Мятежный генерал. Эд. Поляновский. Известия 30 марта – 1 апреля 1994 года

2. Смерть в рассрочку

СПЕЦИАЛЬНО не называю этих людей иностранным словом — диссиденты. Переведем, получим — несогласный, инакомыслящий. Как заметил журналист Илья Мильштейн, один из первых взявшийся за тему правозащитного движения: «У себя на кухнях диссидентами были почти все. Рабочие крыли начальство. Начальство сетовало на «бардак». Мода на антисоветские анекдоты состязалась с модой на самиздат».

Диссидентами были у нас все без исключения генеральные секретари, они становились инакомыслящими сразу после захвата власти: Сталин, выступивший против ленинского окружения; Хрущев, восставший против Сталина; Брежнев, свергнувший Хрущева; Андропов, да и Андропов – главный душитель правозащитного движения на посту председателя КГБ, оказавшись генеральным секретарем, в одночасье увидел многие пороки системы; Горбачев оказался диссидентом по отношению к самому себе, поскольку провозглашал одно, а делал другое, бросал и коммунистов, и демократов, пока все не бросили его.

Сегодня в стране диссиденты - все: по отношению к законодательной власти, исполнительной власти, президентской власти. Все — правозащитники, все качают права. Все смелые, крикливые. Правоохранительные органы вызывают лишь ироническую улыбку. Два дела о государственных переворотах провисли и рухнули. Самого крикливого и глумливого не могут унять, где он, отчаянный, был тогда, четверть века назад? Ему было 20 лет — возраст отваги.

В ту пору на всю двухсотмиллионную страну нашлось всего несколько десятков смельчаков! Только семеро вышли на Красную площадь, протестуя против вторжения советских войск в Чехословакию!

Генрих Алтунян:
— Когда Брежнев ввел войска в Чехословакию, он весь народ взял в подельники. Во всех учреждениях проводились собрания: кто за то, что правильно ввели? Лес рук. Кто против? Никого. Вот и хорошо, весь народ «за». Однажды на кухню Петра Григорьевича пришел какой-то возбужденный человек: «Петр Григорьевич, на весь Ленинский район Москвы нашлось только три человека, которые на всех этих митингах и собраниях выступили против!» Тут встал этот громадный человек, вы помните Григоренко, и говорит: «Как всего три? Целых три человека! О которых мы не знаем! Вы представляете, на заводе Лихачева идет собрание. Кто за? Тысячи рук. Кто против? ...И человек поднимает руку. Это же герои! Как вы можете говорить «всего три»? Целых три человека!» Я этот эпизод запомнил на всю жизнь.

ПЕРЕД вами совсем другой портрет генерала Григоренко, он сделан в разгар травли. Вглядитесь в упрямые губы и подбородок, в затравленные глаза.

Тот, парадный, портрет в генеральской форме и с орденами, выхваченный в темноте диапроектором, возник и погас в глубине сцены, а этот стоял впереди, у занавеса весь вечер.

— Посмотрите, на кого он здесь похож? — шепнул сосед мой Игорь Рейф. Все последние годы Игорь — врач — лечил и Петра Григорьевича, и Зинаиду Михайловну.

И вы, читатель, вглядитесь: на кого? Я не вспомнил.

МОГУЧАЯ, до зубов оснащенная держава с самым мощным в мире аппаратом подавления боялась безоружного разжалованного генерала. Два генеральных секретаря ЦК партии, три десятилетия безраздельно правивших страной, лично занимались истреблением генерала.

Генри Резник:
— Петр Григорьевич испытывал особую ненависть властей, ведь он же был вроде как из своих, он был единственный генерал в этом движении.

