ты понимаешь, что этому почти наверняка будет предшествовать такой бардак, в том числе кровавый, от которого взвоет весь мир?
Киевлянин:
– Понимаю. Понимаю даже то, что Кремль во многом или просто отчасти потому и безобразничает, что боится такого развала страны. Мне только кажется, что именно такой развал он и приближает своими безобразиями.


Анатолий Стреляный – писатель и публицист
Высказанные в рубрике "Право автора" мнения могут не отражать точку зрения редакции

(Comment on this)

В загоне. Анатолий Стреляный – о вероучителях и сибирячестве
Одни подделываются под невежд, другим и подделываться не надо, третьи так вошли в эту роль, что уже сами не знают, кто они. Речь о современных русских казённых или одобряемых казной вероучителях. Это люди, одержимые или поражённые потребностью поносить Запад, чтобы до изнеможения любить Россию. Любить её иначе, без такой оглядки, они не могут по своей природе или по велению сердца, что одно и то же. Соответственно – по принадлежности к определённой партии, как к церкви – к той же славянофильской или приравненной.
Николай Лесков в 1893 году (сколько это лет назад?) с изумлением, переходящим в отчаяние, услышал не где-нибудь, а в Обществе содействия русской промышленности и торговли, что "Россия должна обособиться, забыть существование западноевропейских государств, отгородиться от них китайскою стеною". Что же это такое? – сокрушался он до конца своих дней. Получается, что "нам опять нужна стена и внутри её – загон"?!
Закономерность, что ли? Россия в лице своих просвещённых невежд сходит с ума всякий раз, когда её настигает смутное осознание очередного поражения. Тогда это было поражение в Крымской войне, после чего страна не смогла обновиться так, чтобы спокойно занять желанное место в мировом строю. Это саднило, уязвляло. Становилось всё труднее отводить глаза от правды жизни. Замылить их себе – лучшего решения придумать не могли.
На сей раз такой неудачей стала путинская эпоха. Конечно, "Россия – душа мира", но! Первое место по природным ресурсам, в том числе по запасам серебра (второе – золота), по осетровым и крабам, второе – по поголовью долларовых миллиардеров (после США) и… 67-е – по уровню жизни, 127-е – по здоровью населения, 1-е – по самоубийствам среди пожилых, подростков и детей, по разводам и внебрачным детям, по гибнущим от пьянства…
Как тут не возникнуть желанию одним рывком подняться-таки… в собственных глазах? Важен не сам по себе очередной повод для "национальной гордости великороссов", а как он ими воспринимается. И, естественно, толкуется начальством.
Вспомнить, например, что было, когда в Подмосковье и Москве появились вдруг курские и белгородские беженцы. Люди известного склада кинулись собирать для них вещи – в этом не было ничего особенного. Многие беженцы взяли с собой в неизвестность собак и собачек, кошек и кошечек. Для них стали собирать особый, собачий и кошачий, корм, дарить им переноски. В Судже был собачий приют – его контингент с приближением украинского войска не был забыт: его переправили в Курск.
Видно было, что люди, кто-то, может, в кои веки, действительно довольны собой – как им нравится любить в себе людей, как они рады, что в них пробудилось лучшее.
Но что сделало ТВ? Оно сразу призвало видеть в происходящем проявление особой, возвышенной природы "нашего человека". И он охотно согласился! Стало заметно, что увлечённые благотворительностью женщины и мужчины в своих глазах уже не просто люди, а люди русские, особая нация – и пусть он себе недоумевает, современный западный, особенно молодой человек.
Появление частей украинской армии в России сразу и на весь мир было названо всего-навсего актом – и так называется до сих пор и вряд ли когда-нибудь будет называться иначе. Актом – значит, случаем, террористическим случаем, словно и речи не может быть о другом государстве, о нарушении им российской госграницы.
Так решено было представить происходящее заурядной разборкой власти с бунтовщиками. Бузотёры и предатели, а никакие не борцы за отдельное существование – вот они там кто, эти бандеровцы! А раз предатели, значит должен быть тот, кому они предаются. Следовательно, гадит, как и при Лескове, англичанка, только теперь в образе всего Запада. Всё дело не в украинцах самих по себе, а в аппетитах всяких шведов, как при Петре, и Пилсудских, как при Сталине. Какое ещё нужно подтверждение, что всё обстоит именно так, а не иначе, если вот они, беженцы? Ведь если у нас в России есть (и будут, будут!) свои, русские, российские беженцы, значит есть внешний враг, от которого они, родные наши, и вынуждены бежать вглубь Отечества. И этому врагу нужен жирный кусок России, а не какая-то независимость выдуманной австрийцами и Лениным Украины. Какие же мы, спрашивается, захватчики? На чужое мы вообще никогда не покушались – нам бы со своим и своими, теми же бандеровцами, наконец управиться!
Национальная подоплёка сразу бросалась в глаза и в Украине, особенно в начале войны – то, какой заботой страна сразу окружила и своих первых добровольцев-фронтовиков, и соотечественников, бежавших от оккупантов. Она мгновенно вышла на второе место в мире по благотворительности. Всё национальное в ней продолжает подниматься – особенность не совсем, опять же, современная, но лучше поздно, чем никогда, считают возвращающиеся к своим корням обруселые украинцы.
А что Россия? Её национальная цель-задача, какой она, наконец, внятно озвучена, является нечто фантастическое и простирается оно далеко за послесоветские государственные пределы. Для начала, естественно, – упразднить Украину с её украинством как что-то никогда не существовавшее. Это одно вырывает Россию из её наметившегося было будущего – западного! – и отбрасывает в прошлое, причём, в прошлое докоммунистическое. Лучшее в русской культуре тех десятилетий не разило ничем тупо-национальным. В ней нечего было пародировать самому придирчивому ненавистнику всяческой посконности. Теперь ему тоже нечего делать, но по другой причине: всё разрешаемое властью представляет собой готовое издевательство над здравым смыслом и не менее здоровым вкусом.
Примечательным явлением становится то, что можно назвать сибирячеством, в первую, кажется, очередь "мастеров культуры". Это у них называется "Сибиризацией России". Туда, в Сибирь (оставаясь в Москве) зовут страну, особенно её "мастеров культуры", не только профессора-утописты, но и литераторы, художники, актёры. Зовут-зазывают подробнейшими, невыдуманными!, рассказами о том же Минусинске, где создан настоящий "культурный центр", о Челябинске, где воссоздан, наконец, журнал "Южный Урал", о Екатеринбурге, где "прекрасно издан уникальный красочный толстенный трехтомник на хорошей бумаге, посвященный знаменитой на весь мир "Невьянской иконе" и музею этой бесценной русской живописи, об Алтае с его "Шукшинскими чтениями", о Новосибирске, где "успешно работает выдающийся поэт" такой-то, о Владивостоке, чьё издательство "вполне способно противостоять канувшим идеям однополярного мира и торжества исключительно западного мышления"…
До войны это всё звучало бы вполне невинно, вызывая всего-навсего простодушные улыбки. Ну, кто-нибудь из более закоренелых москвичей мог бы поинтересоваться неизвестно у кого, почему, например, "Мы москвичи!" или "Мы кубанцы!" тоже без запятой и с восклицательным знаком как-то не звучит, а "Мы сибиряки!" с известных пор только и слышишь. Сегодня же не до смеха. Вон как хочется людям, окончательно вживаясь в тоталитаризм телом и даже, пожалуй, душой, всё-таки, пусть на одну праздную минуту, выскользнуть из действительности, которую привычно-беспощадно олицетворяет Москва… Как приятно им было бы обнаружить поблизости хотя бы всё тех же трёх сестёр со словами "В Сибирь, в Сибирь!", как когда-то они звали себя "В Москву, в Москву!".
Это не совсем то, что можно называть такими привычными словами, как "провинциализм", "местечковость" и т.п. в пределах России. И не свидетельство – одно из – распада страны как некоей цельности в послесоветских границах. Тоталитаризм уверенно господствует от "потёмков Ливонского края до туманов Охотской волны". Но общерусский национализм как-то не вытанцовывается. Дело, видимо, в том, кроме прочего, что он незыблемо, торжествующе твёрдо воплощается Москвой, а от неё-то почти бессознательно и отталкиваются даже проживающие в ней!
Кто-нибудь ожидал такую сибиризацию?

Анатолий Стреляный – писатель и публицист
Высказанные в рубрике "Право автора" мнения могут не отражать точку зрения редакции

(Comment on this)

На волоске. Анатолий Стреляный – о путинизме и дарвинизме
Этот давний слушатель "Свободы" вырвался на сколько-то дней из Москвы только затем, кажется, чтобы на нейтральной территории высказать мне, не оглядываясь, что он думает о дарвинизме и о таких, как я, дарвинистах, если, паче чаяния, я окажусь в их числе.
Идёт война, Россия, обнуляется, может быть, последний раз в своей истории, а тут перед тобою москвич средних лет с его дарви… простите, антидарвинизмом. Полноценно лысый, худой, возбуждённый. Начал с известного стишка Алексея Константиновича Толстого:
Полно, Миша! Ты не сетуй!
Без хвоста твоя ведь ж... ,
Так тебе обиды нету
В том, что было до потопа.
……………….
Способ, как творил Создатель,
Что считал он боле кстати,
Знать не может председатель
Комитета о печати.


– Так в позапрошлом столетии интеллектуалы зубоскалили о горячке вокруг Дарвина и его теории, – объяснил мне. – Ангажированные карьеристы от науки с тех пор ретиво занимались подгонками, потому что ничего, абсолютно ничего не нашли! Нет никакого перехода между обезьяной и человеком. Все ископаемые – либо обезьянка, либо люди, хоть самые завалящие.
Да, передо мною был вечно юный нигилист из тех времён, когда появилось это слово, только тогда он был дарвинист, теперь же, как сказано, анти… При всём уважении к его предмету, я всё-таки попросил его угодить и мне - что-то сказать о Москве этих дней.
– В Москве абсолютно ничего не происходит, – сообщил он. – Повсюду развешаны плакаты с зазыванием на контрактную службу. Никто не говорит о политике. Больше ничто не напоминает об Украине. И это отсутствие присутствия выглядит удивительно. Этот режим очень необычный. По методу набора войска он в допетровской эпохе. И старается не волновать обывателя.
Вернулся к своему наболевшему:
– Я не утверждаю. что какие-то сверхъестественные силы чего-то создали. Утверждаю только одно: нашему уму сие до сей поры недоступно. На теории Дарвина основаны утопии Маркса. Человечество, мол, самоорганизуется от простого к сложному. Людям так хочется считать себя умниками и знайками. Марксу на пару с дубоватым Энгельсом было приятно подгонять историю под схему. Только жизнь их пророчествам подчиняться не захотела.
Тут я ещё раз попросил его всё-таки что-то сказать о том, что происходит в Москве.
– Я же сказал вам: ничего не происходит! По улицам обыватель ходит с колясками и собачками. Никаких бомб и беспилотников не падает. Каждый думает о своём, все предельно аморальны, но так и должно быть по Дарвину. Тем временем правительственный чиновник по фамилии Хочиев предложил запретить преподавание дарвинизма в школах. В свою очередь, атеистическая инквизиция при Академии наук выпустила свой манифест. Это набор топорной лжи. Якобы теория эволюции не предмет веры.
– И это, вы считаете, ничего не происходит? Так, говорите, и должно быть по теории Дарвина, а теорию отрицаете? Что, практика уже не является проверяльщицей теории?
– Какая практика? Ну, какая это практика – путинизм?
– Правит путинизм, торжествует дарвинизм. Русская судьба самого Дарвина на волоске. И это, по-вашему, ничего не происходит?!
…Дарвинизм населения – это приспособленчество. Это тот самый "дар повиновения", который был обнаружен у русского народа и высоко оценен небезызвестным Карлейлем, а его за это отчитал Герцен, воспитанно избежав слов, обидных для учёного британца.
Как бы то ни было, нынешняя война по-своему оживляет и обостряет этот давний разговор.
В среде российских образованных противников путинизма обсуждают, как новейший, вопрос: что такое оппозиционная политика и каким должен быть соответствующий политик, если он действительно борец за власть, а не что-то вроде прогрессивного колумниста. Как он должен думать или, во всяком случае, вслух отзываться о родном народонаселении? Как и с чем обращаться к нему? Укорять его за безучастность ко всему, кроме чего-то шкурного, или уважительно предлагать программу таких действий, которые были бы всем понятны, приятны и не совсем бесполезны?
Такой вот взгляд на 140 миллионов: как на школьный класс, с которым надо умело работать.
Что-то сказать на сей счёт имеют и украинские военные, побывавшие в Курской области.
Чего опасалось их командование или к чему оно себя готовило, кроме обычных, свойственных всем войнам, обстоятельств? К тому же, с чем столкнулось российское в первые же часы вторжения в Украину. Жители той же моей Ахтырки, никого ни о чём не спрашивая, ни о каком начальстве над собой не думая, устроили непрошенным гостям такую встречу, от которой одни из них взвыли и дали дёру, другие тоже взвыли, но остались лежать на месте.


Известный журналист и младший сержант украинской армии Павел Казарин не по-военному откровенен: "Отечественный опыт реакции на российское вторжение вынуждал нас ожидать, что украинское вторжение в РФ спровоцирует что-то аналогичное. Но оно не спровоцировало". Что-то аналогичное – это "очереди в военкоматы по всей стране, всплеск волонтёрства, рекордные донаты", наконец, то, как "гражданские останавливали российские танки на Черниговщине".
Дарвинизм это или что-то другое, но куряне сразу повели себя, что называется, благоразумно. К тому, что произошло, люди отнеслись, как к обычному переподчинению, переходу из-под одной инстанции под другую, к тому же, не совсем, сказать осторожно, незнакомую.
Это состояние российских умов и душ не могло бы обнаружить никакое обычное социологическое исследование – только вот такое: полевое во всех смыслах.
Украинские военные, вспоминая те дни, не торопятся ставить поразившее их миролюбие курян себе в заслугу. Для них важнее здесь, кажется, другое, не имеющее отношения к Украине и даже к войне. Наглядная пропасть между российской властью и российским же населением. Оно может поддерживать её, даже чуть не боготворить, но по своей воле, без понукания никто не выйдет за неё со двора. Как и против неё. Обычное, по-своему нормальное состояние несвободы.
Казарин: "Курская операция доказала, что российские обыватели, выпадая из-под всевидящего глаза властной вертикали, превращаются в равнодушных статистов и пассивных зрителей".
Как бы грамотно, находчиво вы ни работали с таким школьным классом, у вас ничего путного не получится, пока он не свободен. В одно ухо влетит, в другое вылетит. А свобода в российских условиях скорее всего может явиться только сверху. Это или внезапный паралич власти или её сознательное, хотя и вынужденное, решение снять путы с подданных.


