veniamin
Recent Entries 
28th-Apr-2019 11:46 am - Повышением цен Сталин боролся с жуткой нехваткой всего, без чего нельзя было выжить. Народ его враг
Оригинал взят у veniamin1
в
Повышением цен Сталин боролся с жуткой нехваткой всего, без чего нельзя было выжить. Народ стал его врагом.

Повышением цен Сталин боролся с жуткой нехваткой всего,
без чего нельзя было выжить. Народ стал его врагом.

------------------------------------------------------------------------------------------
Пока сучьи потомственные НКВеДисты Мельники(ded_mitya) обжирались балыками и окороками, народ подыхал с голоду. Лучше и точнее профессора Роговина я не рассскажу.
Так что просто — читайте. Обратите только внимание на то, что во всех главах фактический и цифровой материал, вместе с образом мысли и действия Сталина и его подонков говорит, что народ стал самым главным
врагом сталинской власти. АГА. Я не пытаюсь схохмить. Это реалии жизни.
И любые тогдашные проблемы Кремль решал просто. Не задумываясь, разрубал Гордиев узел. Когда трагически не хватает продуктов и самых простых и необходимых для жизни товаров, Сталинская власть с одной стороны поднимает цены почти на всё, а с другой стороны запрещает очереди к магазинам. Просто охуеть. Народ стал главным врагов "власти трудящихся". Судя по реакции Сталина, он пришёл к тому, что ненавидел этот ненасытный народ. Ага. Ненавидел. Точка.
Обратите внимание на возможность сравнительного анализа государственных цен и зарплаты. Откройте глаза, ебёна Матрёна! По госценам мало что можно было купить. Не было нихуя в магазинах. Но и госцены (ещё до массового повышения цен почти на всё в 1940-ом) были не по карману рабочему с средней заплатой, не говоря уже о неквалифицированном рабочем. Эти были практически нищими, хотя и работали полную неделю. Оцените этот факт, мудилы-прапорщики. НКВеДисты Мельники — шиковали. Народ был рабом. Не пройдите мимо примечания сразу после текста. Нескучно.


Доктор философских наук, профессор Роговин, Вадим Захарович (1937-1998)
"Конец означает начало" 2002г.

Все, опубликованные в этом дневнике, главы:
ГЛАВА III. Борьба с очередями
ГЛАВА V. Недовольство народа
ГЛАВА VI. Карательные меры по ужесточению трудовой дисциплины
-------------------------------------------------------------------
ГЛАВА III. Борьба с очередями
Ссылка на оригинал этой главы:
Борьба с очередями

Как уже отмечалось, государственная торговля подчинялась централизованному распределению. При распределении наиболее дефицитных продуктов, таких, например, как мясо и жиры, Российская Федерация получала более 80% рыночных фондов (при численности населения немногим более 60%), в то время как Средняя Азия вместе с Казахстаном, Закавказьем (около 15% населения) получала всего 1-2%[1].

Внутри республик приоритеты отдавались крупным индустриальным городам. Москва, где проживало немногим более 2% населения страны, в 1939-1940 годах получала около 40% мяса и яиц, более четверти всех рыночных фондов жиров, сыра, шерстяных тканей, порядка 15% сахара, крупы, керосина, резиновой обуви, трикотажа. Фонды других товаров тоже не соответствовали доле столицы в общей численности населения страны и составляли порядка 7-10%. Москва и Ленинград "съедали" более половины всего рыночного фонда мяса, жиров и яиц[2].
Всё это способствовало тому, что в крупные города хлынул поток покупателей со всей страны. О том, что творилось в магазинах Москвы, можно судить по следующим донесениям НКВД.
"Магазин "Ростекстильшвейторга" (Кузнецкий мост). К 8 часам утра покупателей насчитывалось до 3500 человек. В момент открытия магазина в 8 час. 30 мин. насчитывалось 4000-4500 человек. Установленная в 8 часов утра очередь проходила внизу по Кузнецкому мосту, Неглинному проезду и оканчивалась наверху Пушечной улицы".
Ленинградский универмаг. К 8 часам утра установилась очередь (тысяча человек), но нарядом милиции было поставлено 10 грузовых автомашин, с расчётом недопущения публики к магазину со стороны мостовой... К открытию очередь у магазина составляла 5 тыс. человек".
Дзержинский универмаг. Скопление публики началось в 6 часов утра. Толпы располагались на ближайших улицах и автобусных остановках. К 9 часам в очереди находилось около 8 тыс. человек"[3].
В ночь с 13 на 14 апреля общее количество покупателей у магазинов ко времени их открытия составляло 33 тыс. человек. В ночь с 16 на 17 апреля 43 800 человек"[4].