Генрих Алтунян:
— Я тогда преподавал в военной академии в Харькове. Естественно, поехал на Комсомольский проспект на всем нам известную квартиру, познакомился с этими замечательнейшими людьми. Первое, что они мне с Зинаидой Михайловной сказали: «Имейте в виду, за нашей квартирой следят, может, вы не будете к нам заходить?» Ну как, почему не буду, буду, конечно. Это была прекрасная встреча. А через месяц я был уволен из армии: «Инженер-майор Алтунян, будучи в очередном отпуске в Москве, посетил квартиру генерала Григоренко и сына командарма Якира и привез оттуда ревизионистское письмо академика Сахарова. Тем самым опозорил высокое звание офицера Советской армии». Это дословный приказ командующего ракетными войсками маршала Крылова. ...Вы знаете, мне потом в тюрьме довелось читать показания Петра Григорьевича обо мне. Его тоже в тюрьме допрашивали следователи по поручению моих следователей. Когда я читал этот протокол, эти показания Петра Григорьевича обо мне... это было читать невозможно... понимаете... это были немногие, самые счастливые минуты следствия. Я читал как послание друга...
Петр Старчик:
— В книге Сахарова есть такая фотография. Все стоят на кухне у Петра Григорьевича и смотрят куда-то вниз. Сахаров смотрит вниз, другие, и Петр Григорьевич — у него лицо просто потрясенное. И до сих пор никто из читателей книги не понимает, что же там внизу происходит. А внизу — я на коленях, и рядом, на полу — огромный двухъярусный торт, который я принес. Этот торт сделали заключенные Владимирской тюрьмы ко дню рождения Петра Григорьевича. На торте ироническая надпись — «От чекиста Пайкова». Они это сделали в условиях тюрьмы и передали на волю! Петр Григорьевич был потрясен.

После разжалования Григоренко назначили солдатскую пенсию — 22 рубля. Он от нее отказался. «Если меня признают больным, почему же лишают пенсии?» Инвалидов оставили без куска хлеба: пасынок — инвалид с детства. У Зинаиды Михайловны — астма. На войне как на войне — уничтожаются и женщины, и дети, и инвалиды. Григоренко написал записку министру обороны маршалу Малиновскому, который когда-то так любил его и в кабинет к которому он был вхож в любое время дня и ночи.

«Родион Яковлевич!
По слухам* я разжалован из генералов в рядовые. Прошу восстановить мои законные права. А если, вопреки закону, я разжалован, то имейте хотя бы мужество сказать мне это в глаза. Я за свою службу даже ефрейтора не разжаловал заочно. П. Григоренко».

— Это не письмо, — сказала жена. — Это вызов на дуэль.
Писал не по адресу. Малиновский еще при Хрущеве подготовил проект постановления Совета министров как положено по закону: увольнение в запас. Хрущев долго сидел, глядел в проект.
—Что же это получается. Он нас всячески поносил, а отделался легким испугом ...Приготовьте постановление на разжалование.

Новое постановление Хрущев разглядывал так же долго. Он не мог не видеть нарушения закона. Резко поднялся, вспылил:
— Больно много чести мне подписывать! Подпиши! — и пододвинул бумагу Косыгину.
Когда Хрущева сняли, на дачу к нему, пенсионеру, приехал Петр Якир. Напомнил о судьбе «хорошего человека» Петра Григоренко.
— Это не я, — ответил Хрущев. — Я не подписывал. Это все они... сволочи.
Когда-то молодой Хрущев еще в Московском горкоме партии был причастен к произволу и беззаконию. Затем заклеймил произвол и беззаконие — громко, на весь мир. А закончил — тем, с чего начинал.
Ирония судьбы и капризы системы, дающей человеку неограниченную власть. КУДА мог пойти работать инвалид 2-й группы «с психическим заболеванием?»
Петр Григорьевич пытался устроиться инженером-строителем. Потом — слесарем, паровозным машинистом, плотником, каменщиком, штукатуром... Секретарь парткома ЗИЛа сказал: «Я вашу фамилию сразу узнал, а вы думаете, у рабочих память хуже? Попробуй, разъясни, как человек из рабочих вышел в генералы, а оттуда снова в рабочие».
Генерал устроился сторожем на турбазу. Но его случайно опознал турист-майор: «Это вы, товарищ генерал?» — «Нет, не я...» Возмущенные несправедливостью туристы отправились в ВЦСПС, подняли шум. Он потерял и эту работу.
Пришел в магазин «Фрукты-овощи».
— Когда сможете выйти на работу? — спросил директор.
— Хоть завтра.
— А сегодня, сейчас не смогли бы? Сейчас начнется вечерний завоз, а грузчиков нет.
Так генерал стал грузчиком в овощном магазине. Работал по 12 часов через день. Оклад 65 рублей. Бесплатный обед. Бракованные фрукты — тоже бесплатно.
Он устроился в два магазина и работал каждый день. По 12 часов. Без выходных. Получал 132 рубля в месяц.
Петру Григорьевичу было почти шестьдесят лет.
«Однажды, когда я выходил после работы из магазина, меня остановил Семен Абрамович(директор)
- Петр Григорьевич, пойдемте со мной! – И он повел меня в подвал. Там взял мою хозяйственную сумку, наложил в нее фруктов и сказал: «В таком объеме можете брать всякий раз».
— Нет, Семен Абрамович я этого делать не буду.
— Я так и думал. Ведь я знаю, кто вы такой. Но я прошу вас... Если вы не будете делать того, что делают все, вас будут считать доносчиком : и жизнь ваша станет невыносимой.
— Ну, раз вы знаете, кто я, то я вам скажу, что нести мне еще опаснее. Меня не вы, а другие могут обыскать...
— Петр Григорьевич, об этом не беспокойтесь. Я всегда подтвержу, что это выдал я, лично, в порядке премии.
Так я стал «несуном», т. е. делал то, что делают в СССР все, кто не получает достаточно на жизнь».