Анатолий Стреляный – писатель и публицист
Высказанные в рубрике "Право автора" мнения могут не отражать точку зрения редакции

(Comment on this)

Перед зеркалом. Анатолий Стреляный – о поэтах и территориях
– Об истории лучше не думать. Вот уже четвёртый год при мысли о России и Украине, об их войне на ум приходит то, как в 1863-64 годах Россия усмиряла поляков. Кто, кроме Герцена, принял их сторону? Из властителей дум, считай, никто. Даже в дневниках… "Колокол" сразу перестали завозить в Россию и передавать из рук в руки. А до этого? Как радовались, что звучит, пусть из-за бугра, самое свободное и честное слово в России! И вдруг как отрезало. Всей душой были против царизма за свободу, а теперь той же душой – за то, чтобы Польша не рыпалась. Чтобы она пребывала в ими же проклинаемой империи вечно. Перечисляю сейчас тех великих русских, которые или поносили Герцена, или хранили молчание, и плююсь. Но плююсь не в их сторону, а в зеркало, перед которым стою. Всё всегда о них знал – и будто ничего ни о ком.
– Теперь прервись. Отдышись. Забудь про свои чувства.
– Как может живой человек, а я пока живой, забыть о своих чувствах хоть прошлых, хоть нынешних? Что же ему тогда помнить? Чем человеку быть занятым в своей жизни, как не ими, не чувствами, и не только своими?
– И всё-таки отдышаться иногда не мешает… Чего хотела восставшая Польша в лице её старшины? Забрать у России ну-ка вспомни, какие земли. О-о-че-нь большие, не так ли? Уйти на свободу, но уйти с российскими на тот год кусками. В том числе и с Киевом, и с тем, что вокруг Киева. Спрашивается: что должен был думать об этом замахе тот же Достоевский?
– Да, отдать-вернуть Польше пришлось бы немало. Так что, будем говорить о патриотическом бесчувствии Герцена?
– Вспомним и польское же предыдущее восстание. 1831-й год. Его воспел Мицкевич и заклеймил Пушкин. Два великих. Ценили друг друга. До этого Мицкевич жил в Петербурге, потом проклял и его, и всю Россию уже с Запада. Пушкин скорбел о потере собрата, но лишиться немалой части России ему было бы неизмеримо горше.
Куда отдвинем строй твердынь?
За Буг, до Ворсклы, до Лимана?
За кем останется Волынь?
За кем наследие Богдана?
Признав мятежные права,
От нас отторгнется ль Литва?
Наш Киев дряхлый, златоглавый,
Сей пращур русских городов,
Сроднит ли с буйною Варшавой
Святыню всех своих гробов?
– Да, так Пушкин излагает польскую мечту, точнее, даже замысел, и замысел вполне, между прочим, деловой. Но Пушкину тоже не мешало бы иногда ставить себя на место другого. С 1362 года по 1667-й хозяевами того же Киева были сначала литовцы, потом поляки. 1667 минус 1362 – это сколько лет? То есть, только через три столетия Россия стала хозяйкой Киева и Левобережья Днепра, заодно Дорогобужа, Смоленска и Чернигова. Триста лет! Разве этого мало тем же киевлянам, чтобы числить себя по литовско-польской части с таким же правом, как и по русской? Да и ни по чьей в конце концов!
– Россия всегда была верна себе, это так. Тем более, не могла отставать от неё Польша. 1918-й год. В России революция. Царя нет, невиданная свобода, как её понимают и вожди, и солдаты этой революции. Свобода с добавкой одного слова: трудящихся. Что делает в этой обстановке Польша? Она решает, что пришло время вернуть всё потерянное за столетия своей невесёлой истории: не только свободу, но и земли. В границах всё того же 1772 года! "Польша – от моря до моря!", – звучит изо всех утюгов. Получилось не всё, чего хотелось, хотя от подчинения Москве избавились.
– И это я знаю. Поляки не перестают мечтать о большем. В Украине, в этой крупнейшей республике в составе Советского Союза, его вождь Сталин замечает подозрительное шевеление. Украинские коммунисты, похоже, не желают во всём и беспрекословно подчиняться Москве. Они хотят строить у себя коммунизм, но без оглядки на неё. Сами с усами! Что же Сталин? Первое, что пришло ему на ум – Польша, её аппетит №1: стать великой державой "от моря до моря". Это значило бы вернуть себе из состава России: Ливонию, часть Белоруссии от Двины, Прута и Днепра, включая Витебск, Полоцк и Мстиславль с их районами, Правобережье Днепра – это Винницкая, Житомирская, Кировоградская, Киевская области и часть Черкасской. Земли к востоку от Буга и линии Немиров-Гродно, это Курляндская, Виленская и Гродненская губернии, наконец – Западная Волынь и часть Холмщины. Впечатляет, конечно. Сталин подумал (на это много ума не требовалось), что если отпустить Украину, пусть и красную, то она может достаться Польше. "Пилсудский не дремлет, – пишет он Кагановичу. – Можем потерять Украйну". Вон как любовно: не Украину, а Украйну! Он решает привести её в чувство – причём руками её же комуняк. Как? Да по-своему, по-сталински – беспредельной жестокостью. Он ставит во главе Украины настоящее зверьё и приказывает ему выгрести из неё весь хлеб – до зёрнышка в буквальном смысле. От голода погибают миллионы, зато Украина остается под Россией.
– Да, тому, кто ничего не знает, легче. В 1939 году СССР отнимает у Польши Западную Украину (Львов!), Вильнюс, Белосток, ещё что-то. В 1947-ом возвращает себе Подляшье с Белостоком и Надсань. Вообще, после поражения гитлеровской Германии Польше тоже возвращают много чего, но не всё, что у неё когда-то было. Что, так уж нет сегодня ни одного поляка, которому не хотелось бы как-то вернуть всё? Львов, например. Пережив столько страшных разделов, невольно можно привыкнуть к мысли, что их может быть ещё сколько угодно. Разве Россия, напав сейчас на Украину, не оживила эту мысль у всех заинтересованных, включая китайцев?
– Ты хочешь сказать, что мания захвата-возвращения-нового захвата земель была всегда в крови всех племен и что русским людям, будь они даже коммунисты-интернационалисты, лишиться Украины было не легче, чем некогда Пушкину и Тютчеву? С этим не поспоришь. То, что русские без боя отпустили её в 1991 году – чудо. А то, что они встрепенулись в наши дни, уже не чудо, а проявление их сути. Но от этого мне не легче смотреть на себя в зеркало. Я должен был ожидать от них этого ещё со школы. Я должен был, читая их всех, от Пушкина до Мандельштама, не забывать ни на минуту, как мучительно было этим воспитателям России допускать, что история может её обкорнать.
Да, и Мандельштам. В 1914 году, стоило только полякам чуть-чуть шевельнуться, он сразу поставил их на место.
Поляки! Я не вижу смысла
В безумном подвиге стрелков!
Иль ворон заклюет орлов?
Иль потечет обратно Висла?
Или снега не будут больше
Зимою покрывать ковыль?
Или о Габсбургов костыль
Пристало ушибаться Польше?
И ты, славянская комета,
В своем блужданьи вековом,
Рассыпалась чужим огнем,
Сообщница чужого света!
Такое вот русское помешательство на пространстве. И на славянстве не меньше.
– Сегодня про славянство мало вспоминают. Весь гнев и яд – на Запад.
– Да. И зависть, зависть, зависть. Мать всех пороков. И от зависти, что ли? – непреходящая страсть поучать Запад. Поучает Пушкин. Поучает Тютчев. Поучает Достоевский. Поучает Блок. Наконец, поучает Солженицын. Совсем же молодой человек – это я опять о Мандельштаме, но какая уверенность, что полякам нужно знать, в чём он видит смысл, а в чём не видит!
– Ну, Толстой, тот поучал всё человечество.


Анатолий Стреляный – писатель и публицист
Высказанные в рубрике "Право автора" мнения могут не отражать точку зрения редакции

(Comment on this)

Выли собаки. Анатолий Стреляный – о стрессе у россиян и украинцев
Яков Миркин назвал 23 стресса "тех, кто живет в России".
Первые 5:
"постепенно утрачивается чувство безопасности,

ты хорошо ешь, развлекаешься, но на сердце – холод, это – не нормальная жизнь, идёт война,

молчание – вынужденное, бесповоротное, ты обходишь темы,

наводнение ненависти,

пропаганда забирается глубоко внутрь, она забивает все поры, она топит мышление, она переиначивает самого тебя".

Среди остальных я бы выделил стресс №13:

"ненависть, приходящая из-за границы, не может не оказывать влияния".

"А так, да – обычная жизнь", – заканчивает он свой перечень.

Тут надо заметить, что у Миркина сказано всё, но далеко не обо всех живущих в России. Даже далеко не обо всех, а только о тех, кому дано испытывать именно такие стрессы.
Было бы интересно, да и важно так же разложить стрессы путинистов. Они хоть и путинисты, но у них тоже должны быть свои стрессы, не может не быть – люди всё-таки. Я сужу об этих стрессах по письмам из России и по тому, что могу читать в сети. Отдельно – по рассказам украинцев, которые общаются или общались со своими родственниками, живущими в России.
Точно так же и люди, что живут в Украине, испытывают отнюдь не одинаковые стрессы. Многое зависит от того, где именно они живут.
Вот я только что два часа ходил по Ахтырке. Гудели сирены воздушной тревоги. В унисон сиренам выли бродячие собаки – не все, а те, которые подвержены соответствующим стрессам. Прохожие всех возрастов вели себя привычно невозмутимо. Ни малейших признаков стресса, которого может ожидать человек, только что прибывший в этот город из какой-нибудь спокойной страны.
Разные стрессы у тех, кто голосовал за нынешний украинский №1, и у тех, кто голосовал за его противника. Отдельно у тех, кто не голосовал ни за кого. У тех, кто голосовал за №1, тоже разные стрессы. Одни у тех, кто жалеет, что голосовал так, а не иначе, другие у тех, кто не жалеет.
И так наберётся очень и очень немало более или менее существенных отличий. Наблюдая их, думая о них, невольно в энный раз напомнишь себе, что современная серьёзная социология не пользуется таким понятием, как народ.
Население состоит из таких разных сообществ, что народом их совокупность без зазрения совести могут называть разве что поэты.
Стрессы таких людей, как, например, харьковчанин Владимир Яськов, и таких, о которых он пишет, не просто разные, а враждебно разные. "Мои соседи после трёх лет под российскими бомбами ждут россиян. Не все, но большинство… Одна говорит: "Пришли бы уже русские, они простых людей не трогают". Другая: "А ты знаешь, что наши в Донецке творили?" И ей начхать, что наших в Донецке не было и до сих пор нет. Третья: "Развинтили дружбу с Россией, кому это было нужно?"… Это всё говорят женщины; мужчины думают так же, но боятся сказать вслух. Впрочем, один высказался в том смысле, что "не всё так однозначно".
Не мешает выделить два особых украинских стресса, которые внятно не обсуждаются.
Один – это стресс людей, которые только во время войны начитались/наслушались, что всё-всё нехорошее, что пришлось пережить Украине за всю её историю – от русских и от России, и только от русских и от России.
Другой – стресс горстки просвещённых украинцев, которые знают, что без охотного участия украинцев в российских делах Украина давно бы стала независимым государством и считать её только страдавшей стороной – значит принижать украинцев как нацию.
Если бы эта нация действительно хотела уйти из Российской империи, её не смогла бы удержать никакая сила, даже сталинская. В пользу такого взгляда на историю двух народов говорит многое, а особенно то, как Украина встретила нападение путинской России. Пришло, наконец, время с нею, Россией, расстаться навсегда, и она услышала: "Прощай и получай ответку". Об этом, если вы заметили, и в перечне Миркина: "Ненависть, приходящая из-за границы". Речь, напомню, об украинской ненависти, приходящей в Россию. Да, из-за границы – из настоящей, наконец, заграницы. Из чужбины.
Анатолий Стреляный – писатель и публицист
Высказанные в рубрике "Право автора" мнения могут не отражать точку зрения редакции

(Comment on this)

