18 September 2006 @ 05:27 pm
Ну все, финальный вариант :) Полный  
Конверт
Это была странная осень, на фронте было довольно спокойно – и совершенно иная страна была за нашими спинами. Газеты приходили, завернутыми в слухи – и слухи эти были смутными, непонятными, но не предвещающими ничего хорошего. На политику все плюнули уже давно – сам чорт ногу сломает во всех этих эс-эрах, кадэтах и прочих анархистах с марксистами. Мне, чуть более года назад выпустившемуся из Александровского военного училища в Ростовский гренадерский полк – было совершенно не до того. Да, прошлым летом голова была забита дурацкими мечтаниями о подвигах, моем портрете в «Ниве» - но, упаси Бог, не в черной рамочке!.. А потом были реалии, проливные промозглые дожди Западного фронта, частые перестрелки, редкие вылазки, совершенно случайное ранение в плечо и Георгиевское оружие, врученное в одно утро под серым шинельного цвета небом, походя, уставшим Великим Князем. И портрет в «Ниве». Маленький, еле заметный среди других – на страничке «Герои войны».

- Александр, спать изволите?
Кажется, я действительно уснул над своим дневником. Милейший полковник Дуборинский вежливо тряс меня за плечо. Он был дежурным офицером по полку уже третьи сутки кряду и совершенно потерял привычный вид фронтового щеголя.
- Поручик Высокогорский, «папа» срочно требует Вас в штаб полка.
Поручик Александр Высокогорский – это, если Вы еще не поняли – я. С началом Великой войны мой отец, Царствие ему небесное, генерал-лейтенант Людвиг фон Хальтенберг, в патриотическом порыве подал прошение на имя Государя – и семейство наше в одночасье стало Высокогорскими. Ну а «Папой» мы в общении между собой за глаза именовали грозного Николая Михайловича Вецкого, всю жизнь прослужившего в N-цах и поднявшегося от простого субалтерна до командира полка. После Рождества прошел шепоток, что вот-вот «папа» станет «беспросветным» - но то ли его неуживчивый и прямой характер был тому причиной, то ли февральские беспорядки и последующая неразбериха – но он так и остался на полку.

- Садитесь, поручик.
В штабном блиндаже было натоплено так, что было тяжело дышать – воздух был горячий и влажный, с привкусом болота и гниющего дерева. Вецкой сидел на сундучке, спиною к двери и подкидывал дрова в буржуйку. Я снял фуражку и рукавом шинели вытер мгновенно выступивший пот.
- Да снимите Вы шинель, Саша. Так и заболеть недолго. Мне-то греться нужно – ревматизм, знаете ли. – «Папа» приподнялся и поплотнее запахнул офицерское пальто. Помолчали.
- Саша… - Вецкой обернулся и стало понятно, что он тяжело болен – лицо осунувшееся, землистое, с совершенно приклеенными усами и неестественно яркими, живыми глазами. – Саша, война закончена…
- Николай Михайлович, что вы говорите такое! Война идет, вон, в Румынии бои идут вовсю… Вам с ревматизмом надо в госпиталь… - неловко закончил я.
Вецкой вздохнул, отвернулся, ссутулился и стал похож на серый суконный валун у буржуйки. Еле видно было, что этот валун дышит.