Потом он работал грузчиком в Ялте, куда повез Зинаиду Михайловну лечиться.
Участливое отношение к Петру Григорьевичу рабочих-грузчиков и директоров магазинов заслуживает большого уважения, потому что все они видели, как их сослуживца неотступно, открыто, нагло сопровождают филеры.
Из открытого письма Григоренко П. Г. председателю КГБ Андропову Ю. В.
«Банда пьяных филеров совершила хулиганское нападение на меня и моего гостя инженер-майора Алтуняна. Несмотря на мои неоднократные настойчивые требования — привлечь пьяных хулиганов к ответственности или хотя бы сообщить мне их фамилии и адреса, чтобы я мог сам подать в суд, — милиция уклонилась и от того, и от другого.
За моей квартирой и за людьми, приходящими в нее, ведется тщательное круглосуточное наблюдение — визуальное и с помощью специальной аппаратуры. Для этого вашим работникам предоставлены в соседнем доме две квартиры. В этом же доме имеется, кроме того, «дежурка» для филеров. Это при нашем-то квартирном голоде!
Вы могли бы сказать точнее, во что это обходится советскому народу. Но т. к. вы этого, безусловно, не сделаете, я попробую сам, хотя бы приближенно, подсчитать эту сумму.
Меня обслуживают четыре смены филеров, по четыре человека. Но, учитывая возможность сокращений ночных смен, буду считать только три смены, т. е. 12 человек в сутки.
В двух квартирах у аппаратуры должны дежурить как минимум по одному человеку в смену, а всего, следовательно, не менее восьми человек ежесуточно.
Почти всегда, когда я садился в такси, за мною следовала специальная машина.
Итак, 21 человек. Но ведь этому взводу нужен командир и, вероятно, заместитель. Всего получается 23 человека. Будем считать, что в среднем каждый получает 200 рублей.
Итак, 20x200=4.000 рублей — вот стоимость месячного негласного наблюдения за мной. В год — 48.000 рублей. Наблюдение ведется без малого четыре года. Получается 200 тысяч. Куда, зачем, для чего выброшены эти деньги!! Только для того, чтобы помешать всего одному КОММУНИСТУ участвовать в политической жизни страны!»

Эксперт-психиатр ссылался на это письмо в суде как на явное доказательство болезни Григоренко.

АРЕСТОВАТЬ Григоренко второй раз в Москве не решились. В апреле 1969 года он получил телеграмму из Ташкента, его просили приехать на процесс Мустафы Джемилева, крымского татарина — того самого, бежавшего из дома Григоренко в момент обыска. Петр Григорьевич приехал в Ташкент и был арестован.