Платье отроковицы. Анатолий Стреляный – о поэзии и варварстве
Мы их хорошо знаем, ещё лучше – они друг друга. Серьёзные, образованные, погружённые в русскую культуру, всё они понимают и про путинизм, и про его войну, и про всё на свете, но пишут в сети, выступают на всяких собраниях и высказываются даже на кухнях так, как до 24 февраля 2022-го.
Теперь, правда, они тщательно делают вид, что продолжают жить высшими русскими материями, ибо нельзя, мол, невозможно иначе: на то они и высшие, и русские, эти материи, чтобы кто-то их ценил и продвигал.
Среди этих преимущественно немолодых женщин и мужчин выделяется – для меня, конечно – одна, которая среди прочих как-то разместила у себя заметку под названием "Мой Блок".
"В отрочестве, – вспоминает, – я развлекала друзей чтением "Скифов". Обычно это происходило на стройке. Я взбиралась на самый высокий штабель из плит и в упоении выкрикивала: "Привыкли мы, хватая под уздцы играющих коней ретивых, ломать коням тяжелые крестцы и усмирять рабынь строптивых…".
Её, не по годам развитую, уже тогда несколько смущало несоответствие арийского облика Блока вот этому: "Да, скифы мы, да азиаты мы с раскосыми и жадными очами…". Запомнился ей цвет обложек того собрания блоковских сочинений, которым она упивалась: светло-бежевый.
В её заметке, чем она меня и остановила, оказалось напоминание, по какому, собственно, поводу Блок разразился этим стихотворением – последним из напечатанных в его краткой жизни русского поэта из числа самых талантливых, просвещённых и чувствительных. Поводом послужила очередная заминка с завершением Первой мировой войны. Блок обрушился на всех – на немцев, англичан, французов, кроме своих, русских.
"Тычь, тычь в карту, рвань немецкая, подлый буржуй. Артачься, Англия и Франция! – восклицал в дневнике. – Мы на вас смотрели глазами арийцев, пока у вас было лицо. А на морду вашу мы взглянем нашим косящим, лукавым, быстрым взглядом; мы скинемся азиатами, и на вас прольется Восток. Ваши шкуры пойдут на китайские тамбурины. Опозоривший себя, так изолгавшийся, – уже не ариец. Мы — варвары? Хорошо же. Мы и покажем вам, что такое варвары".
Как современно, захватывающе современно и жутко звучит этот то ли рёв и зубовный скрежет проспиртованного пролетария из подворотни, то ли пацаний визг оттуда же!
Блоковское слово "буржуй" с той же интонацией всё чаще встречается в речах и писаниях нынешних "мастеров культуры". Не успели как следует расположиться в обуржуазившейся, было, послесоветской России – и вот опять...
Наличие этого слова у Блока и у приравненных к нему незадачливых строителей Нового Мира объясняет, что их занесло в коммунизм. То же самое, что потом и таких недоучек, как, например, я. Простая экономическая безграмотность. И ведь все читали Адама Смита – и мы, а до нас они!.. Тот же Пастернак, которому ничто не помешало – ни высшая образованность, ни личный опыт почти сорокалетней советской жизни, ни расстрелы тысяч и тысяч, по сути, на его глазах – ничто не помешало ему прослезиться над гробом Сталина и написать – в личном письме Фадееву! – как это прекрасно, что Сосо до конца дней не оставил своего юношеского намерения осчастливить человечество и всю жизнь, не покладая рук, соответственно трудился, при этом не поддавался всяким искушениям в виде мелкой жалости, например. Натруженные руки вождя, наконец, сложенные в гробу, поэт отметил особо…
Они ("мы") знали, что буржуй – это собственник, всецело озабоченный в своей скучной приземлённой жизни личной выгодой, наживой. Очень даже хорошо это знали, но не понимали, не хотели понять – надрывно не хотели, романтики хреновы! – что без него, без буржуя, человечеству оставалось бы одно: положить по-советски зубы на полку, а отрываться от неё только для того, чтобы грызть друг друга за неимением куска хлеба.
"У меня было светло-бежевое…". Когда я дошёл до этих её слов, в голове мелькнуло, что это пожилая женщина вспоминает своё платье отроковицы – как смело на глазах сверстников взбиралась в нём на "штабель из плит". Но когда тут же выяснилось, что речь о цвете книжных обложек, пожалел. Я ведь уже готов был сказать себе, что только у женщины может быть такое устройство памяти…
Какие же следующие имена в том перечне, которым люди этого сообщества явно сознательно дают о себе знать друг другу и всем желающим? Мандельштам, Ахматова, Цветаева, Виктор Некрасов, Искандер, Аксёнов, Астафьев, Вознесенский, Ахмадулина… Заметками о них и приравненных к ним как бы говорят: вот люди, которые наверняка не жили бы душа в душу с путинизмом, и мы, как вы должны догадаться, такие же, как они, хотя и вынуждены делать вид, что с 24 февраля 2022 года ничего вокруг не изменилось.
Иные из тех, что до войны всячески обижали и обличали путинизм, теперь забыли о его существовании, но не молчат, а вовсю философствуют: о "психотерапевтических функциях религии", например, "о важных причинах происхождения религии как воображаемой технологии овладения неконтролируемыми, иррациональными аспектами существования". При этом, правда, могут вполне бесстрашно заметить, что "когда солдат под обстрелом обращает молитвы к Богу – это служит как бы моделью возникновения религии в человеческой истории. Тот случай, когда – как говорят биологи – "онтогенез повторяет филогенез".
Позволяют себе и юмор (но не сатиру): "Аутоимунные заболевания напоминают чрезмерный бюрократизм, когда ведомство выполняет свои инструкции, не сообразуясь со здравым смыслом. Онкологические заболевания напоминают коррупцию в полном смысле слова, когда составные части системы заботятся о своей пользе в ущерб общей"…
Такой вот показной, как бы наивно-лукавый уход от злободневности в расчёте на то, что власть не придаст ему значения, а мы легко поймём и оценим очередной эзопов язык русской культуры… В Кремле скажут: нагло эзопов. А сказав, задумаются, как быть с наличием в России культурной жизни, которая вроде бы оторвана от злободневности – политической и фронтовой, а по сути самой этой оторванностью напоминает и напоминает о ней, о злободневности."Может, хватит дурака валять?" – вот-вот услышат стареющие отроковицы и отроки.
Ничего подобного в российской истории, кажется, не было в её военные годы. Или было? Усмирение Польши при Пушкине замечали все и не скрывали этого. Усмирение её же при Некрасове – тоже. И Крымскую кампанию… В Первую мировую тем более не было ни внешне, ни внутренне безучастных, а большевики, те громогласно призывали превратить её известно во что. О советской эпохе нечего говорить. Подавление Пражской весны вслух осудили единицы, чего и близко не было в 1956-ом, когда усмиряли Венгрию. А вот против обоих ельцинских походов на Чечню открыто выступали даже некоторые из его людей.
Да, такая игра в несознанку, какую сегодня позволяет себе весьма заметная партия российских "мастеров культуры", она первая и, конечно, последняя. Особая, повторюсь, игра: рассчитанная на то, что будет замечена и правильно оценена тоже молчащими недругами путинизма из числа соотечественников.
Прекращение этой игры, наверное, всё-таки не будет обдуманной спецоперацией путинизма. Тут я скорее всего поспешил со свои прогнозом – всё произойдёт в ходе более серьёзных перипетий.


Анатолий Стреляный – писатель и публицист
Высказанные в рубрике "Право автора" мнения могут не отражать точку зрения редакции

(Comment on this)

Остается главное. Анатолий Стреляный – о цене революций
Может, так и надо, что не переводятся люди, которые смотрят на всё происходящее с высоты liberté, égalité, fraternité…
Но на них самих, на этих людей, смотреть всё-таки бывает скучновато. Как на себя примерно.
Один из них пишет мне по старой памяти о том, что даже в США, где он давно обретается, "выродилось всё". "Всё" – то есть то, чем отличилась и что дала миру революционная Франция 200 лет назад. Не осталось, мол, и следа от liberté, égalité, fraternité. Бедные и богатые опять такие чужие друг другу, какими они были всегда. Вот вам и свобода… Те, кто в состоянии, диктуют свои дурацкие или опасные мнения и понятия тем, кто не способен иметь свои. Вот вам и равенство… Белые американцы такие же внутри себя расисты, как их предки. Вот вам и братство…
Общий его вывод: рождённая две с лишним сотни лет назад цивилизация была да сплыла.
Была, говорите? Ну-ну. Где же и когда она была? Что мы знаем об этих двух столетиях из доступных нам источников? Первый и самый бесспорный – художественная литература, сочинения лучших западных писателей. Второй – документы, среди которых выделим судебные и приравненные к ним: о бунтах и беспорядках всякого рода, особенно о том, как с ними боролись.
Было, говорят эти источники, всё, кроме настоящей свободы, настоящего равенства и настоящего братства.
Первое, что разглядели во французской революции впритык её видевшие лучшие друзья российской свободы, была гильотина, а не какое-то liberté, égalité, fraternité. Они так ужаснулись, что посмотреть дальше и глубже у них не получилось. Из гадкого настоящего они мгновенно перенеслись в прекрасное будущее, из жизни – в сказку. Это была сказка о социализме-коммунизме, который начнётся, конечно же, не с гильотины и завершится раем на Земле.
Революционные завоевания во Франции были к тому же так подправлены чистоганом (чем же ещё!), что люди, десятилетиями говорившие-кричавшие-вопившие, что от них, от этих завоеваний, ничего не осталось, могли показаться правыми… Если забыть хотя бы то, что розданные мужикам барские и церковные земли так у мужиков и остались.
Тем же чистоганом были подправлены и революционные завоевания в России ХХI века – и тоже так, что люди, говорящие-кричащие-вопящие, что от них, от этих завоеваний, ничего не осталось, могут казаться правыми… Если забыть хотя бы то, что вся враз переставшая быть ничейной ("социалистической") собственность продолжает оставаться частной если не с виду, то по существу. Иначе вокруг неё не было бы столько зависти, не вскипала бы страсть опять всё отнять и поделить. И стояли бы очереди за всем, что человек в каждый данный момент больше всего хотел бы купить без неё, без очереди.
Что нас, поздних советских людей вроде меня, особенно мучило, кроме того, что каждое неосторожно сказанное слово могло тебе обойтись дороже, чем хотелось бы? То, что твою страну – самую большую, самую богатую, самую счастливую в мире – кормят её главные враги-американцы. Последнюю четверть своего советского века империя прожила без прямого голода только потому, что проклятый мир капитализма, США в первую очередь, ежегодно поставлял ей столько хлеба, сколько в хороший год производила вся чернозёмная с ног до головы Украина. Для приёма безразмерных океанских сухогрузов с американским зерном был специально построен порт возле Одессы.
Когда я об этом и сейчас нет-нет, да и напомню за столом своим собутыльникам, и кто-нибудь из них, и не всегда старик, обязательно скажет: "Ну, не бесплатно же они нам возили это зерно", то в ответ я иной раз просто ору: "А ты хотел бы, чтобы американский хлебороб кормил тебя за красивые глаза – твои и твоей невесты?".
То же самое – когда сообщу, бывает, такую для них новость, что за десять лет славной сталинской индустриализации тот же мир проклятого капитализма, американского, в первую очередь, построил в СССР полторы тысячи заводов. Знаменитый Сталинградский тракторный, например, был весь, от первого до последнего винтика, сооружён в США, потом разобран и на сотне (!) кораблей доставлен на берег Волги. "А ты хотел, – говорю тому сыну отечества, который заметит, что всё это делалось не за так, – чтобы миллионы американских горняков, слесарей и плотников, монтёров и монтажников, токарей и сталеваров вкалывали на тебя бесплатно?".
Средний урожай зерновых в нынешней, послесоветской, России – больше 30 центнеров с гектара. В Украине – за 40. Таковы они, пусть уродливые – действительно уродливые! – российский и украинский капитализмы. Скажи мне кто-нибудь в последний советский год, что так будет, я бы неизлечимо поперхнулся той гадостью, которая тогда считалась водкой и за которой тоже приходилось давиться в очереди. На эти две страны приходится треть мирового экспорта пшеницы. Точнее, приходилась да нападения России на Украину.
В общем, жизнь вынуждает вымолвить то, что так не нравится нам, всегда разочарованным во всём: от каждой революции остаётся главное, ради чего она творила свои безобразия. Как, между прочим, и от войны.
Но о войне между прочим говорить нельзя.
Как будто о революции – можно…

Анатолий Стреляный – писатель и публицист
Высказанные в рубрике "Право автора" мнения могут не отражать точку зрения редакции

(Comment on this)

Болезные. Анатолий Стреляный – о Каткове Первом и Каткове Втором
В каждую российскую эпоху бывают люди, а также их сообщества, чьи мысли естественным и даже упреждающим образом совпадают с царскими/кремлёвскими. Сегодня таких больше, чем в любое из послесоветских времён, и уже не имеет особого значения, кто там что исповедует от души, а кто и что – для виду. При этом всё-таки можно набраться и полноценных знаний, но они будут существовать в человеке как бы сами по себе, не пользуясь с его стороны достаточным спросом.
Такой была одна из особенностей советского образования. Всё, что человек учил, было не для жизни, а для экзамена, диплома, диссертации. В этом смысле, конечно, для жизни, но не такой, в которой требуются полноценные и постоянно живые знания. Такова природа того невежества, которым отличается образованный класс любого несвободного общества.
Эти люди сейчас и есть видимое лицо России. Нельзя даже сказать, что они притворяются путинистами – они просто работают, находятся на службе. На них возложены обязанности, для исполнения которых багаж неугодных власти знаний не требуется.
А можно ли встретить человека, который за власть не по службе, а чуть ли не по велению сердца, и при том знает, что она злодействует и всё врёт? Можно, конечно, и таких стало больше с началом войны. Не меньше, а больше, и теперь они даже лучше себя чувствуют, ибо могут себе сказать, почти не лукавя: "Права она или нет, но она моя Родина".
С одним из таких мы когда-то работали в одной "шараге". Он моложе меня, мог бы сегодня занимать не последнее место в путинской номенклатуре, но… уклоняется. Поэтому он всё-таки не совсем из "таких", что прибавляет ему интереса в моих глазах.
Мы с ним одного мнения об истоках войны, только он, повторяю, за Россию, а я против. Нам нет необходимости что-то друг другу объяснять, доказывать, уличать друг друга в ошибках и передёргиваниях, так или иначе стремясь к взаимопониманию. То, что требуется в данном историческом случае, мы с ним знаем и понимаем одинаково. Так врачам равной квалификации нет нужды особо препираться насчёт состояния больного перед ними.
Мы оба знаем, что до 2014 года Россия в достаточной для неё мере держала Украину при себе. Пусть не совсем так близко и прочно, как ей хотелось бы, но – при себе. В 2014 году Украина повела себя так, что Россия поняла, что ещё чуть-чуть – и она навсегда "потеряет Украйну", как выразился Сталин в письме Кагановичу в 1932 году в связи с первым робким непослушанием украинской коммунистической номенклатуры. Спустя 90 лет Россия и попыталась её, эту уже почти потерянную Украйну, вернуть. Авось, получится – так она не рассуждала. "Должно получиться! – сказала она себе. – Иначе я перестану быть Россией в привычном мне смысле".
– Я, если хочешь, Катков, только не такой способный и совсем неизвестный, – говорит этот человек.
Да. Михаил Катков. В русской культуре, в первом её ряду, не было, кажется, никого, кто не отзывался бы о нём с гневом и/или презрением. Он не только не оставался в долгу, но на протяжении многих лет напрашивался на это – сознательно, с твёрдым убеждением, что служит России, её государственности.
Государственность – вот оно, то слово, которое для людей такого склада значит всё, всё заменяет и всё прощает.
В молодости Михаил Катков написал небольшую, но толковую книжечку про русский язык. В ней он одним из первых в России показал, что украинский язык не разновидность русского, а отдельный, вполне самостоятельный и равноценный. Много лет Катков оставался верным себе. В 1860 году в своём еженедельнике "Современная летопись" он выступил за то, чтобы языком школьного образования в Украине был украинский. Более того, объявлениями в этом еженедельнике участвовал в сборе пожертвований на издание украиноязычных книг.
По опыту человека, имеющего дело с языками, он не мог не знать, что между украинским и русским различий больше, чем требовалось бы, чтобы считать украинский наречием русского или русский – наречием украинского.
… А через три года стал врагом украинства №1. Что же произошло? Произошло восстание поляков, подавленное с поистине бучинской жестокостью. Катков понял по едва заметным признакам, что, если не будет в самом зародыше пресечено украинство, Украина неминуемо уйдёт в свободное плавание – и так будет покончено с той российской государственностью, дороже которой для него ничего на свете не было.
Ту же угрозу он учуял в образованном и нацеленном на Европу классе России. Так он понимал её, для него горькую, судьбу: всё, за малыми исключениями, просвещённое, одарённое, не шкурное в ней есть и будет во вред её природной государственности. Вольно или невольно, но во вред. А природная государственность России – так уж, слава её отцам и сыновьям, сложилось –имперская.
…Ну, понятно. Передо мною, значит, Катков Второй. Но почему он уклоняется от службы путинизму? Катков Первый ведь от службы царизму не уклонялся, имея с этого всё, что было можно, и даже больше. Психология, понимаешь… Катков Второй не хочет повторять тот злой бред, который несётся из Кремля и отравляет всё вокруг. Не может себя заставить. Не позволяет чувство собственного достоинства.
У Каткова Первого отношения с примерно таким же царским бредом были совершенно другие. Он даже не подпевал ему, а на равных в нём участвовал и вместе с царём верил, что самодержавная, единая и неделимая Россия – это навсегда. Катков Второй не просто не верит, а знает, что Россия, путинская или послепутинская – не навсегда и что конец близок. Знает это, но хочет, чтобы она постояла ещё сколько-то. Я же – не хочу. Но оба мы отчётливо видим неизбежное.
– Ты что-то небывалое, – говорю ему. – Во всяком случае, что-то уж очень особенное. Катков всё-таки считал, что Россия во всём права и потому желал ей победы. Но желать ей победы, зная, что она неправа – это что-то такое мудрёное, такое, извини, даже болезненное…
– Болезненное – то слово, – признаёт он. – Я это знаю за собой.
Всё он знает.
Их много, таких болезных и всё знающих, но они нигде не представлены – ни в России, ни за её пределами, ни в сети. В том, что называется публичным пространством, этого сообщества нет. Понятно, почему. Скажи: "Россия – зло, но я за неё" - и столько уважаемых людей пожмут плечами: "Фу, какая пошлость!".