- Саша, это не горячечный бред. То, что сейчас происходит в России… Ничем хорошим не кончится. У нас, слава Богу – полковник перекрестился на висящий в углу образ – с полковым комитетом проблем нет, чужих людей не пускают. Украинцы у нас крепкие – только позавидовать можно. А вот в соседних полках – знаешь, что творится? В спину стреляют. По ночам режут. Не думаю, что наша идиллия продлится еще хотя бы месяц… - Вецкой подбросил дрова в печку, от нее пахнуло новым жаром, смоляное полено щелкнуло и уголек приземлился на полу моей шинели.
- Вы же недавно из училища, Саша… Покуда цело знамя – полк не погиб. Мы… Ты должен спасти полк. – От этих слов в груди у меня защемило и стало трудно дышать. Опять перед глазами замельтешили дурацкие мальчишеско-героические образы в обрамлении гирлянд из пряничных Георгиевских крестов. Опять лубочные картинки собственной героической смерти – почему-то то на штыках японцев, то под ятаганами турок…
- Вот… - Полковник тяжело поднялся с сундука, поднял крышку и вытащил оттуда большой конверт. «Папа» стоял спиной к печке, и казалось, что по нему бегают игривые огоньки. Лица Вецкого не было видно совершенно – и я ощутил себя доном Гуаном, протягивающим руку Командору. Конверт, легший в мою руку, был большой, официальный, из плотной коричневой бумаги – тяжелый, мягкий, и перевязанный шпагатом. Я не стал спрашивать полковника – ЧТО в конверте. Я это ЗНАЛ. Я лишь вопросительно посмотрел на «папу».
Вецкой вытянулся и официальным, столь привычным по смотрам голосом, павлонски картавя, сказал: - По’гучик Высокого’ский! - Я вскочил неловко, запутавшись в своей шинели и чуть не упав. – По’гучаю Вам доставить пакет в безопасное место. Учитывая текущий момент, полагаю ве’гным п’гедоставить оп’геделение безопасности места Вам. В случае возникновения опасности Вы должны любою ценой уничтожить пакет. Да поможет тебе Бог, Саша… - закончил он, обессилено опускаясь на свое прежнее место у буржуйки.
- Николай Михайлович, а… потом? Что мне потом делать? – я поймал себя на том, что в столь героический момент чуть не плачу и в голосе прорываются какие-то высокие, тонкие нотки.
– Ждать.

…чем дальше я уезжал от фронта, тем больше я понимал, насколько мы оказались оторваны от той реальности, в которой жила Россия. «Демобилизовавшиеся», а скорее всего – дезертировавшие ополченцы и «бороды» четвертой очереди, непонятные «матросы» с бегающими блестящими глазами, прапорщики из студентов и прочая тыловая шушера вылезла на улицы городов, шумела, раскачивалась, росла, жадно говорила и жадно сама же себя слушала, распухая и наливаясь. Мне, подхватившему в поезде лихорадку, в горячечном бреду вся эта мерзость чудилась каким-то темным свинцово-сиреневым нарывом, колышущимся и растекающимся по улицам, назревающим и готовым прорваться кровавым гноем. Мне довольно быстро удалось добраться до Смоленска, но потом болезнь усилилась и меня в полуобморочном состоянии ссадили в Вязьме. Начальник станции выделил мне повозку, на которой я и добрался до местной больницы, где молодой врач, нервный морфинист, быстро поставил меня на ноги.
- У вас, батенька, кризис – сказал он, заставил выпить какие-то мерзкие на вкус порошки и уложил спать. – Ежели к завтрашнему утру не помрете – будете жить. Вы везунчик, знаете ли. Тут народ от испанки помирает, а у вас же обычный тиф. Вши-с.
Он оказался прав – на следующий день я чувствовал себя, хоть и совершенно измотанным, но уже не больным, а еще через пару – способным поблагодарить своего спасителя и добраться до вокзала.

Таким образом, через полторы недели, осунувшийся, но здоровый и обритый налысо, я наконец стоял на перроне Брестского вокзала. В Москве, моей родной, любимой Москве, стояла чудная, теплая, золотая осень. Казалось, что не было никакой войны, не было революции. Казалось, что все по-прежнему. Но тяжелый конверт, зашитый за подкладку шинели, жег мне спину сургучными печатями. Дома, от остававшегося старого вестового моего отца, я узнал, что мама, поддавшись на уговоры родни, все-таки уехала в Швецию – и вздохнул спокойно. Живые о себе позаботились – а мертвецы меня в этот момент уже не волновали. Впрочем, я успел заехать на Ваганьково и попрощаться с отцом. Что-то подсказывало мне, что Москву я больше не увижу. Во всяком случае, «безопасным местом» ее назвать было уже нельзя.