В апреле 1939 г. было принято постановление "О борьбе с очередями за промтоварами в магазинах г. Москвы". 1 мая вышло аналогичное постановление в отношении Ленинграда. 17 января 1940 г. появилось постановление СНК СССР "О борьбе с очередями за продовольственными товарами в Москве и Ленинграде". Весной и летом того же года Политбюро распространило его на длинный список городов Российской Федерации и других союзных республик[5].
Главными методами борьбы с очередями были репрессивные. Милиция получила разрешение за нарушение "паспортного режима" "изымать" приезжих из очередей и выдворять их за черту города, а также на вокзалы, где для них формировались специальные составы. Устанавливались штрафы и уголовные наказания для тех, кто превышал нормы покупки.
Кроме того, Политбюро пошло ещё дальше. Оно вообще запретило очереди. Очередь могла стоять только внутри магазина и только в часы его работы. Стояние в очереди до открытия и после закрытия каралось штрафом. НКВД регулярно докладывал Политбюро и СНК о том, сколько людей и каким санкциям подвергнуто за нарушение этих постановлений. Но люди приспосабливались и к этой ситуации. Они прятались в подъездах близлежащих домов, в парках, толпились на трамвайных остановках невдалеке от магазинов.
Из донесений НКВД: "На остановке толпится 100-150 чел. За углом же - тысячная толпа, мешающая трамвайному движению, ввиду чего милиционеры выстроились шпалерами вдоль трамвайных путей. Часов в 8 толпа у остановки, выросшая человек до 300, вдруг с криком бросилась к забору, являющемуся продолжением магазина, и стала там строиться в очередь"[6].


Сталин и народ — навеки!

Обходили люди и нормы продажи. Чтобы милиция не конфисковала и не вернула в магазин сверхнормативно приобретённый хлеб, его тут же ломали и крошили. Купленные крупы смешивали. Магазины не принимали поврежденный товар.
Таким образом, государство вынуждено было тратить колоссальные силы и средства на борьбу с последствиями дефицита, оставляя в стороне борьбу с его истинными причинами.
Смягчить дефицит на первоочередные продукты питания правительство стремилось локальными повышениями цен. В конце 1939 года государственная розничная цена на 1 кг сливочного масла составляла 15-20 руб., мяса - 7-10 руб., картофеля - 50 коп. Десяток яиц стоил 5-7 руб., молоко - 7-8 руб. за литр. С 24 января 1940 года были повышены цены на мясо, сахар и картофель, с апреля - на жиры, рыбу, овощи. В январе 1939 г. - на ткани, готовое платье, белье, трикотаж, стеклянную посуду. В июне 1940 г-на обувь и металлические изделия[7]. Цены на товары наибольшего спроса - хлеб, муку, крупу, макароны - оставались без изменения. СНК, пытаясь ограничить покупательский спрос на них, сократил "нормы продажи товаров в одни руки". В апреле 1940 г. они были уменьшены в 2-4 раза и вновь сокращены в октябре[8].

