Прогноз или диагноз?

На этот раз мы просили представителей различных социальных слоев и групп высказать свои мнения о ближайших и более отдаленных перспективах жизни в нашей стране; при этом предложены были вопросы различного плана — относящиеся к экономике, политике, социальной психологии и социальной памяти.

С самого начала следует предупредить: данные опроса говорят не о том, что нас ждет, но лишь о том, чего мы ждем. Картина общественных ожиданий, опасений, надежд не прогноз будущего, но показатель сегодняшнего состояния распространенных в обществе оценок событий и людей. Причем картина определенным образом упорядоченная: на ней можно различить «болевые точки» разной напряженности или зоны, обладающие различной степенью привлекательности. Если, например, общественное мнение считает некоторый определенный вариант развития событий более вероятным, чем иной, то это скорее всего говорит о ярко выраженном отношении к такому варианту (оно может быть и отрицательным). Рассчитывать вероятность тех или иных путей развития событий все равно придется специалистам, если, конечно, это им удастся.

Но есть и другая сторона медали. Массовые ожидания могут осуществляться именно потому, что люди привыкают к ним, сознательно или бессознательно готовятся их принять. Из опыта социологических опросов на Западе известно понятие «самоосуществляющееся пророчество»: например, предсказание возможной победы кандидата на выборах способствует росту его популярности и тем самым — его действительной победе.

А если мы обнаруживаем высокую степень ожидания социальных бедствий, то означает ли это просто готовность примириться с неизбежным? Нет ли здесь хотя бы некоторой доли готовности иного рода — к сопротивлению? Хотя бы в самой изначально-примитивной его форме — к самосохранению?

Все ждут

В давние бессобытийные времена, то есть лет десять назад, один проницательный писатель (Фазиль Искандер) заметил, что у нас одни ждут, когда наконец что-нибудь произойдет, другие уверяют, что ничего произойти не может, и ждут подтверждения этого; в результате все чего-то ждут и никто ничего не делает. Сегодня, в бурные недели незавершенных порывов в противоположные стороны, ожидания носят более предметный и эмоционально окрашенный характер. Окраска эта преимущественно тревожная: наступления зимы почти 80 проц. населения ожидает с тревогой и страхом, а из других вопросов видно, что и последующие месяцы оптимизма людям не внушают.

Если расположить опасения разного рода по степени их распространенности, получится такая последовательность: волна забастовок, распад Союза, уход премьера (впрочем, тут неясно, где кончаются опасения и начинаются ожидания), массовый голод, военный переворот, приход к власти «демократов», уход Горбачева, уход Ельцина...
У нас достаточно надежных данных (впрочем, они в этом случае подтверждают очевидное для всех), чтобы показать, как сохраняется и растет массовая тревожность. Ежемесячный вопрос об ожидаемых изменениях в экономическом и политическом положении обнаруживает резкое преобладание негативных ожиданий (нарастание трудностей, катастрофа, кризис, гражданская война) над позитивными (стабилизация, улучшение ситуации). За последние месяцы «негативный» баланс постоянно растет и в нынешнем ноябре выглядит как 84:9 для экономики и 79:9 для политики. Как повлияют на этот довольно устойчивый — как и все параметры общественного мнения — баланс драматические акции последних дней, будет видно позже.

Собственно говоря, сегодня можно удивляться не тому, что в обществе распространены пессимистические ожидания, а тому, что они все же не столь велики, как можно было предполагать. Скажем, в приближение массового голода верит сегодня примерно четверть населения, в захват власти военными — пятая часть (кстати, год назад переворот в руководстве страны и гражданскую войну допускали вдвое больше, примерно 40 проц.). Как видно из разных позиций анкеты, в обществе существует некое относительное или абсолютное большинство — от половины до двух третей населения, — которое не допускает мысли ни о катастрофах, ни о крутых переменах к лучшему, не говоря уже о персональных перемещениях в верхах. (В последнем случае, конечно, работает простой и могучий фактор доверия к лидерам, который заслуживает особого рассмотрения). Этот феномен, который мне кажется чрезвычайно важным, можно назвать, например, осторожным и скептическим массовым оптимизмом, который упорно противостоит волнам массовой же стихийной или искусственно нагнетаемой истерии страха.

Страх и отчаяние в «третьем Риме»

Пережив периоды всеобщего Страха, рецидивов Страха, воспоминаний о том и другом, мы все же, как мне кажется, не сошли с дороги, которая ведет к этой трясине. Нас пугают и люди, и обстоятельства, а мы пугаемся, во всяком случае готовы пугаться. Увы, это давняя черта самой образованной и решительной части нашего общества, но не только ее. Страх всегда продукт беспомощности, а традиция пребывания в этом состоянии у нас не прерывалась, по всей видимости, никогда. Ведь Большой Страх обосновался в обществе раньше Большого Террора (помните строки, за которые был погублен Осип Мандельштам: «Мы живем, под собою не чуя страны...» — это еще 1933-й).

Одно из самых главных, неоспоримых и необратимых достижений последнего пятилетия нашей жизни — исчезновение массового страха: перед властью и «органами», перед сослуживцами и соседями, перед собственной тенью. А если страх исчез, сколько ни пугай, не страшно. Может быть плохо, больно, но не страшно. Нам дано было своими глазами увидеть, как всемогущие вчера учреждения превращались в беспомощные, как только их переставали бояться. Притом, конечно, не отважные одиночки, а «средняя» масса, те, что обозначаются словом «все».