…поезда ходили уже совсем худо, когда я добрался до Саратова. Новости, догонявшие наш еле двигавшийся эшелон, были одна другой хуже. В столицах явно затевалось что-то очень неприятное – и тот нарыв, который я видел в бреду – уже стал реальностью. Губернский Саратов оказался безумно похожим на наше фронтовое житье – только с противоположным знаком. Люди были совершенно оторваны от той политики, которой занимались в Петрограде и Москве, по-прежнему работал университет, выходили газеты и булошники по-прежнему по утрам торговали хлебом – похуже, чем раньше, но таким же горячим и свежим. Обо всем этом я узнал от своего однокашника по училищу Жоржа Раткевича, к которому совершенно без спросу и без предупреждения явился в середине октября. Жорж критически оглядел меня с ног до головы, кивнул и молча пошел вглубь квартиры. Я расценил это как приглашение. Честно говоря, я ожидал встретить его родителей, но никак не его самого. Сидя в гостиной и допивая коньяк из прошлой жизни, Жорж рассказал мне о своих приключениях. Выпустившись одновременно со мной, он умудрился не только посидеть в окопах, но и попасть в плен, и – более того – бежать из него. Недолгая война из весельчака и души компании сделала человека мрачноватого и желчного. Добравшись до России в июне, Жорж явился в «свой» Карсский полк, получил дожидавшийся его белый крест и, кратко переговорив с командованием, отбыл в бессрочный отпуск домой. Отличаясь всегда холодным и разумным взглядом на жизнь, Раткевич осознал происходящее существенно раньше меня.
- И что же вы, студент фон Хальтенберг, дальше собираетесь делать? – спросил он, с ехидцей осматривая мою старую тужурку. Еще в Москве я понял, что офицерские погоны – не лучший способ обеспечить себе долгую и счастливую жизнь, спрятал свои погоны и мундир отца, выкинул клинок наградного оружия в Москву-реку, и лишь взял с собой эфес с эмалевым крестиком...
- Пока не знаю, Жорж. Надеюсь, все обойдется. У меня еще есть важные дела.
Раткевич только хмыкнул.

А через неделю в дверь постучали. Неприятно постучали. Прикладами. Вошедшие в квартиру принесли с собой запахи мокрой псины и отхожего места. Их было много, как мне показалось – человек десять, наверное. Этот серый, неприятный, с цыганскими повадками революционный табор тараканами расползся по квартире и начал шуршать, звенеть и хлопать – ища, ища, ища что-то им одним ведомое. В гостиной остались лишь двое – седоватый солдат (унтер, скорее всего – из бегунских дивизий – подумалось) и студентик – затянутый в шведскую куртку, запакованный в полную приказную портупею, с саблей и кортиком одновременно и двумя наганами, перевязанный красными бантами, как подарок на Рождество. «Унтер» молчал, только нехорошо поглядывал в сторону Жоржа, «студент» же, похоже, увидел во мне своего собрата – и нервно взмахивая руками, сбиваясь на фальцет, сумбурно вещал то о мировой революции и большевиках, то почему-то об учебе в университете и гениальности местного профессора.
- Во, глянь! Это ж враг натуральный! Ахвицер! – В руках ворвавшегося в гостиную солдатика болтался парадный мундир Жоржа – шитье, эполеты, сияющие пуговицы...
- Чье? – коротко спросил седой.
Раткевич только начал вставать с кресла, как рухнул, остановленный выстрелом из револьвера.
- Тааак ему… - мстительно процедил седой. – Всееех их туда… А вы… - казалось, он с трудом удержался, чтобы не сказать «барин» - …товарищ, живите себе спокойно. Мы скубентов не трогаем.
Бедняга Жорж… Я помню, каких трудов ему стоило заказать парадный комплект к выпуску, с каким непониманием на него смотрел мастер в ателье – ведь война! А Жорж тогда лишь махнул – долго ли войне еще… Кто же знал, что так все повернется.
- А вот еще!.. Ну точно, я ж говорил, шо враг! – тот же деловитый солдатик снова вбежал в гостиную, неся чуть не в зубах… О Боже! Он нес МОЙ конверт – тот самый, коричневый, плотный, с сургучными печатями… В Москве я достал его из-за подкладки и переложил в чемодан с прочими необходимыми мне бумагами. – Эта… Тут точно планы вражьи… - сказал солдатик, чуть не захлебываясь и преданно глядя в глаза старшему.
- Ща поглядиииим… - протянул «унтер», ломая сургуч и разрывая плотную бумагу. У меня замерло сердце и я невольно зажмурился. На мгновение показалось, что я вернулся в прошлое, в детство, когда случайно уронил хрустальный, с гравировкой кубок – подарок отцу от сослуживцев и, увидев, как он падает – крепко зажмурился, со святой уверенностью в том, что сейчас я открою глаза – и кубок будет стоять на своем месте, что ничего не случится. Тонкий звон прошлого стал треском и шорохом настоящего.
- От ить буржууууи... – «Унтер» развернул и держал теперь в руках кусок дерюги и кусок шелка. – В бумаааге, да с сургучооом… Плааааны. – он долго, неприятно посмотрел на принесшего пакет солдатика и тягуче плюнул ему на ботинки. – Пошли отседа.