Что касается заработной платы, то о её размерах и разрывах свидетельствуют следующие данные (сама статистика зарплаты перестала публиковаться в СССР в 1934 году). В 1937 году минимум заработной платы был повышен до 110 руб. В то же время согласно установленной тарифной сетке директора предприятий общественного питания получали от 500 до 1200 руб.[9] В 1940 году средняя зарплата рабочего составляла 324 руб., а инженера - 696 руб. в месяц[10].
О более конкретных размерах дифференциации заработной платы и социальных льгот на промышленных предприятиях говорилось в статье "О советской жизни", опубликованной в "Бюллетене оппозиции". В этой статье, написанной иностранным рабочим, много лет проработавшим на советских заводах, рассказывалось, что ставка инженера составляет до 2000 руб. в месяц, тогда как ставка слесаря - 400 руб., а неквалифицированного рабочего - 150 руб. Помимо основной ставки ответственный работник нередко имеет до 1500 руб. в месяц побочного дохода в виде премий, наград, сверхурочных и т. д.
Рабочий имеет право на социальное страхование в случае болезни в полном размере, если он проработал два года на одном и том же заводе, тогда как инженер обладает таким правом с момента поступления на завод. При этом медикаменты рабочий должен оплачивать сам. Чтобы удержать рабочих на предприятии, мастера прибегают к широкому распространению фиктивных смет, приписок, премий и т. п.[11]

Что же касается руководителей предприятий и ведущих специалистов, то за счёт премий они получали намного больше своего официального заработка. Так, директор, чьё предприятие перевыполнило план, получал прибавку в виде премии, составлявшую 70-230% основной заработной платы.
Помимо этого существовал директорский фонд, на который поступало свыше 50% доходов предприятия. Средства этого фонда официально должны были направляться на создание и эксплуатацию социальной инфраструктуры предприятия - жилья, детских садов, клубов и т. д. Между тем средства из этого фонда, как указывалось в печати, нередко попросту делились между директором, секретарём парткома и другими представителями заводской бюрократии. Получение таких доходов представляло результат всё возраставшей коррупции[12][*].
Заработки некоторых писателей и композиторов были неизмеримо выше даже доходов правящей элиты. Так, совокупные гонорары драматурга Погодина составили в 1939 году 732 тыс. руб., Тренева - 235 тыс. руб., тогда как ежегодный оклад начальника управления агитации и пропаганды ЦК КПСС составил в том же году примерно 27 тыс. руб.[13]




ПРИМЕЧАНИЯ

 Для сравнения напомним: в 20-е годы директор завода получал 187,9 руб., если он был членом партии, и 309,5 руб., если был беспартийным. До первого пятилетнего плана ни одному члену партии не разрешалось зарабатывать больше квалифицированного рабочего. Средний годовой заработок чернорабочего составлял в 1926-1927 гг. 465 довоенных рублей, разрешённый для специалистов максимум - 1811 руб. Помимо буржуазии, нэпманов и кулаков этот максимум получали всего 0,3% работающих, а их заработок составлял лишь 1% национального дохода (ЭКО. 1989. № 5. С. 128).<<

[1] Осокина Е. За фасадом "сталинского благополучия". С. 189-190.<<

[2] Там же. С. 192.<<

[3] Там же. С. 228-229.<<

[4] ЦАФСБ. Ф. 3. Оп.7. Д. 944. Л. 199-207; Д. 872. Л. 240-241.<<

[5] Осокина Е. За фасадом "сталинского благополучия". С. 231.<<

[6] Там же. С. 232-233.<<

[7] Вопросы истории. 1996. № 1. С. 22.<<

[8] Осокина Е. За фасадом "сталинского благополучия". С. 212.<<

[9] РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 993. Л. 83.<<

[10] Народное хозяйство СССР за 70 лет. Стат. сб. М. , 1987. С. 431.<<

[11] Бюллетень оппозиции. 1938. № 65. С. 15.<<

[12] Клифф Т. Советская Россия: пропасть в благосостоянии и дискриминация. ЭКО. 1989. № 9. С. 128-129.<<

[13] Литературный фронт. История политической цензуры. М. , 1994. С. 50.<<

Вениамин

27th-Apr-2019 06:42 am - Перед войной Сталин превратил народ в крепостных. Буквально. Вот тебе бабушка и Юрьев день. Ага.
Оригинал взят у veniamin1
в
Перед войной Сталин превратил народ в крепостных. Буквально. Вот тебе бабушка и Юрьев день. Ага.