Генрих Алтунян:
— Мы сидели все на квартире у Якира и писали свои протесты. Потом за эти письма нас всех судили. Борис Цукерман написал: когда такие люди, как Григоренко, попадают под колеса закона, то не прав закон. В сентябре 1969 года в благопристойной Москве, в самом центре ее, произошло невероятное событие, о котором страна не знала тогда и не узнала потом. В ГУМе, на переходном мостике верхнего яруса, парень и девушка, то ли из Швеции, то пи из Норвегии приковали себя к перилам наручниками и разбрасывали листовки. Отпечатанные типографским способом, с портретом Григоренко, листовки сыпались сверху, из-под крыши, в зал и производили ошеломляющее впечатление. Гэбисты не сразу сумели оторвать от перил молодую пару, оцепили выходы из ГУМа. Народ, воспитанный в послушании, листовки отдавал. Но кто-то наверное, и вынес, не без: этого. Владимир Гершуни сохранил уникальный экземпляр: «Мы надеемся, что прочитав это обращение, каждый поймет, что защита прав любого человека есть одновременно и защита собственных прав, и в меру своих сил, мужества и возможностей выступит на защиту Петра Григорьевича Григоренко». Подпись: «Международный комитет по защите прав человека».

Вскоре, зимой, в ЦУМе и Театре оперетты то же самое проделали итальянец и итальянка.
Первых злоумышленников выдворили из СССР, вторых продержали в тюрьме с месяц и тоже выдворили.
В Ташкенте, как и в Москве, вынести обвинительный приговор не решились. Генерала затаскали по психиатрическим больницам.

Любого здравомыслящего можно сделать сумасшедшим. Это с успехом демонстрировали еще гитлеровцы. С тех пор медицина, психиатрическая наука ушли далеко вперед. Немецкие фашисты уродовали иноверцев, советские — соотечественников, причем лучших.

Первая комиссия под председательством академика Снежневского признала Григоренко больным еще после первого ареста — 17 апреля 1964 года: «Паранойяльное (бредовое) развитие личности... Невменяем. В спецпсихбольницу на принудлечение». «Болезнь» Петра Григорьевича решили продемонстрировать жене — в Лефортовской тюрьме.

«После обеда вывели на прогулку. Через несколько минут мне стало плохо. Попросил увести в камеру. Пообещали, но не уводили. Чувствую, вот-вот засну на ходу. Прошу еще раз увести. Снова не уводят. По пути в камеру встречается дежурный. Объявляет: «На свидание!» Мобилизую все силы и иду. Что было на свидании, не помню. Как вернулся со свидания, тоже не знаю. Впоследствии жена рассказывала, что я гримасничал, кричал: «Рот фронт!», дергался, как марионетка, бросил ей очень неудачно записку, которая упала на пол».

Через несколько дней было новое свидание. Она спросила:
— А прошлое свидание ты помнишь?
— Нет! Я даже не знаю, было ли оно.
Тогда, в первый раз, Григоренко был изолирован на год. Вторая изоляция оказалась более жестокой, его заламывали в психиатрических больницах в Москве, Подмосковье, Черняховске...

«ХРОНИКА ТЕКУЩИХ СОБЫТИЙ»:
Выпуск № 14 от 30 июня 1970 г.
«С июня 1970 г. П. Г. Григоренко содержится в специальной психиатрической больнице в г. Черняховске. (Как и все другие СПБ, она относилась к ведомству Министерства внутренних дел. — Авт.). В начале июня Петра Григорьевича Григоренко в больнице посетили двое в штатском, не назвавшие своих фамилий, предложили ему отречься от своих убеждений. П. Г. Григоренко отказался разговаривать с ними. После этого его стали выводить на прогулку с группой агрессивно настроенных больных.

Больничная палата — шестиметровая камера. В ней двое: Петр Григорьевич и его сосед, зарезавший свою жену и находящийся все время в бредовом состоянии. Свободного пространства — два шага, можно только встать и одеться.
Бумаги и карандаша Петр Григорьевич лишен.
Вынужденная неподвижность, острые боли в раненой ноге, непрерывное воздействие на психику со стороны тяжелого душевнобольного — все это вызывает серьезные опасения за жизнь 62-летнего П. Г. Григоренко.
Его адрес: Калининградская обл., г. Черняховск, учреждение 216/ст-2».

Это те только воздействия, которые на виду, а сколько — тайных, ежедневных, медики могли проводить на генерале любые эксперименты, больше, чем на кролике или обезьяне, потому что подопытные животные все же представляли какую-то хозяйственную, утилитарную ценность, за них кто-то отвечал. Подопытный же генерал представлял государственный вред, и за него не отвечал никто.