Анатолий Стреляный – писатель и публицист
Высказанные в рубрике "Право автора" мнения могут не отражать точку зрения редакции

(Comment on this)

Выражаясь по-русски. Анатолий Стреляный – о непросвещенности
Заинтересованная часть человечества более-менее живо обсуждает сейчас следующие утверждения – в числе прочих, конечно.
1. Русская культура кончилась.
Авторы, среди них и учёные, известны. Это, в основном, русские и украинцы.
2. Русская культура и не начиналась.
Авторы, среди них, опять же, и учёные, тоже известны. Это, в основном, украинцы.
3. То, что обозначается словами "мировая культура", кончилось.
Авторы этого утверждения тоже известны. В этом творческом коллективе есть представители всех национальных культур планеты.
Выделю одно особое утверждение, которое так или иначе работает на все предыдущие.
Запад завидует наличию у России русской культуры, поскольку она превосходит всю его совокупную, и потому он, Запад, всячески ей, России, гадит с тех пор, как это осознал.
Это утверждение культивируется в сообществе гуманитарных факультетов Московского государственного университета имени М.В.Ломоносова. Оно содержалось в письме женщины-доцента одного из этих факультетов – я привёл его пять лет назад в последнем выпуске передачи "Ваши письма" на Радио Свобода. Или не доцента, а женщины-профессора – точно уже не помню.
За годы войны это утверждение овладело и остальными факультетами МГУ, во всяком случае, их профессорско-преподавательским составом.
"Культивируется", "гуманитарных", "факультетов", "университета", "доцента", "профессора"… О каждом из таких слов, когда тебе рассказывают о вечных происках Запада, хочется заметить: "выражаясь по-русски". Поддеть собеседника…
Откликов на ту передачу я уже не могу привести, а среди них было пролежавшее у меня пять лет, но сегодня ещё более злободневное письмо молодого профессора из Петербурга.
"Данте и Шекспир, Сервантес и Вольтер, Байрон и Гёте, – писал он, – этих имён ни по отдельности, ни как чего-то общего для той моей московской, явно старшей, коллеги нет. Под "чем-то общим" я подразумеваю Цивилизацию. Эта нематериальная материя не для таких людей. Слова "Возрождение", "эпоха Просвещения", "немецкая философия" для них ничего не значат, как и то, откуда пошло инженерство, естествознание. Среди них я живу и придётся, похоже, доживать. Это моя кафедра. Профессора, преподаватели, ассистенты, аспиранты… Буду продолжать свои полевые наблюдения и пытаться разобраться, в чём тут дело".
Сочувственно отвечая ему, я привёл не выходящее у меня из головы уже много лет выражение литературного критика Екатерины Стариковой: "принципиальная непросвещённость". Есть вещи, и очень важные, которых люди определённого склада не то, что не могут, а намеренно, вызывающе не хотят усваивать. Невежество по убеждению, из особого протеста против знания, которое может поколебать веру. Для "подопытных" петербуржца приведённые им слова существуют только для экзаменов, которые приходилось сдавать, а потом и принимать уже в профессорском качестве.
Однажды молодому русскому писателю очень понравилась известная мысль, что старинная русская деревенская жизнь – это лучшее, о чём только может мечтать каждый человек на свете, а русский мужик с его безукоризненно верной супругой, соответственно –образцы людей как вида, и уже ничто, никакой опыт, никакое образование, не может поколебать это убеждение. Он его не обсуждает даже с собой – это занятие ему не приходит в голову.
Это и назвала "принципиальной непросвещённостью" Старикова в своей статье о русских писателях-"деревенщиках". Таков всякий, что называется, врождённый, то есть бездумный и воинственный национализм. Можно сказать стихийный.
На днях неожиданно получил письмо от той женщины. Русской, напомню, из Москвы…
"Я была (и работала) в других странах, и хочу сказать, что мы – самая терпеливая и добрая нация. Твое презрение к нам тебя поддерживает, но это твой выбор. Я всё ещё работаю, читаю лекции иностранцам по краудсорсингу и краудфандингу, иногда по медиарилейшнзу. Хотелось бы, чтоб у тебя было меньше ненависти к своему народу – я полмира объездила и знаю, что говорю".
"Мы – самая терпеливая и добрая нация"… Так одна деревня противопоставляет себя другой, соседней, а та, в свою очередь, себя – ей. Патриархальность по определению не может быть невзрослой, но и выражение "патриархальная невзрослость" всё-таки не выглядит совсем бессодержательным.
Женщина-профессор, которой надлежало бы давно разобрать эту разновидность деревенщины в особой – научной! – работе, впечатывает в комп, по существу, комичное, пародийное самохвальство. Она поднимает над Вселенной "нас", а заодно, значит, и себя, и не подозревает, что выставляет напоказ не что иное, как свою интеллектуальную, так сказать, нетронутость. И это у неё всё от души, и она не опасается, что кто-то скажет: "Какой-какой она профессор? Московский? Ну, понятно. Москва, она и есть Москва. Большая деревня".
Её письмо, не называя, конечно, автора, я тут же переслал тому, пять лет назад молодому, профессору в Петербург.
"Вы сделали мой день, – пишет он без малейшего промедления. – Вот что творит коварный, непотопляемый Запад! Он не только завидует "нам, русским", но издевается над "нами": опять подкинул "нам" не только такие учебные предметы, как "краудсорсинг", "краудфандинг" и "медиарилейшнз" , но и названия их. И вот то, что "мы", плюясь и даже собираясь пойти на тот мир войной, всё-таки незаметно для себя усваиваем не только его учебные предметы, но и их названия, внушает мне некоторую надежду. Принципиальная непросвещённость может быть в конце концов побеждена!".
"Принципиальная непросвещённость"… Вот так произнесёшь в очередной раз эти слова – и тут же словно очнёшься. А "начинается земля, как известно, от Кремля"?
Это тоже непросвещённость? Если да, то какая она: принципиальная или какая? А "Скифы"?
Да, так любить, как любит наша кровь,
Никто из вас давно не любит!
Забыли вы, что в мире есть любовь,
Которая и жжет, и губит!
Оно конечно: с надеждой на спасительный "краудсорсинг", не говоря о "краудфандинге", жить легче, чем без, только трудно забывается, что не раз уже бывало, что перенимали "всё западное" не только бессознательно, но и сознательно, и даже во исполнение царских и приравненных повелений, да всё как-то… Сделать не "как-то" мешал тот же завистливый и оттого вредоносный Запад? Всё он, вечно злонамеренный?..
Правда, великий знаток русской любви, которая "и жжёт, и губит", даже в состоянии пролетарско-декадентского затмения всё-таки сообщал, что ему
…внятно всё — и острый галльский смысл,
И сумрачный германский гений…


Анатолий Стреляный – писатель и публицист
Высказанные в рубрике "Право автора" мнения могут не отражать точку зрения редакции

(Comment on this)

От кого порядки? Анатолий Стреляный – о богатых и бедных
Те, что помнят первое послесоветское время в Украине и Польше, говорят, что особой разницы, как жилось людям там и там, не было. У меня тоже такое впечатление-воспоминание, но оно всё-таки нуждается в проверке соответствующей цифирью.
Спустя же 30 лет разница бросается в глаза без всякой цифири, и – в пользу Польши. От объясняющих разницу можно слышать, что Украина все эти годы жила и продолжает жить во многом по-советски. Украинцы, значит, это всё ещё советские украинцы. Тогда получается, что всё дело в человеческом материале. Одни специалисты по всем вопросам склонны преувеличивать его значение, другие – приуменьшать, третьи не обращают на него внимания. Иных давно смущают судьбы таких стран, как Южная и Северная Кореи, а до них – Восточная и Западная Германии. Там и там корейцы, там и там немцы… Значит, всё дело в строе? А он от кого? Неужели только от Бога?
Сравнивая польские и украинские цифры, экономисты подчёркивают, что денежная политика Варшавы все эти годы была разумнее киевской. В этом не может быть сомнений, но есть один вопрос: в какой мере Польша своим преимуществом обязана не только себе, но и деньгам Запада? И не только деньгам, а и тем немцам и прочим шведам, которые стали вести дела в Польше – свои! дела. В Украине таких неизмеримо меньше, ибо нужны или отчаянные смельчаки, или большие любители приключений на свою голову. Западному человеку, у которого есть не только предпринимательский талант, но и чувство собственного достоинства, и кругозор шире обывательского, вести дела в Украине и унизительно, и скучно, очень скучно.
И не только западному. "Украинцы (впрочем, как и русские), – пишет мне некогда довольно крупный бизнесмен, русскоязычный украинец, – желают друг другу здоровья, остальное, мол, приложится, а японцы – не потерять лицо. Украинцам и русским в делах не хватает элементарной ответственности и порядочности. Уж не говорю о чести – радикальное отличие от поляков и чехов. Летом 1996 года я доставлял удобрения в одну украинскую область. Эшелонами! И так потерял почти все свои деньги. Договор просто ничего не значил. Губернатор, гарантировавший оплату, был снят, а новый "просто и честно" сказал, что он мне ничего не обещал".
Автор со знанием дела противопоставляет своих украинцев и своих же русских другим племенам: "Я имел дело с индусами, поляками, испанцами – все было четко. Причем, с индусами все условия были на словах, и все были довольны. Я имел дело с русскими, украинцами, чеченцами – больше не хочу: обманут. Непременно. Причём, новое поколение будет похуже прежнего. Эволюция".
Этот человек живёт сейчас в Украине, но какие-то дела у него, сколько я мог понять, не с нею, любимой, а с Польшей.
Так, куда ни глянь в Украине – ни западных по-настоящему богатых заробітчан (отходников), ни западных же капиталов. Польша за три десятилетия получила от Запада столько денег, что у меня глаза лезут на лоб, когда сравниваю этот куш с тем, что досталось Украине. Ни черта она не получила. Это – по приговору её судьбы, по прихоти исторического случая, а также по качеству её старшины. Можно сказать так. Польша получила и продолжает получать миллиарды просто за то, что она Польша, а Украина до самого последнего времени ни черта не получала тоже просто потому, что она Украина.
Да, Польша живёт заметно лучше Украины ЗА ТО, что она Польша, а Украина уже три десятка лет прозябает ПОТОМУ, что она Украина. Или и так: Польша вознаграждается за свою близость к Западу, Украина претерпевает за свою близость к России.
От того, что отдаёшь себе в этом отчёт, не исчезает скользкий вопрос всё о том же: о человеческом материале. Делец-поляк, по немецкой мерке, троечник. А делец-украинец? То же и насчёт чиновника, и сантехника с его начальником, и, и… Украинский специалист по всем вопросам, торгующий помидорами со своего городского огорода на тротуаре у моего подъезда в Ахтырке, точно знает, что такого воровства, особенно чиновничьего, как в Украине, нет нигде на свете. Но когда его спросишь, как сделать, чтобы меньше крали, он, сколько бы ни говорил, всё сведёт к двум ответам: надо, чтобы у людей была совесть, а над ними – больше надзирателей с плётками. Больше, ещё больше!
Я ещё не встретил здесь простого человека с любым дипломом, который бы сказал, что красть и мухлевать будут меньше тогда, когда не за что будет брать взятки, когда меньше будет всего ничейного и когда от честного поведения будет больше выгоды. Это не значит, что понимающих это нет совсем, нет, они есть. Их не меньше дюжины в Украине, женщин и мужчин, убеждённых, так сказать, научно, что просто перенять хозяйственные порядки стран, где меньше всего хапают и химичат – этого мало: умные порядки должны быть дополнены самыми жестокими наказаниями за малейшую попытку их нарушить. Второе без первого ничего не даст, как и первое – без второго.
Только откуда оно возьмётся – и первое, и второе?
Те порядки, которыми собирается облагодетельствовать Украину Запад, лучше существующих в ней, но простор для злоупотреблений и нелепостей предполагается немалый. Почему? Потому что слишком много полномочий обещают чиновничеству, особенно высшему. К деньгам их допускают слишком близко, к деньгам! От такой близости страдает и сам Запад. Превзойти себя не у себя он не в состоянии.
Остаётся уповать всё на то же: на врождённую предприимчивость ("комбинаторные способности" по-научному) и жизнеспособность известных пяти процентов двуногих. Эти проценты приспосабливаются ко всему, из всякого минуса умудряются извлечь хоть какой-то плюс. Им помогает ненасытная любознательность другой пары процентов – той, что двигает науку и технику. Ворьё старается переиграть и эти два процента, но побеждает, кажется, все-таки она, наука и техника. Не так зримо, уверенно и надежно, как хотелось бы, но она.