Но тогда как объяснить то новое пришествие Страха (точнее, постстраха, полустраха или как-нибудь в этом роде), которое мы сегодня наблюдаем?

Сегодняшний страх питает, как мне кажется, не множество всяческих бед и нехваток, даже не угрозы реальных или подставных «ультра» в погонах и без них. Мы прежде всего, по-моему, страшимся неизвестности, опасаемся остаться без поводыря, боимся, что не выдержим и... испугаемся. Иными словами, боимся собственного страха и по¬тому боимся открыть глаза на реальность.

Как говорят, люди в бесчисленных и бесконечных очередях сейчас перестали ругать власти и утешаться анекдотами про Горбачева, они просто угрюмо молчат. Это действительно опасна, потому что говорит о пределе выдержки. Дальше — отупение или взрыв (пока что у нас, по крайней мере в России, практически не было ситуаций «бессмысленного бунта»).
Вот здесь мы подходим к одной очень важной черте нашего современного общественного сознания, которая довольно четко прослеживается и по опросам, и по прессе, и по речам и пр. Это сознание пропитано разочарованием, каким-то ощущением обманутости, покинутости. Должно быть, это неизбежная расплата не только за розовые иллюзии относительно «управляемой перестройки» и ее инициатора, но и за саму попытку выскочить из самообманов нашего славного прошлого с помощью новых самообманов. Возможно, и иллюзии, и попытки такого рода являются неизбежным следствием какой-то невзрослости, инфантильности нашего общественного сознания, которое более готово к взрывам восторга или сменяющего его отчаяния, чем к трезвому, рациональному взгляду на мир и самих себя.

Без иллюзий

Когда-то Н. Бердяев писал, что у России душа женская, «бабья». Он имел в виду столь распространенные в период духовного разлома начала XX века интеллигентские надежды на твердую руку, нового мессию, «грядущих гуннов». Чему все это помогло, известно. Если сегодня мы встречаемся с повторениями давних скверных привычек, если все еще путаем политику с утопией, а в лидере стремимся усмотреть мессию, это значит, что сохраняются основы нерационального отношения к миру. И когда происходят знакомые всем переходы от увлечений к отчаянию, от поклонения к поношению, это значит , что мы проклинаем лишь собственные иллюзии, не умея от них избавиться. Те самые, что маятником качаются между «авось повезет» и «авось пронесет». Рационального, практического отношения к будущему, которое нужно самому рассчитать и реализовать, здесь не видно.

Не следует ли поучиться разумной трезвости у «самого терпеливого» народа, у той угрюмо молчаливой массы, которая, кажется, еще не впала в отчаяние? Однако за этим молчанием скорее инерция массового сознания, чем трезвый, рациональный анализ ситуации. Между тем и наблюдения, и материалы исследований говорят о том, что трезвость вовсе не чужда современному массовому сознанию.

Вот, например, экономические ожидания. Только 24 проц. опрошенных полагают, что Советский Союз выйдет из кризиса за 5—6 лет или более короткий срок, в то время как 60 проц. относят такую возможность к следующему столетию или вовсе ее отрицают. В том же духе и предположения о нашем жизненном уровне. По крайней мере иллюзиями здесь не пахнет. (Уместно подчеркнуть еще раз, что распределение ответов не прогноз, а картина сегодняшних настроений).

Вернемся теперь к данным о «катастрофических» ожиданиях. Что в большей мере определяет относительную ограниченность таковых: инерция мыслительной традиции, согласно которой такого (скажем, генеральского переворота) «не может быть, потому, что не может быть никогда», или сколько-нибудь серьезный анализ действительности? Вопрос, конечно, чисто риторический: в основном работает инерция, которая, впрочем, иногда может быть и стабилизатором общественного корабля, и помехой для распространения паники среди его команды. Было бы весьма полезно разработать проблему «военизированной» опасности на вполне серьезной аналитической основе. Как мне кажется, это было бы полезно и для тех деятелей, которые полагают, будто с помощью вооруженной руки сегодня можно «навести порядок» в обществе.

Временное и вечное

Как, вероятно, заметили читатели, в нашей анкете выбраны три горизонта времени: нынешняя зима, ближайшие полгода, 2000 год. В нашей социальной хронологии это своего рода предельное зримое удаление от сегодняшнего дня, дальше уже просто ничего не видно. По¬этому наиболее далекая перспектива ориентирована на этот вековой рубеж.

Горизонты экономических ожиданий мы уже рассматривали, к тому же никаких неожиданностей здесь нет. А вот в нравственной или морально-политической перспективе, как ее представляют себе наши современники, можно, пожалуй, усмотреть кое-что неожиданное и интересное.

Нравственная перспектива (а точнее, конечно, сегодняшняя предельная глубина общественных ценностей) задана в анкете через перечень нескольких имен, охватывающих своим влиянием политику, общественную жизнь, религию. Получается, что все политические фигуры к началу следующего века должны (конечно, только в сегодняшнем массовом сознании) снизить или утратить свое значение. И только нравственные или нравственно-религиозные авторитеты имеют шансы свое влияние увеличить.

Вряд ли можно списать это распределение ответов на такие факторы, как сегодняшний бум религиозности или всплеск внимания к личности А. Сахарова после его кончины. Прямо или косвенно здесь, как можно предположить, работает растущее признание обществом фундаментальных ценностей христианской культуры и современной демократии. А если это действительно происходит, то и на общественные перспективы можно смотреть с некоторой долей оптимизма.


Опрос:
http://tirg-sergey.livejournal.com/109016.html