Выпуск № 16 от 31 октября 1970 г. «Последние месяцы на палату-камеру, где заключен Григоренко, навешен второй замок. Это крайне затрудняет пользование туалетом. У Григоренко обострился цистит. Мучаясь, Петр Григорьевич не спал ночами. (Когда дремал, держал ладони на горле, опасаясь соседа-убийцы.— Авт.)
Только в конце октября была поставлена «утка».

Выпуск № 18 от 5 марта 1971 г.
«Зинаида Михайловна Григоренко, жена заключенного в Черняховской больнице-тюрьме Петра Григорьевича Григоренко, вновь обратилась с письмами в советские и международные инстанции, требуя неотложного вмешательства в судьбу ее мужа. В своих письмах она подробно рассказывает о бесчеловечном обращении, которому подвергают П. Г. Григоренко в Черняховской спецбольнице. По-прежнему его кормят и водят на прогулку вместе с агрессивными больными... В январе этого года П. Г. Григоренко предстал перед очередной комиссией. Один из первых вопросов профессора:
— Петр Григорьевич, каковы ваши убеждения?
Он ответил:
— Убеждения не перчатки, их легко не меняют.
На просьбу об авторучке и бумаге получил ответ:
— Зачем вам ручка? У вас появятся мысли, вы станете их записывать, а вам это противопоказано.
Решение комиссии: «Лечение продлить: ввиду болезненного состояния».

Выпуск № 26 от 6 июля 1972 г.
«29 июня 1972 г. состоялась очередная комиссия у Петра Григорьевича Григоренко. Комиссия постановила продлить срок принудительного лечения».
Генерала Григоренко продержали в Черняховской психиатрической тюрьме пять лет! Срок немыслимый! Чтобы нормального, здравомыслящего человека сделать сумасшедшим, довести до самоубийства, достаточно несколько недель.
Игорь Кондрашов, сидевший в Лефортово, после медицинских обработок даже до зоны не добрался — умер.
Виктор Некипелов, медик-фармацевт, был арестован прямо в аптеке в 1973 году. Получил два года лагерей. Отказался от советского гражданства, добивался разрешения на эмиграцию и был осужден еще на семь лет лагерей и пять лет ссылки.
— Мы вас выпустим, Виктор Александрович, за границу, — говорил следователь. — Но сначала мы вас уничтожим как личность. Мы вас выпустим, когда вы уже никому не будете нужны.
Так и случилось. Его выпустили в 1987 году тяжело больным, он уехал в Париж и скоро скончался.
Если смерть — неизбежная плата за жизнь, то КГБ предоставил ему иезуитскую, мучительную рассрочку.
Он писал хорошие стихи, вы их прочтете чуть позже.

ВЕРНЕМСЯ в зал.
Алексей Смирнов:
— Я знал, я видел перед собой очень мощного человека, такого крепкого, который расхаживал по комнате с палкой. Говорил он решительно, и палкой стучал, и на меня, на мальчишку, это производило впечатление — такая вот решительность. ...Потом, я помню, как он был проездом из Черняховской психбольницы... КГБ разрешил встретиться с ним на вокзале. Я помню драматический такой эпизод, когда люди бегут по перрону и знают, что там, в конце, стоит Петр Григорьевич в окружении КГБ. Ему дали возможность увидеть своих друзей. Я помню, подбежал и обнял Петра Григорьевича. Это был уже другой человек... он был все-таки сломан — в психиатрической больнице был нанесен удар по его чести, по его достоинству: признать его психбольным и так долго держать в очень тяжелых условиях — на нем это сказалось очень сильно. Он еще какое-то время был в подмосковных психбольницах...
Юрий Киселев:
— Каждый раз, когда говорят о Петре Григорьевиче, каждый раз немножко сжимает сердце. Я знал его давно, еще с квартиры Пети Якира. И вот после психушек он приехал ко мне в Коктебель вместе с супругой Зиной. Представьте себе — Крым, жаркое солнце и высокий человек идет, метр девяносто, и он идет как-то под углом и его шатает... Да, так он передвигался после психушек. Мой дом был открыт для всех, люди были разные, и все воспринимали его не то, чтобы как героя, нет, а как самого дорогого человека. Его слушали с открытым ртом. Он был художник слова, завораживал. ...После этого он уехал в Соединенные Штаты лечиться, и его лишили гражданства. Если вы помните, если слушали радиостанцию «Свобода» — он расплакался тогда. Так он любил эту страну.
Все-таки запас сил у генерала был невероятно велик. Сдав физически, он сохранил и ясность мысли, и логику. До отъезда в США он, обескровленный, еще сумел подняться в полный рост.