Анатолий Стреляный – украинский писатель и публицист
Высказанные в рубрике "Право автора" мнения могут не отражать точку зрения редакции

(Comment on this)

На волоске. Анатолий Стреляный – о Дарвине и даре повиновения
Этот давний слушатель "Свободы" вырвался на сколько-то дней из Москвы только затем, кажется, чтобы на нейтральной территории высказать мне, не оглядываясь, что он думает о дарвинизме и о таких, как я, дарвинистах, если, паче чаяния, я окажусь в их числе.
Идёт война, Россия обнуляется, может быть, последний раз в своей истории, а тут перед тобою москвич средних лет с его дарви… простите, антидарвинизмом. Полноценно лысый, худой, возбуждённый. Начал с известного стишка Алексея Константиновича Толстого:
Полно, Миша! Ты не сетуй!
Без хвоста твоя ведь ж... ,
Так тебе обиды нету
В том, что было до потопа.
……………….
Способ, как творил Создатель,
Что считал он боле кстати,
Знать не может председатель
Комитета о печати.
– Так в позапрошлом столетии интеллектуалы зубоскалили о горячке вокруг Дарвина и его теории, – объяснил мне. – Ангажированные карьеристы от науки с тех пор ретиво занимались подгонками, потому что ничего, абсолютно ничего не нашли! Нет никакого перехода между обезьяной и человеком. Все ископаемые – либо обезьянка, либо люди, хоть самые завалящие.
Да, передо мною был вечно юный душой нигилист из тех времён, когда появилось это слово, только тогда он был дарвинист, теперь же, как сказано, анти… При всём уважении к его предмету, я всё-таки попросил его угодить и мне – что-то сказать о Москве этих дней.
– В Москве абсолютно ничего не происходит, – сообщил он. – Повсюду развешаны плакаты с зазыванием на контрактную службу. Никто не говорит о политике. Больше ничто не напоминает об Украине. Цены те же. И это отсутствие присутствия выглядит удивительно. Этот режим очень необычный. По методу набора войска он в допетровской эпохе. И старается не волновать обывателя.
Вернулся к своему наболевшему:
– Я не утверждаю, что какие-то сверхъестественные силы чего-то создали. Утверждаю только одно: нашему уму сие до сей поры недоступно. На теории Дарвина основаны утопии Маркса. Человечество, мол, самоорганизуется от простого к сложному. Людям так хочется считать себя умниками и знайками. Марксу на пару с дубоватым Энгельсом было приятно подгонять историю под схему. Только жизнь их пророчествам подчиняться не захотела.
Тут я ещё раз попросил его всё-таки что-то сказать о том, что происходит в Москве.
– Я же сказал вам: ничего не происходит! По улицам обыватель ходит с колясками и собачками. Никаких бомб и беспилотников не падает. Каждый думает о своём, все предельно аморальны, но так и должно быть по Дарвину. Тем временем правительственный чиновник по фамилии Хочиев предложил запретить преподавание дарвинизма в школах. В свою очередь, атеистическая инквизиция при Академии наук выпустила свой манифест. Это набор топорной лжи. Якобы теория эволюции не предмет веры.
– И это, вы считаете, ничего не происходит? Так, говорите, и должно быть по теории Дарвина, а теорию отрицаете? Что, практика уже не является проверяльщицей теории?
– Какая практика? Ну, какая это практика – путинизм?
– Правит путинизм, торжествует дарвинизм. Русская судьба самого Дарвина на волоске. И это, по-вашему, ничего не происходит?!
…Дарвинизм населения – это приспособленчество. Это тот самый "дар повиновения", который был обнаружен у русского народа и высоко оценен небезызвестным Карлейлем, а его за это отчитал Герцен, воспитанно избежав слов, обидных для учёного британца.
Как бы то ни было, нынешняя война по-своему оживляет и обостряет этот давний разговор.
В среде российских образованных противников путинизма обсуждают, как новейший, вопрос: что такое оппозиционная политика и каким должен быть соответствующий политик, если он действительно борец за власть, а не что-то вроде прогрессивного колумниста. Как он должен думать или, во всяком случае, вслух отзываться о родном народонаселении? Как и с чем обращаться к нему? Укорять его за безучастность ко всему, кроме чего-то шкурного, или уважительно предлагать программу таких действий, которые были бы всем понятны, приятны и не совсем бесполезны?
Такой вот взгляд на 140 миллионов: как на школьный класс, с которым надо умело работать.
Что-то сказать на сей счёт имеют и украинские военные в Курской области.
Чего опасалось их командование или к чему оно себя готовило, кроме обычных, свойственных всем войнам, обстоятельств? К тому же, с чем столкнулось российское в первые же часы вторжения в Украину. Жители той же моей Ахтырки, никого ни о чём не спрашивая, ни о каком начальстве над собой не думая, устроили непрошенным гостям такую встречу, от которой одни из них взвыли и дали дёру, другие тоже взвыли, но остались лежать на месте.
Известный журналист и младший сержант украинской армии Павел Казарин не по-военному откровенен: "Отечественный опыт реакции на российское вторжение вынуждал нас ожидать, что украинское вторжение в РФ спровоцирует что-то аналогичное. Но оно не спровоцировало". Что-то аналогичное – это "очереди в военкоматы по всей стране, всплеск волонтёрства, рекордные донаты", наконец, то, как "гражданские останавливали российские танки на Черниговщине".
Дарвинизм это или что-то другое, но куряне сразу повели себя, что называется, благоразумно, и так продолжают. К тому, что произошло, люди относятся как к обычному переподчинению, переходу из-под одной инстанции под другую, к тому же, не совсем, сказать осторожно, незнакомую.
Это состояние российских умов и душ не могло бы обнаружить никакое обычное социологическое исследование – только вот такое: полевое во всех смыслах.
Украинские военные не торопятся ставить поразившее их миролюбие курян себе в заслугу. Для них важнее здесь, кажется, другое, не имеющее отношения к Украине и даже к войне. Наглядная пропасть между российской властью и российским же населением. Оно может поддерживать её, даже чуть не боготворить, но по своей воле, без понукания никто не выйдет за неё со двора. Как и против неё. Обычное, по-своему нормальное состояние несвободы.
Казарин: "Курская операция доказала, что российские обыватели, выпадая из-под всевидящего глаза властной вертикали, превращаются в равнодушных статистов и пассивных зрителей".
Как бы грамотно, находчиво вы ни работали с таким школьным классом, у вас ничего путного не получится, пока он не свободен. В одно ухо влетит, в другое вылетит. А свобода в российских условиях скорее всего может явиться только сверху. Это или внезапный паралич власти или её сознательное, хотя и вынужденное, решение снять путы с подданных.


Анатолий Стреляный – украинский писатель и публицист
Высказанные в рубрике "Право автора" мнения могут не отражать точку зрения редакции

(Comment on this)

Чудная земля. Анатолий Стреляный – о просвещении и воспитании
Вокруг меня в Украине немало людей, которых война неожиданно для них вернула в украинство. Это одно из явлений, которого я не мог ожидать, следовательно – глубоко серьёзное.


Заметил давно: всё, что глубоко серьёзно, является в мир против моего ожидания, а то и желания, и людьми оно или не отмечается, или они так быстро привыкают к новому, что им начинает казаться, что так было всегда. Это верный признак, что исчезнувшее не было необходимым для жизни, если не уродовало её, а то, что вернулось, и то, что незаметно для них установилось, означает начало новой, небывалой эпохи. Как те же колхозы и КПСС, исчезнувшие в одночасье, как будто их и не было, и большинство людей не придали этому значения, хотя ещё за день до того жизнь без них, без КПСС и без "колхозов, бля, совхозов", пусть в чьих-то глазах уродливая, а для большинства обыкновенная, как смена дня и ночи, казалась невозможной.


Выражение "колхозы, бля, совхозы" я употребил, потому что вспомнил одну из почти народных песен 60-х годов. Её написал Владлен Бахнов в 1963-м.


Ах, что за славная земля

Вокруг залива Коктебля:

Колхозы, бля, совхозы, бля, природа!

Но портят эту красоту

Сюда приехавшие ту-

неядцы, бля, моральные уроды!


Тунеядцами тогда называли молодых людей в узких брюках и даже шортах, с длинными гривами, а то и с бородками, подражавшими таким способом западным сверстникам. Они же были и "стиляги", представлявшие таким своим видом и свободным поведением нешуточную угрозу для советской власти и народного большинства, увлечённого строительством коммунизма.


Спят тунеядцы под кустом,

Не занимаются трудом

И спортом, бля, и спортом, бля, и спортом.

Не видно даже брюк на них,

Одна чувиха на троих

И шорты, бля, и шорты, бля, и шорты.



Так вот, о людях, которых нападение России на Украину вернуло в украинство, причём мгновенно или почти мгновенно. В данном случае имею в виду не всех таких, а только образованных и внедрённых в русскость так же, казалось, непоправимо, как коренные москвичи и приравненные к ним.




Один из них даже после 2014 года, уже после захвата Крыма и части Донбасса, человек политизированный до мозга костей и по натуре, и по работе, убеждённый демократ, а то и вовсе либерал, говорил мне с видом последней откровенности и скорби, что голосует и будет голосовать всё-таки за русскую партию – эти "ригиналы", эти донецкие с их уверенностью, что "усё будет Донбасс", ему чужды, как могут быть чужды враги, пусть он сам донецкий, но их противники, эти бандеровцы, у него вызывают непреодолимое физическое отвращение.




Теперь он с ними, с бандеровцами, бок о бок, и не только политически и опять же по работе, а просто по жизни, и в его семье, соответственно, господствует украинский язык, как будто русским там и не пахло, и всей родне, часть которой в России, велено с ним и с его домашними общаться только по-украински, а если не, то давайте забудем о существовании друг друга.


И при этом ничего показного я в нём – в связи с такой переменой всей его, собственно, сути и судьбы – не замечаю, как и в остальных таких же.


А вопрос у меня к ним только один, да и тот не требует ответа.


В том же Харькове они живут в русскоязычной и частично суржиковой среде. Это простой люд, тамошнее большинство. На скамейках у подъездов и даже в бомбоубежищах они вслух, хотя и не повышая голосов, ждут прихода нет, не русских, а российской власти. Ждут, что называется, тупо: не вздыхают, не восклицают, не всхлипывают, а просто зудят. Мои вернувшиеся в украинство тамошние образованные собеседники отзываются об этом люде с такой смесью отрицательных чувств, что назвать могу только одно из них: тяжелое уныние при мысли, возможно ли оно вообще, подлинно украинское будущее Украины.


Мой вопрос к ним звучит так:


"Ребята! Почему вы не смотрите на свой люд спокойно? Это же именно люд, то есть стихия. Сердиться на него – то же, что на засуху, град, бурю, землетрясение, на то, что придётся уйти в мир иной, сколько ни дерзай в мире сём. С этим людом надо, если хочется, работать, как это называется по-советски: внушать ему своё, для чего требуется если не доброжелательность, то хотя бы именно спокойствие – спокойствие, правда, неподдельное, я бы сказал о нём: просвещённое, хотя особой надежды на успех тут и не может быть. Положитесь на время и не расходуйте себя на недобрые чувства, от которых никому никакой пользы, а вам только вред".


Легко это сказать.


Тут есть другой вопрос, он поверх всякой злободневности. Вопрос о возможностях и пределах просвещения. "О, куда хватил!" – слышу собственный голос. Есть люди, которым философское отношение к жизни свойственно от природы. Спокойные люди. И есть – тоже от природы – кипящие. Так вот: может ли просвещение, а не просто обычное, по сей день советское образование, заметно охладить такого индивидуя? Именно просвещение, а не воспитание, будь то домашнее или какое там ещё, хотя в какой-то мере, конечно, и воспитание. Хорошо, во всех исторических и прочих подробностях, знать, откуда и как есть пошёл тот же современный харьковский люд, – может ли это помочь человеку обрести должное спокойствие?


Не знаю. Если не может, то, собственно, зачем оно, просвещение?


Это, вообще-то, один из предметов для школьного внеклассного часа, и, следовательно, такой разговор может завести нас довольно глубоко и в разные стороны. Почти все европейские "мастера культуры" 19-го и половины 20-го веков с их классовой ненавистью – они, например, могут считаться просвещёнными или как? А тот же Хайдеггер с его антисемитизмом или рьяный гитлеровец Кнут Гамсун? А Тютчев и Достоевский? И так вплоть до путиниста Солженицына…


А кто-то и такое может сказать: если христианство за 2024 года никого – да, никого! – не научило без натяжки любить своих врагов, то зачем оно? И добавить про жизнь, которая уже, считай, вполне доходчиво ответила на этот вопрос – и всё отвечает, и отвечает.


Сегодня парень виски пьет,

А завтра планы выдает

Завода, бля, родного, бля, завода!


 


Анатолий Стреляный – украинский писатель и публицист


Высказанные в рубрике "Право автора" мнения могут не отражать точку зрения редакции

(Comment on this)

Девятый пункт. Анатолий Стреляный – о культурном суверенитете
Девятый пункт – предпоследний в "Плане внутренней стойкости". Этот план представлен украинскому парламенту президентом Зеленским 19 ноября сего года. Подробное изложение ожидается в декабре.


"Культурний суверенитет" – так озаглавлен Девятый.


Предусматривается "целенаправленное, системное создание нашего, украинского контента. Такого контента, который способен полностью заместить российский контент". Для этого потребуется, сказал президент, устроить "культурный Рамштайн" – создать "большую культурную коалицию", заняться "культурной дипломатией для продвижения украинских культурных наративов посредством культурных и художественных проектов за границей".


Есть ли в Украине люди, которые относятся к этому Пункту не совсем так, как хотелось бы его составителям? Если говорить о моих друзьях и знакомых, то такие имеются. Они отличаются, между прочим, тем, что часто умудряются не знать того, что "знают все". Так оказалось и в этом случае. За пределами Украины "все" уже успели изумиться "совковости" Девятого, а мои писательницы и писатели, поэтессы и поэты, политологини и политологи, журналистки и журналисты, имена которых широко известны, по крайней мере, в узких кругах, узнали о нём, об этом Пункте, от меня…


"Всевозможные коалиции, манифесты и прочее в этом роде нас мало занимают. Нам нужны реальные истории и реальные же проекты", – письменно ответила на мой вопрос известная журналистка, редактор-организатор на ТВ. Она же резко подчеркнула, что "культурный Рамштайн" намечают люди, которые по своему складу и недавней жизни так же далеки от украинства, как обычные москвичи – люди с русским языком даже в своих правительственных кабинетах, если там нет посторонних…


Согласный с нею и тоже небезызвестный госслужащий увидел в этом Пункте "удобный инструмент перераспределения денег в пользу тех щелкопёров, что работают на власть". Теперь, мол, они будут восхвалять её не просто за деньги, а во исполнение "Плана с большой буквы". Другой – тоже госслужащий – предсказал, что им больше всего понравится то, что президент назвал "наиочевиднейшим" достоинством Девятого пункта: "инвестиции в создание украинского культурного продукта для разных социальных групп, разных весовых категорий, прежде всего, для наших детей".




Депутат Верховной рады предыдущего созыва, один из ведущих националистов, что в данном случае примечательно, спокойно сообщает, что очередного "исторического документа" даже не стал читать: "Следующий год сменит власть. О декларациях предыдущей можно будет забыть". С ним согласен его земляк, пока с виду смирный мэр заметного города: "Они забудут про свой План не позднее, чем через месяц, когда потребуется исполнить какой-нибудь новый танец зайчика, чтобы отвлечь от своих проделок наш мудрый нарід хотя бы ещё на день".


Это всё было из моей личной переписки с украинцами. Из попавшегося же в сети выделю то, что напомнило о двух вечных украинских партиях. Это государственники и культурники. Для государственника вполне достаточно стандартной, всем в мире понятной независимости Украины. Культурник же упирает на желательную ему стопроцентную – казённую, общественную и домашнюю – отстранённость от русского языка и русской культуры, и он всегда готов посвятить себя продвижению "всего украинского" в мир.


Имея в виду таких отстранителей, киевлянин Сергей Довбня не хочет, чтобы было забыто кое-что нелестное из мимолётного, но по-своему броского существования УНР – Украинской народной республики 1918–19 годов. Тогда по Европе – не на её гранты, как сейчас, а на деньги едва возникшего государства – гастролировали бесчисленные "хоры имени Григория Верёвки", чтобы она, Европа, открыв такое чудо, без промедления признала независимость нового государства. Эти гастролеры не унялись и после поражения УНР. Её "босая и голодная армия" откатывалась на запад, но в её обоз, в котором находился весь "золотой запас" несостоявшегося государства, наперегонки проникали "мастера культуры". Они требовали и требовали денег на "просветительство" и… получали их и получали. "На все это уходили неимоверные суммы, – пишет Довбня, – но при этом армия оставалась без снарядов и патронов!"