Перед войной Сталин превратил народ в крепостных.
Буквально. Вот тебе бабушка и Юрьев день. Ага


У нас тут есть сын падлы пошехонской, Мельник, Дмитрий Георгиевич (бывший ded_mitya я не знаю как он счас называется на Тифаретнике). Он рассказывает, что Сталин
был одним из многих, которые принимали решения и поэтому не отвечает за репрессии, за голод, за нищету и смерть. Вот такая тварь гуляет по проспектам и площадям нашей ФИФочки.
Он, — кто бы удивлялся? — корефан Фридман и Вербицкого. Вы знали, что это была личная идея именно Сталина сделать советских людей крепостными и они не могли поменять не только город,
но и место работы, даже если там им платили такие копейки,на которые прожить было невозможно? А корефан вонючки Фридман, Мельник, годами продолжает отмывать и славить Сталина.
Похоже, что его дед на самом деле служил в НКВД.



Доктор философских наук, профессор Роговин, Вадим Захарович (1937-1998)
"Конец означает начало" 2002г.

Все, опубликованные в этом дневнике, главы:
ГЛАВА III. Борьба с очередями
ГЛАВА V. Недовольство народа
ГЛАВА VI. Карательные меры по ужесточению трудовой дисциплины
-------------------------------------------------------------------
ГЛАВА VI. Карательные меры
по ужесточению трудовой дисциплины

Ссылка на оригинал этой главы:
Карательные меры
по ужесточению трудовой дисциплины


Бессилие власти перед экономическим кризисом породило очередное насилие, целью которого было вернуть людей из очередей на производство, заставить работать и подавить растущее недовольство.
За две последние недели 1938 года было принято два постановления ЦК, СНК и ВЦСПС, направленные на ограничение трудовых и социальных прав рабочих и служащих. Принятию этих постановлений предшествовала шумная пропагандистская кампания, требующая применения суровых мер по отношению к "рвачам, перебегающим с места на место в погоне за длинным рублём". Начиная с 14 декабря в "Правде" и других газетах стали появляться статьи стахановцев, мастеров, директоров предприятий, повествующие об обилии в стране лодырей, прогульщиков и "летунов". Во многих статьях приводились примеры огромной текучести рабочих, составляющей на некоторых предприятиях 50 и более процентов в год от их общей численности.
Для того чтобы затруднить рабочим переход с одного предприятия на другое, 20 декабря было принято постановление СНК "О введении трудовых книжек", согласно которому администрация предприятий и учреждений должна была принимать на работу рабочих и служащих только при предъявлении трудовой книжки, где записывались сведения о переходе работника с одного предприятия (учреждения) на другое[1].
Идею трудовых книжек Сталин заимствовал у Гитлера, который ввёл их ещё в 1934 году. Разница между немецкими и советскими трудовыми книжками состояла в том, что в последних указывалась причина ухода рабочего с предприятия, что нередко затрудняло приём на другую работу.

28 декабря было принято постановление СНК, ЦК ВКП(б) и ВЦСПС "О мероприятиях по упорядочению трудовой дисциплины, улучшению практики государственного социального страхования и борьбе с злоупотреблениями в этом деле". В постановлении указывалось, что для лодырей, прогульщиков и "рвачей, обманывающих государство", увольнение с предприятий за нарушение трудовой дисциплины "не является сколько-нибудь действенным наказанием, так как в большинстве случаев они немедленно устраиваются на работу на других предприятиях". Постановление устанавливало, что за "неприятие мер по укреплению трудовой дисциплины руководители предприятий, учреждений, цехов, отделов должны привлекаться к ответственности, вплоть до снятия с работы и предания суду"[2]. Тем же постановлением вводилась ещё одна карательная мера - увольнение с работы за четыре опоздания в течение двух месяцев. При этом к опозданиям приравнивались задержки в заводских столовых. Учитывая, что обеденные перерывы были сокращены с 45 минут до 20-30, а из-за плохо налаженной работы в столовой нередко выстраивались длинные очереди, рабочие просто не успевали пообедать в столь короткий срок.
Изменению практики социального страхования также предшествовала пропагандистская кампания, в ходе которой указывалось, что "в соцстрахе деньгами бросаются направо и налево", а бюллетени по болезни "порой врачами выдаются бесконтрольно"[3]. Во многих статьях выдвигалось требование урезать право женщин - работниц и служащих на декретный отпуск в размере 56 дней до родов и столько же дней после родов. "Письма трудящихся", помещённые в "Правде", уверяли, что "закон об отпусках по беременности утверждался много лет назад" (! - В. Р.) и "устарел"[4]. Между тем указанный размер декретного отпуска был установлен в 1936 году. "Обновление" закона выразилось в том, что декретный отпуск был сведён к 35 дням до родов и 28 дням после родов.
Пособие по болезни также было урезано. Оно выдавалось отныне, в размере 100% лишь тем, кто более 6 лет проработал на одном предприятии. Проработавшим от 3 до 6 лет оно выплачивалось в размере 80% от средней зарплаты, от 2 до 3 лет - в размере 60% и до 2 лет - в размере 50%. При этом работники, не являвшиеся членами профсоюза, получали пособие в половинном размере от этих норм.
Путёвки в дома отдыха разрешалось предоставлять только тем, кто проработал на данном предприятии не менее двух лет. При этом не учитывалось даже то, что многие предприятия были построены в последние годы, и поэтому у рабочих и служащих не было никакой "вины" за малый стаж работы на них.