Юрий Гримм, из беседы:
— Эго было в 1976 году, пятого декабря мы снова стали собираться на митинг. Я с сыном, чтобы не засекли, поехал от тещи, а Соня, жена, — вместе с Петром Григорьевичем. Она уцепила его двумя руками, чтобы не оторвали. Тогда уже хватали крепко — и в милицию отвозили, и под домашний арест сажали. Минут за десять до начала Петр Григорьевич поднимается по ступенькам к памятнику Пушкину, спрашивает:
— Юра, а где Андрей Дмитриевич-то? Он должен быть здесь. Надо его немедленно.
А народу собралось! Никогда столько не было. Больше сотни никогда не было. А тут человек триста, больше — четыреста! Я ищу Сахарова — нет нигде, Забежал за памятник, смотрю, справа, возле кустарника — со стороны «Московских новостей» идет какая-то борьба. Вижу вдруг — это АНДрей Дмитриевич и Саша Подрабчнек против двух Милиционеров сражаютс. Я подскочил, стал помогать. С трудом, но отбились. Идем к памятнику, Андрей Дмитриевич — растерзанный весь, и, пока шли, ему кто-то в висок мокрым снежком засадил. Петр Григорьевич уже открыл митинг: «Друзья, сегодня мы собрались в традиционный день, в день Конституции, в которой записано немало прав и свобод, но на деле эти права и свободы не соблюдаются...» В огромной массе людей — шок. А среди гэбэшников — еще больший шок. В это время поднимается и встает рядом с Григоренко — Сахаров, помятый, застегивается. Они обнялись, и Петр Григорьевич спросил:
— Андрей Дмитриевич, где ж вы пропали?
И продолжил речь. Голос у него снова стал, как прежде, — командирский. Людям, наверное, боязно было слушать, жутковато. А мне было радостно. Подлетели иностранные корреспонденты. Снова, как всегда, кэгзбэшники били нас по ногам, и сыну моему — Клайду попали по кости и в ухо...
Потом Сахаров направился в сторону вашего, известинского входа, его перехватили иностранные корреспонденты: «Давайте в дипломатическую машину». И увезли.
А мы с Петром Григорьевичем поехали домой на троллейбусах, с пересадками.

О том, как прочно были связаны эти люди друг с другом, какой «плотной», по словам Алексея Смирнова, была их небольшая среда, которая уплотнялась по мере давления диктатуры, обо всем этом можно писать научные трактаты, исторические исследования, литературные романы. Я же воспроизведу стихотворение Виктора Некипелова, медика-фармацевта, изощренно искалеченного своими же советскими коллегами, привившими ему смерть в рассрочку.
Зато с мешками мне
не мучиться,
Не волочить их на спине.
Мое тюремное имущество —
Все го,
что есть сейчас на мне.
Тут что ни вещь —
друзей старания,
И есть кого припоминать.

Такого пестрого собрания
Нарочно было б не собрать.

Такого ладного и ноского,
Такого теплого вдвойне,
Вот — брюки
Гриши Подъяпольского!
И — Пети Старчика кашне!

И словно весь я
скроен заново,
Не сразу скажешь:
кто есть кто.
Вот —
шапка Тани Великановой,
Петра Григорьича пальто!

И вновь родные вижу лица я,
Не устаю благодарить.
Какая добрая традиция —
Одежду узникам дарить.

И — словно нету расставания,
И все они опять со мной.
Как будто
всей честной компанией
Сидим мы в камере одной!

В СУДЬБАХ правозащитников прослеживаются наследственные, фамильные черты. Виктор Некипелов родился в Харбине. Вернувшись в Россию, семья подверглась репрессиям. Виктору было 11 лет, когда арестовали мать, больше он ее не видел.
Легендарный Владимир Гершуни, тот, что раньше всех сел и позже всех вышел, — племянник Григория Гершуни, одного из основателей партии эсеров.