Так что не совсем случайно нынешние российские друзья Украины восприняли Девятый пункт вполне серьёзно. Им не хотелось бы, чтобы Украина, вслед за Польшей и Россией, громогласно объявила себя родиной слонов и принялась доказывать это миру. Разумеется же, они сразу стали спрашивать своих украинских как бы подопечных (есть и это, всё ещё угадывается…), какое из российских правительств продвигало в мир "контенты" Гоголя и Тургенева, Толстого и Чехова, французское – Мольера и Гюго, Флобера и Мопассана, английское – Байрона и Вальтера Скотта, немецкое – Гёте и Гейне, Гегеля и Маркса... И так далее. Имена классиков каждый называет по своему мгновенному выбору, поэтому в немецком списке рядом с Гёте и Гейне оказались Гегель и Маркс.


Один, видимо, решив, что юмор может не до всех дойти, пишет по-учительски прямо: "Русская культура поднималась на мировой уровень как-то стихийно и уж точно безо всякого плана. Мало того, руководители государства прилагали немало усилий, чтобы затруднить создание этой самой культуры. Из перечня того, как прессовали литераторов, композиторов и прочих творцов, можно составить целый мартиролог. Сходные процессы происходили практически во всех странах, которым удалось вывести свою культуру на мировой уровень".




Всё так, всё так… Да не совсем так, не совсем, друзья и товарищи! Какая из французских монархий или республик прессовала французский язык? Какая из английских – английский? Какая из немецких – немецкий?


Царские и советские власти не жаловали русскую культуру – это да, каждая уродовала её на свой лад, но они, все те цари и генсеки, по крайней мере, не пытались вытеснить русский язык ни из культуры, ни из обыденности. Есть разница в положениях русской и украинской культур, русскости и украинства с первых до последних дней Российской/советской империи? Усматриваете? А если признать, что разница есть, то, может быть, не стоит так уж уверенно напоминать украинцам, как входили в мировую культуру немец Гейне, англичанин Байрон, француженка Жорж Санд и кто там ещё?


Худшим в путинизме, если он продлится и после войны, будет то, что уже, считай, набрало силу: убогое казённое вероучение или идеология. "Наша матушка Расея – всему свету галава!" – свету, который погряз в грехе и во всяких неправильностях.


В свою очередь, в Украине, как видим, трепыхается и даже мечтает возобладать нечто такое же убогое, только со словом "Украина". Но есть огромное, судьбоносное несходство, которое никак не могут осознать даже лучшие из русских друзей Украины и украинства. Дать современную волю русскости в Украине – значит допустить окончательное растворение в ней украинства. Это горчайшая из украинских правд – и острейшее из противоречий украинской жизни. Им и питается горстка одержимых украинизацией любой ценой и продвижением украинства в мир казённым коштом.


Отчасти это предвидели некоторые люди высшей украинской культуры ещё на рубеже двух прошлых веков. Иван Франко, например, считал неизбежной вакханалию хуторянского украинского шовинизма, когда Украина обретёт государственность. Он призывал вменяемых потомков отнестись к этой возрастной болезни спокойно, памятуя, что она именно возрастная.


… А что, если и путинизм – это тоже возрастное? В смысле – вечная невзрослость. Эта уязвлённость, кичливость, задиристость, драчливость… Может, образованному русскому человеку, если взять только его, тоже призвать себя к спокойствию? Тем более что есть с кого брать пример. Это я о тех тонкокожих неприспособленцах недавнего прошлого, которые сознательно держались "от всего", насколько возможно, подальше – вплоть до кочегарки и дворницкой. Дело было не только в том, что барахтаться вместе со всеми во "всём этом" им было унизительно, а и в том, что так жить им было страшно скучно – для кого-то это было даже на первом месте…


 


Анатолий Стреляный – украинский писатель и публицист


Высказанные в рубрике "Право автора" мнения могут не отражать точку зрения редакции

(Comment on this)

Одно чувство. Анатолий Стреляный – о национальном духе
Честно нажитых больших денег в России нет. Не найти, пожалуй, и средних. Мужайся, сердце, до конца: малых, строго говоря, тоже. Такие в этой стране условия для почти любой наживы. Созданы и поддерживаются они чиновничеством и погонами. Они же, чиновничество и погоны, входят в число больших, средних и малых богатеев.


Эту особенность России приходится признать естественной, коль она по своей природе неустранима ни в настоящее время, ни в обозримом будущем, а отрицать это глупо. В качестве естественной она и представляет интерес – не в большей и не в меньшей мере, чем прочее естественное: воздух, вода, времена года, растительный и животный миры.


Особого же интереса заслуживает одно противоречие. Российские деньги – огромная сила, но она оказалась беспомощной против войны и таких её последствий, как те же западные санкции, особенно в самом широком смысле слова. Да, конечно, деньги приспосабливаются и к войне, как и ко всему на свете, извлекают из неё барыш, насколько это возможно, а вот власти над нею, над войной, в России не имеют. Вопрос, где они имеют такую власть, какая в этом случае была бы желательной, здесь вынесем за скобки.




Дурачки, да и некоторые дураки, конечно, никогда не устанут рассказывать друг другу и даже показывать в творениях всех искусств, включая музыкальное, что миром владеют и, следовательно, правят деньги – ну, а что скажем мы, люди с открытыми глазами и не заткнутыми ушами?


Что в России оказалось сильнее всех денег, и больших и малых? Малые-то, казалось бы, в своей огромной совокупности и должны были бы сказать решающее слово против войны…


Всех и всё победило национальное чувство, в России – русское, в Украине – украинское. Россию её национальное чувство подвигло напасть на Украину, а Украине её национальное чувство повелело защищаться.




Может ли национальное чувство в принципе уняться настолько, чтобы не угрожать соседям? Может. Таких случаев уже набралось за всю историю немало. Может ли национальное чувство угаснуть до нуля? Может быть и такое – и бывает.


Что сделается с русским национальным чувством после поражения России и завершения её распада, сказать трудно. Что сделается с украинским национальным чувством после победы Украины, сказать легче. Оно воспарит, и в этом его состоянии будут, естественно, не только плюсы. О минусах можно догадаться, глядя на некоторые другие страны, но об этом лучше не думать, потому что думать о таких вещах бесполезно.


Коварство или странность национального чувства в том, что его не принято стесняться. Более того, им кичатся, им гордятся, в лучшем случае изящно выставляют его напоказ даже люди, которые по известным показателям должны были бы лучше других знать, почему оно не может ставиться кому-либо в заслугу.


Навязший в зубах пример одного из последних уцелевших русских великих князей, который, по его словам, ликовал, когда красные, убив его троих родных братьев, нанесли поражение полякам Пилсудского. Потому ликовал, что они русские, а он, можете себе представить, тоже русский, больше того – русский офицер.


Этот насквозь русский (кто бы спорил!) человек с высшим образованием не понимал, что некоторые чувства надо держать в секрете даже от самого себя, раз не можешь с ними управиться. А если уж гордиться, то в последнюю очередь.


Нет же! Что-то и впрямь непостижимое или, по слову поэта, дивное.


Два чувства дивно близки нам –

В них обретает сердце пищу –

Любовь к родному пепелищу,

Любовь к отеческим гробам.


Два – это для красного словца. На самом деле чувство одно: национальное. Оно у него было, хотя там хватало и французского, а русское было не просто национальное, а национально-имперское – совсем уж тёмное. Но в самых счастливых своих взлётах он всё-таки поднимался и над ним. Это удел великих. Они выше таких чувств, хотя и воплощают в себе то, что всё ещё называется национальным духом.


– Так вы, – слышу, – хотите сказать, что им и сегодня одна цена: и русскому, и украинскому национальным чувствам?


Ох уж это "так вы хотите сказать?"! Вопрошающий почти всегда знает, что ты хотел сказать и что ему ответишь.


 


Анатолий Стреляный – писатель и публицист


Высказанные в рубрике "Право автора" мнения могут не отражать точку зрения редакции

(Comment on this)

Украинская диспропорция. Анатолий Стреляный – о равенстве полов
Совсем молодая невысокая женщина в форме, с авоськой в правой руке и с карабином на левом плече…


Карабин висит вниз дулом, он неподвижен, хотя рука размахивает в такт шагам – правда, не широким, не броским.


Не сказать, что они везде и всюду, такие женщины в Ахтырке, но их оказалось достаточно, чтобы горожане к ним привыкли и не обращали на них внимания.


Рослых, то, что называется спортивных, среди них я не видел. Обычно они даже чуть ниже среднего роста, но явно крепенькие и очень спокойные или кажутся мне такими.


Представительниц некогда слабого пола, набрасывающихся на мужчину, посмевшего открыть женщине дверь или подать ей руку при выходе из автобуса, в Украине пока нет, хотя они, конечно, появятся – куда ей деться? А пока что война наглядно увеличила другого толка равенство полов, не такое театральное.


Лишний раз убеждаешься, что естественным, не показным равенством "ж" и "м" жизнь больше обязана женщине, чем мужчине, а ещё больше – необходимости. Но не какой-нибудь, а осознанной.




Сразу после капитуляции Германии в 1945 году один из учёных американцев, занимавшихся изучением всего, что делалось в этой стране во время войны, обратил внимание на особенности тамошней трудовой занятости. Не было, оказывается, мобилизации женщин! Гитлеровский режим даже не думал выводить женщину из её привычного мира трёх "К": Kinder, Küche, Kirche, дети, кухня, церковь. "Это ж сколько мужчин они могли заменить у станков! Это ж какое пополнение могла получить действующая армия!" – воскликнул он, сделав вполне научный вывод, что это явилось одной из существенных причин поражения Германии. При всём уме её Герингов и Шпееров, впоследствии почти воспетом западными победителями…


В отличие от них, красный Кремль жизненную необходимость участия женщин в строительстве социализма, укреплении обороноспособности Страны Советов и в будущей войне в самой полной мере осознал задолго до того, как Гитлер с его Герингами-Шпеерами пришёл к власти. "Девушки, на трактор!", "…К станку!", "…За штурвал самолёта!", "…В шахту!" – звучало из каждого утюга с утра до вечера.


Моя старшая сестра Маруся перед войной (Второй мировой) 15-летней юницей успела выучиться на токаря и все четыре года войны вытачивала снаряды на заводе в Казахстане, в Семипалатинске, часто не различая, когда заканчивается её дневная смена и начинается ночная. В Германии в это время ночные смены были редкостью даже на военных заводах. Перед возвращением в Украину сестра выточила себе медаль в виде стального сердечка. До самой пенсии, с перерывом на три года ГУЛАГа (строила Волго-Донской канал), она проработала в колхозе дояркой. Та медаль оказалась её единственной наградой.


В действующей советской армии доля женщин тоже была неизмеримо выше, чем в какой-либо другой в истории человечества.


После Победы женская трудовая занятость в СССР не уменьшилась, а скорее увеличилась: нужно было восстанавливать народное хозяйство в условиях невосполнимой потери миллионов мужских рабочих рук.


На Донбасі я була,

Вугілля копала.

Ото якби не пи-да,

З голоду б пропала.


Это украинская послевоенная частушка. Народная, разумеется. А вот – от казённого украинского поэта того же времени:


Я шахтарочка мала,

Звуть мене Маруся.

В мене чорних брів нема,

Та я не журюся.


"Я маленькая шахтёрочка, звать меня Маруся. Чёрных бровей у меня нет, но я не горюю".


Гинекология отмечала резкий рост внематочной беременности в стране как следствие непомерных физических нагрузок на женщин.


К Украине и Белоруссии это всё относилось больше, чем к другим советским республикам, из-за их географического положения.


В нынешней Украине женщин никто никуда не агитирует и не мобилизует. Они сами… Пока что даже большое армейское начальство, думаю, точно не знает, сколько под его командованием женщин-офицеров, сержантов (в украинской армии это серьёзное звание), тем более – рядовых, но после войны цифры могут поразить воображение.


Непрямое женское участие в войне тоже явилось само собой в силу всё той же осознанной необходимости. В данном случае о ней недвусмысленно сигнализирует рынок. Все отрасли остро нуждаются в рабочей силе взамен убывающей в армию и на Запад. Во многих фирмах и фирмочках, в ячейках "гаражной экономики" неплохо платят. Женщины становятся охранницами, водителями автобусов и грузовиков, в том числе самых тяжёлых, авторемонтницами, даже грузчицами, ускоренно обучаются новым для себя профессиям.


Никакого сравнения с временами юности моей сестры пока, конечно, нет, и речь у меня здесь не о женской внедомашней занятости как таковой, а о реальном равенстве полов и о некоторых истоках этого явления в Украине, исторических и социально-психологических, как они будут именоваться в соответствующих диссертациях. С чем с чем, а с этими продуктами как мужской, так и женской занятости промедления здесь не будет. Не исключено, что будут открыты и какие-нибудь другие истоки, географические – наверняка, а там и до геологических недалеко.


Что-то из этих истоков, кстати, уходит даже дальше советского социализма с Гражданской и Второй мировой войнами, и намного дальше. Первым делом, естественно, вспоминается украинская литературная классика, а в ней, например, "Боярыня" – запрещённая в советское время пьеса Леси Украинки. Написана она была в 1910 году, действие происходит в конце 17-го века. Юная украинка Оксана влюбилась в украинца-москвича, да не простого, а новоиспечённого боярина, вышла за него замуж, стала жить в его семье в Москве.


Эта жизнь ей сильно не понравилась. Невесте, например, не положено видеться с женихом до свадьбы, а жене после свадьбы – присутствовать при разговорах мужа с гостями мужского пола. "Я как татарка сижу здесь в неволе!" – восклицает она. А что это за одежда у москвичек, и притом обязательная? Что-то нелепо бахромчатое и длинное, как поповская ряса, называется "шарафаном"… А это сито для водружения на голову, чтобы нельзя было разглядеть лицо женщины?! И, конечно, политика: "Всюду колья, кунчуки, продают холопов…"


В Украине сейчас не проходит дня, чтобы в угоду то ли населению, то ли западным укроскептикам не возбуждалось дело, а то и несколько, против кого-нибудь из чиновников, не самых, конечно, крупных, но всё-таки заметных: взятки, откаты, схематозы, договорняки. Среди подследственных почти нет женщин, даже налоговичек.


Диспропорция, нуждающаяся в отдельном исследовании.


 


Анатолий Стреляный – писатель и публицист


Высказанные в рубрике "Право автора" мнения могут не отражать точку зрения редакции

(Comment on this)

Скучно не будет. Анатолий Стреляный – об украинской свободе
Все войны похожи только тем, что гибнут люди и разрушается что-то или многое, ими созданное. В остальном у каждой свои особенности. Одна из особенностей военного времени в Украине – та, что в ней заметно больше свободы, чем можно было ожидать. Власть, мягко говоря, не рада этому, но устроить всё по-российски не может, а хочет или не хочет, гадать ни к чему. Избирателя такие тонкости её психологии не занимают, а если уж займут, то в ущерб всему остальному.


Раз есть свобода, значит, больше всего от неё достаётся начальству – на то она и свобода.


Парамедик Пташка, это её позывной, а в миру Лилия Рагуцкая, публично обратилась к высшему военному командованию с требованием устроить самую глубокую служебную проверку командира бригады, в которой служит. Она считает, что по его вине бригада несёт неоправданные потери. Сообщает, что половину своей службы провела в окопах, потом возглавила медицинское подразделение, отдаёт себе отчёт, что она не военный специалист, но то, что происходит на её глазах, не считает оправданным и не простила бы себе, если бы продолжала молчать. В своей борьбе она использует и ФБ, и СМИ. Её заявлению был дан ход, в бригаду явилась комиссия из Киева.