У меня тряслись ноги, страшно хотелось рухнуть в кресло, закрыть глаза и избавиться от этого морока – но в гостиной висел тяжелый, чуть ли не ощущаемый руками запах крови, смешанный с мерзкой вонью ушедшего табора. Пахло то ли фронтовой мертвецкой, то ли скотобойней. Боком, не глядя на кресло, в котором лежал Жорж я выбрался в коридор и метнулся в свою спальню. Почему в конверте не было знамени – а были какие-то тряпки? – эта мысль упорно крутилась в голове вместе с другой – куда как более важной в данный момент – срочно надо собирать вещи и уезжать из Саратова. Путь мой лежал в Крым, где, по слухам, до меня дошедшим, формировался Отряд для охраны Лиц Императорской Фамилии – осколок старой армии.

…и лишь в последний момент, когда я уже закрыл белым полотном тело моего несчастного однокашника, когда я уже стоял с чемоданами в прихожей, искрой проскочило воспоминание. Мелкое, мимолетное, увиденное краем глаза. Сочтенное незначительным в торжественный момент и потому практически забытое. Когда «папа» Вецкой доставал из сундука конверт – там, в сундуке, при мерцающем свете из буржуйки – я видел другие, такие же конверты…
 
 
( Post a new comment )
imp_8898[info]sinkler@lj on September 18th, 2006 - 08:47 am
кстати хорошо, спасибо.
(Reply) (Link)
imp_11171[info]_russkiy@lj on September 18th, 2006 - 09:00 am
"принесли с собой замахи мокрой псины"

типа опечатка :)
(Reply) (Thread) (Link)
imp_36490[info]sdvn@lj on September 18th, 2006 - 09:25 am
А вдруг не опечатка? =)
(Reply) (Parent) (Link)
imp_5979[info]ex_tarlith@lj on September 18th, 2006 - 09:37 am
Опечатка :(
Хоть и знаковая.
(Reply) (Parent) (Link)
imp_18352[info]2d_ufo@lj on September 18th, 2006 - 10:11 am
Сильно. Получил эстетическое удовлетворение.
А теперь провокационный вопрос. Это просто креотив или вы на что-то намекаете?
(Reply) (Thread) (Link)
imp_5979[info]ex_tarlith@lj on September 18th, 2006 - 10:14 am
В смысле - намекаю????
Это ж просто рассказ :)
(Reply) (Parent) (Link)
imp_9183[info]_wikoli_@lj on September 18th, 2006 - 11:21 am
Отлично! Спасибо :)
(Reply) (Link)
[info]fra_raimond@lj on September 18th, 2006 - 03:23 pm
Спасибо, очень понравилось!
(Reply) (Link)
imp_9244[info]mi_24d@lj on September 18th, 2006 - 03:34 pm
*раскуривая трубочку*
Нэплохо. Но нэ раскрыта тэма жидобольшевичья и Православного Знамения.

Поработайтэ над этим, таварыщ Симонов...


:-)
(Reply) (Link)
imp_5946[info]aiglos@lj on September 18th, 2006 - 11:27 pm
Сильно!
тема быдлореволюцЫонерчегов раскрыта!
(Reply) (Link)
imp_10309[info]paul_kovnik@lj on September 19th, 2006 - 04:47 am
Эээээ.... неуж никто из постоянных читателей насчет "Бумбараша" не заикнулся?
(Reply) (Link)
imp_16071[info]psy_caratel@lj on December 18th, 2006 - 10:22 am
Вполне.
Насладился.
(Reply) (Link)