Показательна судьба писателя Алексея Евграфовича Костерина, который был, без преувеличения, духовным наставником Григоренко. Вся семья Костериных — отец, мать и три сына — была большевистской: отец член партии с 1905 года, мать — с 1917-го; старший брат — с 1903-го, средний - с 1909-го и младший, сам Алексей Евграфович - с 1916-го. «Когда я познакомился с Алексеем Евграфовичем, — вспоминает Григоренко, — в живых оставался он один. Старший брат арестован и расстрелян в 1936 году, среднего брата исключили из партии, сняли с работы и над ним навис арест... он запил и умер... Мать, когда арестовали среднего сына, положила свой партийный билет... После смерти среднего сына и ареста младшего не стало и ее, не выдержало сердце».
Типичное вырождение большевистской семьи, изничтожение своих.

Алексей Евграфович, единственный уцелевший член семьи, сидел и в царской тюрьме, и в советской. Он был арестован в 1937 году. 17 лет провел на колымской каторге.
В следующем поколении никто не сидел, наверное, потому, что у Алексея Евграфовича родились три дочери. Нина Костерина, когда началась война, ушла в партизанский отряд. «Хочу действий, хочу на фронт... — писала она в дневнике. — Я должна идти туда, куда зовет меня Родина». Она была в отряде подрывников. Погибла. Дневники ее опубликовал «Новый мир». Писатель Овидий Горчаков написал о ней рассказ «Нина, Ниночка...»

А следующее поколение Ко-стериных — снова мужское. У средней дочери, Елены, родился сын Алексей. Он становится в ряды правозащитников. И снова — арест, тюрьма, лагерь. Алексей Смирнов отбывал срок уже в восьмидесятых. Осужден был за «антисоветскую деятельность» (собирал материалы для «Хроники»), считался «особо опасным государственным преступником» — отдельный этап, отдельное сопровождение.

— Ведут меня по перрону, а вокруг — куча автоматчиков, собаки, впереди — чекист с портфелем, в .котором мое дело.
Так бывает: наследственность передается через поколение.

Сам Алексей Евграфович, умер 10 ноября 1968 года. Перед этим советские танки вошли в Прагу, и он отправил партийный билет в ЦК вместе с запиской: «Это не та партия, в которую я вступал и за идеи которой боролся в революцию и гражданскую войну...».
Дед Костерим умер на руках внука Костерина — Алексея Смирнова от третьего инфаркта. Это была самая большая потеря в жизни Петра Григорьевича Григоренко.

Костерины — преданные Родине и преданные Родиной. Ее герои и враги одновременно. Отдававшие за нее, Родину, жизнь, и лишавшиеся жизни по ее, Родины, наущению.
Поколение Костериных, как в капле воды, отразило в себе судьбу всех советских людей за три четверти века советской власти.
...Могли ли думать Ленин — лидер большевиков и Чернов — лидер эсеров, что потомки двух их враждующих партий через несколько десятилетий объединятся, чтобы свергнуть самую кровавую в мире коммунистическую партию.
Партия убийц — это партия-самоубийца. Начав восхождение с обмана и крови, она сама привила себе смертельный вирус и обрекла себя на смерть — тоже в рассрочку.

НАША страна всегда славилась, и об этом много писали, потомственными сталеварами, шахтерами, тружениками полей, наследными артистами и режиссерами. Потомственными же арестантами мы не гордились и об этом не писали.
— А вы знаете, что там, в лагерях — тоже свои династии: администрация, охрана? — сказал мне Юрий Гримм. — Деды и бабки, отцы и матери, сыновья и дочери — при лагерях живут и в лагерях работают. Злые, как натасканные собаки. И внуки, и внучки их — ждут, готовы встретить новые жертвы.

БОЛЕЕ шести лет, которые в общей сложности провел Григоренко в качестве подопытного, — это фактически пожизненное заключение в психиатрическую больницу.
Вглядитесь в упрямые губы, скулы и подбородок, в затравленные глаза. Я скажу вам, на кого он похож здесь, прикройте нос и увидите — на Шукшина. Судьбы, конечно, несравнимые, несоизмеримые. Но — глаза... Этот взгляд появился у Шукшина вместе с первыми сердечными болями, когда могущественный министр внутренних дел Щелоков запретил «Калину красную», заставлял режиссера переделать конец: убрать «самосуд».
Власть, как опытный скульптор, умела лепить людей с выражением страдания.
Петр Григорьевич умирал в Америке долго. Может быть, только советские тюремные медики знали, сколько он проживет.