"Это что, война? Это что, армия?!" – кричит, бывало, откликаясь на такие новости, мой односельчанин Иван Иванович Комарь, служивший в 1968 году танкистом-наводчиком в Чехословакии. Да, в Чехословакии, но в Советской армии…


Одни вместе с ним считают, что Пташка (по-русски Птичка) злоупотребляет свободой, что нападать на своё командование, тем более во время военных действий, – это не лезет ни в какие ворота, другие её одобряют за то, что доступные ей средства общения со страной и миром она использует не во славу своих любимых котов и кошечек, кобелей и сучек, а во имя настоящего дела, каким считает победу.


Свободу слова или, по-другому, не менее известному мнению, безнаказанность украинцы используют, конечно, и по такому её высшему назначению, как рассуждение обо всём на свете и мысленное переустройство жизни.


В часы, когда приходится сидеть без электричества, к тому же подчас не на диване, а в погребе, человек, прислушиваясь к взрывам, может вспомнить чьё-то давнее изречение, что "жизнь только тогда и становится жизнью, когда ей угрожает небытие", и применить его к России – к ней, потому что достать его в его укрытии пытается именно она. "У человека, – читаю в одном из писем, – на том пространстве всегда была возможность поддерживать своё существование, не участвуя в борьбе за более достойную жизнь. Промолчи, уйди, спрячься – и сохранишься. Климат холодный, но всё-таки терпимый, голод частый, но не постоянный, и никакой тесноты".


Теснота-то, как ни странно, была, именовалась малоземельем и чересполосицей, но кому эти слова что-то скажут сегодня как в Украине, так и России?




Иного из мыслителей, будь то диванных во временных убежищах или тех, что в землянках и окопах, тянет не просто создавать свои теории всего – ему подавай противника. Всё понимающий человек, оказывается, не может обходиться без ничего не понимающего, причём в непосредственной близости.


"Я, Анатолий Иванович, – читаю в письме, – категорически не согласен с вашей главной, если правильно её понимаю, мыслью. Вы считаете, что Двадцатый век убедительно показал и доказал, что удельный вес непросвещённых особей в любом населении – величина постоянная и вневременная, что она не зависит ни от условий жизни, ни от усилий просветителей. Не скрою, иногда и я ловлю себя на этой мысли. Я то и дело забываю, а по правде – никогда не помню, что говорю со своим личным составом так, будто они все закончили тот же университет, что и я, и так же не для проформы. Это, к счастью, не относится к служебным разговорам, их я, скажу не хвастаясь, вести умею с полным учётом всех обстоятельств. Но во время остальных разговоров я забываю, что передо мною, в общем, тёмные люди и потому они с большой охотой со мной спорят, а это меня так изнуряет, что хочется быстрее быть вброшенным в боевую обстановку. В общем же я оптимист, и мне ничего не остаётся, как верить в просвещение – в его будущие плоды".


Мне, конечно, не пришло в голову посоветовать этому младшему лейтенанту выбирать для внеслужебного общения с подчинёнными темы, которые его не изнуряли бы, – без них он, судя по всему, обходиться не может. Как, в самом деле, смолчать, если в твоём присутствии кто-то заметит от нечего делать, что Богдан был глупее Мазепы или тем более наоборот? Я только подумал о том, как меняются времена. Офицер-помещик ни при каких условиях не забывал о разнице в кругозорах – своём и своих рядовых. И как же страдали первые разночинцы-интеллигенты от того, что, воодушевлённые любовью к народу, упускали эту разницу из виду! Тогда и случалось то, что "всей деревней сицилиста ловили". В то же время сегодня нижний чин без всякого диплома может оказаться более подкованным в сложных технических устройствах, чем любой его командир, – и как он может не считать себя экспертом в других областях, в той же истории или даже языкознании, которое не на последнем месте в нынешних разговорах?




О боевых действиях от их участников и свидетелей слова по-прежнему не вытянешь; ни одна и ни один из моих знакомых и соседей не знает и спокойно не хочет знать, где находится её/его мобилизованный сын или доброволица-дочь. За всё время только Елена из 8-й сотни, продавая мне огурцы со своего огорода, выращенные, естественно, "без химии", похвалилась, что её сын-компьютерщик сколько-то месяцев назад был, оказывается, отозван "с линии" на особые курсы, по окончании которых победил на каком-то конкурсе и теперь он в Киеве, в такой части, которая сбивает российские "Шахеды" и всё такое. Ей, как я понял, не очень понравилось, что он тут же выписал себе какую-то из своих подруг и живёт с нею на съёмной квартирке.




Обо всём остальном, не имеющем прямого отношения к военной тайне, как люди её понимают, устно и печатно толкуют так, словно на дворе мирное лето. Спорят о том, например, сколько украинцев настроены на продолжение войны и сколько против, топчутся даже на такой скользкой материи, как то, в каких частях страны больше всего уклонистов и почему, как это зависит от истории-географии-"генетики" того или иного края.


Время военное, а политическая борьба даже на районных уровнях идёт своим чередом. И вот что ново: в известном смысле она более свободна, чем на всеукраинском. До последних президентских выборов было наоборот, во всяком случае в известных мне местностях. Кажется уже чуть ли не стариной то время, когда первые лица района на моих глазах решали, кто из них будет изображать из себя коммуняку, кто – социалюгу, кто – "ригинала", а кто – светлого демократа.


Теперь таких игр нет. Сторонники и противники власти – что-то всё же делающей, по мнению одних, ничего полезного, по крикам других, – разбрелись каждый по своим сусекам, и разводят их часто не шкурные интересы, а мировоззрения, политические вкусы и склонности. Более свободной низовая политическая борьба выглядит потому, что в ней не очень охотно участвуют местные СМИ – могут себе это позволить.


Мои молодые политизированные соплеменники не видят ничего особенного в том, например, что в Ирпене (это уже, по сути, Киев) очередная сессия городского совета вдруг лишилась кворума: вопреки договорённости обойтись "без политики", она всё-таки заиграла. Зал покинула фракция большинства "Новые лица", её поддержала "Европейская солидарность". Принятие решений по таким "острополитическим" вопросам, как финансирование детсадов, школ, водоканала, теплосетей и, конечно, армии, пришлось отложить.


В прямом эфире подрались два первых (!) лица Белгород-Днестровска – городской голова и председатель райсовета. Старики из советской номенклатуры хватаются за головы, когда до них доходят такие истории, а доходят не все, потому что общественность не придаёт им особого значения. О том, например, что подрались (то ли время от времени дерутся) глава моей Ахтырки и глава соседнего Тростянца, знает, по моим впечатлениям, очень мало кто даже в обоих городах, хотя об этом и сообщалось. Правда, вскользь.


Каким бы ни оказалось послевоенное время, по-российски скучным оно не будет.


 


Анатолий Стреляный – украинский писатель и публицист


Высказанные в рубрике "Право автора" мнения могут не отражать точку зрения редакции

(Comment on this)

Что было. Анатолий Стреляный – о коридорах возможностей
Всё он делает правильно, говорили мы в разгар деятельности Горбачёва, но у него нет времени, и потому он всё делает неправильно. По-нашему, то есть, правильно было бы беспощадно давить противников перестройки, чтобы они не успели опомниться, сплотиться и придавить в одночасье и его самого, и нас, её "прорабов", и его/нашу великую освободительную затею.


"Загнали в колхозы – загонят и в перестройку", – эти слова моей матери – старой колхозницы я даже передал Горбачёву во время его очередной встречи с литераторами, как их называли, "перестройщиками". В ответ он не очень весело ухмыльнулся. Почему не очень весело, до меня дошло позже.


Он уже был заложником своего образа "социалиста с человеческим лицом”. Ну, какое же оно человеческое, если открыть его ты собираешься когда-нибудь потом? – так откликнулась бы на его самовластную попытку страна. "Ещё один декабрист выискался", – сказал бы даже старшеклассник, только что прочитавший про своих почти ровесников, которые собирались, избавив крестьян от рабства, а Россию – от царей, десять лет править ею без оглядки на кого бы то ни было.




И Горбачёв не просто знал, что в такие декабристы не пройдёт – знать такое правителю отнюдь не обязательно, а чувствовал это кожей, что как раз обязательно. Проклятый "коридор возможностей", он, как известно, делает первое лицо самым несвободным в любой стране, если оно, конечно, на своём месте, с которого не хочет слететь на гильотинное ложе.


За полтора года до его ухода ребята, которые видели себя его сменщиками и, естественно, настоящими, в отличие от него, реформаторами-западниками, открыто объявили, что не будут церемониться со своими противниками. "Жёстким курсом" – так называлась их заявка. Среди заявителей был не имевший ещё никакой власти Чубайс. Их манифест был напечатан в журнале "Век ХХ и мир" в июне 1990 года – за полтора года до того, как они появились с Ельциным в Кремле.


Со всей прямотой они назвали противоречие, которое явят стране, и пообещали, что их оно не смутит. Это "противоречие между целями реформы (построение демократического хозяйства и общества) и средствами ее осуществления, среди которых не последнее место займут меры антидемократического характера".


Таким, как я, читателям этого манифеста он был более чем по душе. Но! С их начальником Ельциным приключилась та же история, что и с Горбачёвым. Он тоже, при всём желании, не мог действовать в полном соответствии с упомянутым "курсом", чего, по нашему – не изменившемуся… – мнению, "требовала обстановка". Самоопределение Чечни, наметившиеся самоопределения других национальных образований… Полторы тысячи местных законов, принятых без оглядки на конституцию!


И перед лицом этой чевенгурской стихии он, заложник своего "человеческого лица"… Если бы он попытался обуздать её в соответствии с "Жёстким курсом", ему пришлось бы уйти, даже будучи здоровым, как бык. Он попытался расчеловечиться, но не на все сто. Нечеловеческое лицо на человеческое правитель сменить может – и будет понят. Все учтут, что был, наконец, вынужден смягчиться, упрямый козёл. А вот сменить человеческое лицо на зверское намного труднее.




Совки между тем продолжали осваиваться в новых условиях, поднимать головы и почти бессознательно сплачиваться. Им было откуда пополнять свои ряды и на кого опираться. Послесоветские перемены не улучшили жизнь большинства населения, а ухудшили и, главное, усложнили. Это то, чего не ожидали ни Горбачёв, ни Ельцин, ни такие мудрецы, как я. По-другому быть не могло, но поди объясни это бывшей колхозной доярке и московскому слесарю, если к тому же ты сам допёр до этого с роковым опозданием. А коммуняки, к чьим услугам свобода слова, тут как тут.


Так и вышло, что к началу нового века совок уже был главной силой в стране. Преемнику Ельцина оставалось или опереться на неё, или быть ею раздавленным. Это я имел в виду, когда на следующий день после его появления в Кремле сказал (по "Свободе"!) свою очередную глупость. Я сказал, что он будет вести Россию на Запад, но осторожно, так, чтобы она сама не отдавала себе отчёта, куда движется – иначе от него не останется мокрого места.


Я, опять же, не учёл, хуже – забыл то, что на заре туманной юности, в начале брежневского правления, сам же себе сказал и даже записал в какой-то тетрадке: что КПСС никому не позволяет свободно дышать потому, что с первым же свободным вздохом "семью народов" покинут почти все эти народы, включая даже часть русских.


Ответом на эту угрозу после Ельцина могло быть одно из двух решений Кремля: или возглавить и облагородить распад, или попытаться предотвратить его силой, превратив начинающую демократию в её подобие. Так и было сделано, потому что только для этого вполне хватало подготовленных всей их жизнью кадров. Подавляющее большинство оставалось советским до мозга костей, а требовались западники, и не какие-нибудь, а продвинутые.


Невозможно ни доказать, ни опровергнуть ту школу историков, которая всё-всё и в далёком, и в недавнем прошлом объясняет особенностями человеческого материала в распоряжении правителей. В этом, кстати, не сомневался Сталин, пополнивший сокровищницу марксизма-ленинизма выражением "кадры решают всё".


Интересно вспомнить, люди каких незримых сообществ узнавали друг друга с одного взгляда и двух слов в советское время. Это были, прежде всего, националисты: русские, украинские и почти все остальные. На втором месте, как ни странно, были искренние коммунисты. Этих без труда раскусывали коммунисты-карьеристы и не любили их больше, чем остальных. На третьем месте были западники или либералы.


Тот деятель, кому удавалось оказаться на заметном посту, мог, если хотел, окружить себя своими по духу из любой названной компании. Так и сделал Горбачёв. Западники словно сами собой почти сразу появились не во всех, но во многих важных кабинетах. Беда была, как сказано, в том, что кабинетов открылось очень много, а западников нашлось очень мало.


Ну, а что с кадрами в нынешней России? Сколько в ней людей, которые не только понимают, что кошка должна, наконец, бросить котят – пусть резвятся, как хотят, но и способных возглавить и, по возможности, упорядочить этот процесс? Кто может с уверенностью сказать, что оно существует, невидимое сообщество убеждённых и дельных антиимперцев-западников?


Надо всем и подо всем, что происходило и творилось в горбачевское и особенно ельцинское время, было одно явление, с которым не мог и никогда, наверное, не сможет совладать никакой ум, будь то политологический или философский, кроме обывательского – тот один, как ему и положено, всегда точно знает, в чём корень всего, что ему не нравится: в начальстве.


Исследованиями командного состава преобразований и революций прошлого занимаются историки. Современность на сей счёт прощупывают социологи. Хорошо начинала когда-то одна московская специалистка по биографиям послесоветских управленцев. Знакомство с её работами не внушало большого оптимизма. Куда ни глянь – гэбэшник на гражданской службе. Каким предстаёт перед нами российское начальство близкого будущего? Из каких семейств эти люди? Чем они занимаются? Чему учились и учатся? Каковы их сокровенные желания и мечты? Во что они верят? (Хорошо бы – ни во что или во что-то, но не очень глубоко…). И как знать, что они-то и есть будущее начальство?


С первым же глотком свободы люди кинулись – одни выживать, другие наживаться, те и другие – не считаясь ни с какими законами, порядками и приличиями. Любой закон воспринимался – и не единицами, а миллионами – не как условие такой жизни, которую можно без натяжки называть человеческой, а как помеха. Он вызывал не уважение, а досаду и насмешку. И с этим никто ничего не мог поделать – нечего было и пытаться, что понимал, точнее, чувствовал тот же Ельцин: потому и раздражался, когда ему докладывали о чьей-нибудь особенно вопиющей афере.


Его люди были не последними среди этих миллионов.


"Что-то вы можете, чего-то не можете по историческим и прочим обстоятельствам, среди которых дух доставшегося вам народа не на последнем месте. Это многое объясняет и кое-что извиняет в вашей деятельности. Но красть-то зачем?" Нельзя, наверное, сказать, что таких вопросов не слышали птенцы ельцинского гнезда, он сам и его семейство. Это ведь были голоса их совести. Вряд ли она могла совсем молчать. Но слаб человек. Сильными бывают, да и то далеко не все, одержимые, говоря по-русски, или фанатики, что тоже по-русски, а таких в той компании заметно не было. Иногда подумаешь-подумаешь, да и скажешь, чтобы никто не слышал: может, это было и к лучшему?


В рассуждениях о прошлом я почти бессознательно исхожу из того, что если бы оно могло быть иным, то и было бы иным. В таком настроении пытаюсь представить себе и то, каким будет следующий хозяин Кремля. Что без хозяина не обойдётся и на сей раз, кажется, ясно. Но с каким он явится лицом – с вполне человеческим, чтобы по ходу дела сменить его на "не вполне", или сразу с предсмертным путинским? Пообещав "мочение в сортирах", он будет потом опасаться, как бы самому не оказаться в одном из них – и какая же будет с того польза делу, которое он может искренне считать своим и великим?


 


Анатолий Стреляный – писатель и публицист


Высказанные в рубрике "Право автора" мнения могут не отражать точку зрения редакции

(Comment on this)

Без "спора честных". Анатолий Стреляный – о нелепости путинизма
Если судить по тому, что проповедует Кремль и подвластная ему верхушка общества, включая церковную, то можно решить, что Россия вычеркнула себя из европейской цивилизации.


Ну а если судить по состоянию умов, по тому, чем и как живёт население России? Причём не забыть и сторонников этой новизны, ни в коем случае не забыть – их жизненных установок, привычек, обыденного языка. Что говорят самодеятельные (и не только) "полевые исследования", а также множество документов: письма, высказывания в сети, сообщения о разных историях, происшествиях, та же, наконец, статистика?


Вот, к примеру, семья. Обещает ли она вот-вот невиданно укрепиться во исполнение руководящих указаний и призывов? Есть ли признаки, что станет меньше алиментщиков-уклонистов, по удельному весу которых Россия опережает почти всех в мире? Как с посещаемостью церковных служб? А со спросом на угодную власти литературу, а заодно и противозачаточные средства, ей неугодные? Какие песни звучат на свадьбах и вечеринках? Как обставляются квартиры? Как народ одевается?


Много ли заметишь такого, что может опровергнуть вывод, который напрашивается просто по здравом рассуждении: Россия остаётся, в общем и целом, европейской страной с привычными особенностями и отклонениями, как ни горько их наблюдать и ещё горше – сталкиваться с ними?


Нельзя даже сказать, что есть две России: казённая и остальная. Её казённый личный состав по своему образу жизни явно не собирается превращаться во что-то старозаветное. В чём-то, и все знают в чём, он более европейский, чем простецы, которым он, отводя глаза, вроде как внушает "традиционные ценности". Это при том, что и понятие, и само выражение "традиционные ценности" – на все сто западные.


Решаешься утверждать, что жизнь, которую предложили-навязали России в 1917 году коммунисты, была более по вкусу большинству населения, чем та, которую приготовило ему нынешнее начальство. Тому, дореволюционному человеку, уже заметно поднадоело кое-что существенное в ценностях дедов-прадедов. Иначе красным не видать бы власти. Не помог бы ни террор, ни оболванивание.






Ленинцы-сталинцы ведь попёрли не против всего европейского, а против того, что считали худшим в нём. Там свобода, равенство, демократия только для богачей, а у нас эта красота будет для всех, кроме эксплуататоров, которых просто не будет в наличии, – вот что говорили людям новые правители! И учителей себе и России они взяли не откуда-нибудь, а из той же Европы, которая как следует не оценила, мол, всей гениальности своего Карла Маркса и его лепшего друга Фридриха Энгельса.


Те были "кремлёвские мечтатели", эти – шарлатаны. Те верили в свои сказки и "планов громадьё", эти притворяются, что верят в свои.


Может быть, самое интересное, если годится это слово, в путинизме то, что он пытается откатиться не к сталинизму, хотя отчасти и к нему, а гораздо дальше – к уваровским временам, к "самодержавию, православию, народности" (а места уваровых занимают люди, в отличие от тех, скандально малограмотные и безыдейные). Горбачёвцы-то и ельцинцы опасались красной контрреволюции, а тут даже не белая, а какая-то серо-буро-малиновая.


Сто лет назад всё на том же Западе возникла и долго была на "устах у всех" идея, что в прошлом любой страны, как и в настоящем,  можно хорошо разобраться при помощи аналогий. Аналогия значит подобие. Ищите давнишние подобия той же России, Германии, Китая и пр. – и тогда, даже пребывая вдали от этих стран, будете понимать их лучше, чем они сами себя.


Где же и когда было такое, чтобы власть ни с того ни с сего решила навязать населению образ жизни, который чужд и ему, и ей самой? Причём такой образ, говоря о котором она не верила бы ни одному своему слову. Не верила – это, пожалуй, в данном случае главное. Где такое было и чем кончилось? Озападнивание Японии, Турции происходило по воле правителей, которые произносили соответствующие речи не просто искренне, а с неподдельной страстью. То же относится к Петру Первому, который к тому же обращался к подданным, которые уже тянулись к новой жизни, хотя и слишком вяло, по его мнению.


Ну в самом деле, кто и какую из уже заметно "испорченных" Западом стран пытался "переселить" то ли на Восток, то ли чёрт знает куда, а сам сознательно со всеми потрохами оставался "в Западе"? Вы можете назвать такую? Я – нет, не могу.


А какие, пусть самые приблизительные, условные, аналогии можно найти в современности? "Традиционными ценностями" завлекают своих людей правители стран Средней Азии, Чечни, но можно ли считать происходящее там подобиями того, что в России? Те народы заметно меньше прониклись таким всё-таки западным порождением, как советчина, но и они что-то туговато поддаются переделке – того и гляди взбунтуются. Не зря их держат в ежовых рукавицах.


И нет, между прочим, в России намёка на "спор честных", каким он был, например, в случае Карамзина и декабристов. Пожилой мудрец-историк не советовал упразднять крепостничество, а заодно и царизм одномоментно и силой, а молодые и просто юные декабристы, уважая и даже любя его, прямо называли его между собой старым дураком и даже придурком.


До нападения путинской России на Украину что-то вроде "спора честных" можно было разглядеть в литературной среде. Одним из чистосердечных путинцев был, например, писатель Евгений Попов, первое лицо в крупнейшем из российских писательских сообществ. Он считал, что воинственные западники из его собратьев могут подтолкнуть события к очередной вредной для страны заварухе. Ага, именно им, безответственным крикунам-писакам, было по силам не дать России пожить наконец сыто и спокойно!.. Время не замедлило показать, чего стоило возложение такого подозрения на "декадентов хреновых", как их называл Попов.


"Антидекадентская" философия таких мастеров культуры, проникая во властные круги, помогала сохранять самоуважение и тем наверху, в ком их недруги видели маскирующихся агентов Запада. Их обзывали и продолжают обзывать "сислибами" – системными либералами. Системные – то есть встроенные во власть. Оставаясь "в глубине души" западниками, они как бы намекали неизвестно кому, что ждут своего часа, а их деятельное участие в путинизме – вынужденная тактика. Иные из них даже решались намекать об этом вслух.




Война пресекла и это занятие. Большинство "сислибов" стали более полезными власти, чем в мирное время. Но это уже отдельная глава новейшей истории – о ближайшем будущем. Может быть, они ещё как-то войдут в неё, но ничего похожего на "спор честных" уже, конечно, не предвидится.


Хотя нет, не войдут никак.


Почему?


Бывают такие перемены, которые становятся повседневностью почти сразу. Это верный признак, что они были угодны Богу и даже людям. То, чего не стало, враз улетает из общей памяти. Колхозы-совхозы исчезли так, будто их никогда не было. Тут же явилось частное предпринимательство, да так, словно никогда не запрещалось.


Но если люди, которым навязано что-то новое, явно не могут/не хотят к нему привыкнуть, значит, оно или не очень для них важное, или несуразное само по себе, по своему существу. Ничего равного путинизму по нелепости никто на Россию не набрасывал за всю её историю. Даже отмена частной собственности после 1917-го не была, повторю, так чужда "духу народа" и так не пёрла против "силы вещей". Это значит, что ждать России не преобразователей вроде "сислибов", а кое-кого погрубее – людей, которые просто сметут чепуху под названием "православие, самодержавие, народность" и тут же о ней забудут вместе со всеми.


 


Анатолий Стреляный – украинский писатель и публицист


Высказанные в рубрике "Право автора" мнения могут не отражать точку зрения редакции

(Comment on this)

Взвешено судьбою. Анатолий Стреляный – о славянских спорах
В Советском Союзе русский природный национализм чувствовал себя почти так же неуютно, как и украинский, и любой другой в тех границах. Его прижимали не так жестоко, как украинский, но воли ему тоже не давали. Это и сделало его в конце концов сознательным антисоветчиком.


Природным национализмом я называю тот, что не был перевоспитан "марксистско-ленинским" учением. Он считал себя обделённым, униженным. "Нас, русских, затирают, обирают, чтобы не обижать нацменов" – так говорили эти люди, хотя понимали, что в действительности всем и всеми командует русскость в лице Кремля.


Они не видели здесь противоречия, потому что его не было. Правящая Советским Союзом русскость была не национальной, а наднациональной. Это "над" подавляло природную русскость в чём-то сильнее, чем остальных природных, и она очень хорошо знала, в чём именно. "Мы понимаем, что лицемерим, когда стараемся не выпячивать своё превосходство и свою власть над всеми нашими нациями, но так надо. Это политика, вы должны понимать".


Это адресованное природным русским кремлёвское объяснение не произносилось вслух, но тем более ясно его слышали все без исключения, и не только русские.


Ставить точку здесь, однако, нельзя.




Вплоть до последних минут советского социализма и Советского Союза среди русских были убеждённые коммунисты. Они отвергали все национализмы, и родной русский – в первую очередь. На свой язык они смотрели всего-навсего как на простое средство межнационального общения, за неимением другого. "Новая историческая общность – советский народ" была для них не кремлёвским трёпом, а заветной мечтой, во многом уже воплощенной. Оставалось сделать последнее усилие – и великое дело можно было бы считать завершённым. Природный русский национализм они считали такой же замшелостью, такой же обречённой, жалкой, хотя и опасной попыткой уйти от современности, повернуть историю вспять, как и украинский, и все остальные.


Примерно так на все природные национализмы смотрит тот современный европеец, который не голосует за своих горячих патриотов. Языком межнационального общения всё увереннее становится английский, повергая в уныние и/или гнев природного немца, такого же француза и прочих, включая, между прочим, украинца.


Война вытесняет из Украины русский и вводит английский не по дням, а по часам. Когда верхушка украинской истово/неистово национальной общественности города Н. проводит, по её словам, "интенсив" по вопросу о "релокации" чего-то или кого-то там, невольно задаёшь ей ехидный (и потому не вслух) вопрос: "Так вы в пользу какого языка забраковали русский? Говорите, что в пользу родного украинского? Риали?!"


Рассуждать, хорошо это или плохо, можно от нечего делать сколько угодно, но так есть и по-другому не будет, потому что не будет никогда.


Вот она, разница между двумя интернационализмами: бывшим русско-коммунистическим и спокойно здравствующим англо-капиталистическим. Коварство второго в том, что его никто никому не навязывает, не делает государственной политикой, он не является частью какого-либо вероучения. "Коварство" – это здесь слово природного националиста, который всеми силами своей старосветской души противится ему, но сам первый бессознательно и потому бесповоротно делается его жертвой.


Один известный украинский публицист-политолог с уклоном в историю понимает это всё так, что в ходе войны Украина и Россия "истощаются и постепенно теряют свою субъектность, все больше попадая в очевидную зависимость: Украина – от США и Великобритании, Россия – от Китая. Если война продлится еще год, то ни о каком будущем ни Россия, ни Украина говорить не смогут, а любая победа станет пирровой".


Трудно поверить, что он в самом деле не видит, что есть принципиальная, судьбоносная разница между зависимостью Украины от США и Великобритании и зависимостью России от Китая. Правда, задолго до войны я встречал горячих украинских националистов, которые тоже не признавали принципиальности этой разницы и воинственно мечтали о независимости Украины не только от России, но и от США. Причём не от Запада, а именно от "этих янки".


Но перед нами если и националист, то не украинский, а скорее послесоветский русский, живущий в Украине и… болеющий за неё. И даже что-то для неё делающий! И таких в Украине намного больше, чем представляет себе обычный думающий россиянин и чем хотелось бы природному украинскому националисту.




Ему, этому послесоветскому русскому, живущему в Украине, важно, чтобы его сограждане-украинцы уяснили, что "в СССР Украина воспринималась не как колония, а как равноправный партнёр" и что её, стало быть, "вряд ли можно считать колонией России в классическом смысле этого слова". Почему? Да потому, оказывается, что "украинские элиты были не просто допущены к управлению государством, но и формировали мощные элитарные группы на уровне Петербурга".


Вопрос, что такое классическая колония, лучше, наверное, оставить. Не помешает забыть сами слова "колония" и даже "империя", во всяком случае, досоветская. Полезнее говорить о сути. А суть всё та же: советская Москва по определению не могла смотреть на Украину, а также на любую другую "союзную республику", да, впрочем, и на любую страну "соцлагеря", как на партнёра – всё равно какого, равноправного или неравноправного.


Подчеркну снова и снова: не просто Москва, а именно советская.


Это, наверное, уже никогда не удастся объяснить человеку обыденного послесоветского сознания: да, советизм видел будущий национальный состав страны в виде сплошного советского народа с одним языком – русским, который, конечно, постепенно вытеснит все нерусские, но не потому вытеснит, что он самый-самый из славянских, а просто потому, что так вышло по историческим обстоятельствам. Надо же людям разных кровей как-то общаться!


В польском восстании 1830 года и его подавлении Россией Пушкин увидел не что иное, как "спор славян между собою, домашний, старый спор, уж взвешенный судьбою". Так многие русские и даже украинцы из начитанных смотрят и на нынешнюю войну России и Украины. Некоторые даже решаются высказываться в этом духе. Но спора за главенство в славянском мире ни между Россией и Польшей, ни между Россией и любым другим славянством не было и при Пушкине. И в помине!


Ни один славянин вообще никогда всерьёз не мечтал о владычестве своего племени над русским. Ни один. Никогда. Россия да, веками мечтала и не раз пыталась подчинить себе и славян, и чуть ли не всяк сущий язык в Европе. Она встречала более или менее дружное сопротивление, но какой же это спор, Александр Сергеевич? Этот вопрос он успел услышать при жизни – и ничего не ответил.


Спора нет и сейчас. Есть попытка Москвы вернуть себе власть над Украиной. Это попытка страны, избавившейся, вылечившейся от советизма с его для многих отнюдь не наигранным интернационализмом. Да, русским, но – интернационализмом! На сцену вернулась досоветская Россия – и как таковая она не может избежать поражения.


Ибо так взвешено судьбою.


 


Анатолий Стреляный – украинский писатель и публицист


Высказанные в рубрике "Право автора" мнения могут не отражать точку зрения редакции

(Comment on this)