Однако все эти меры практически ничего не дали для снижения текучести кадров, которая по-прежнему оставалась бичом советской промышленности. Мизерная оплата труда и тяжёлые условия на производстве и в быту по-прежнему заставляли рабочих переходить с одного завода на другой в поисках более высокого заработка, сносных жилищных условий и т. д. Рабочие нередко саботировали постановление о трудовых книжках, а администрация предприятий в условиях повсеместного большого спроса на рабочую силу принимала людей на работу без предъявления трудовых книжек. Как сообщалось в "Правде", "на металлургических заводах лежат сотни трудовых книжек, не востребованных рабочими, ушедшими с производства. Всякими обходными путями прогульщики умудрялись устраиваться на других заводах, получая там новые трудовые книжки"[5]. Например, за полтора года с завода "Манометр" было уволено за прогулы и ушло по собственному желанию 2253 человека (при штатном расписании в 2500 человек)[6].
Обнаружилось, что рабочие научились даже использовать меры, установленные в декабре 1938 года, для того, чтобы уходить с предприятия. На пленуме ВЦСПС Шверник жаловался, что рабочие "умышленно опаздывают на работу свыше 20 минут и на этом основании требуют увольнения с работы". Ещё более анекдотичным был рассказ директора московской обувной фабрики "Парижская коммуна" Ритмана о случае, когда к нему зашёл жестянщик Капустин и стал возмущаться тем, что его не увольняют за кражу. "Оказалось, что этот Капустин пытался унести четыре пары подошв, но был задержан. Хорошо разбираясь в тонкостях уголовного законодательства, он украл ровно столько, чтобы не попасть со своим мелким делом в народный суд, а отделаться решением товарищеского суда и одновременно улизнуть с фабрики"[7].
Зная об огромном множестве подобных фактов, сталинская клика не пошла по пути улучшения условий и охраны труда, работы заводских столовых и городского общественного транспорта, снабжения предприятий сырьём и полуфабрикатами, уменьшения простоев, в том числе из-за отсутствия работы и плохого ремонта оборудования. Вместо этого она прибегла к привычным административно-полицейским мерам, введению уголовного наказания за многие виды проступков на производстве.
Вопрос о резком ужесточении трудового законодательства был поднят 19 июня 1940 г. Сталиным в кругу своего ближайшего окружения. Как явствует из дневниковых записей В. А. Малышева, Сталин поставил здесь вопрос о введении жёстких репрессивных мер по борьбе с текучестью. "После довольно жарких споров тов. Сталин предложил издать закон о запрещении самовольных переходов рабочих и служащих с предприятия на предприятие, добавив: "А тех, кто будет нарушать этот закон, надо сажать в тюрьму".

В той же беседе Сталин предложил ввести 8-часовой рабочий день и аргументировал это следующим образом: "Наши профсоюзы развратили рабочих. Это не школа коммунизма, а школа рвачей. Профсоюзы натравливают рабочих против руководителей и потакают рваческим, иждивенческим тенденциям. Почему рабочие в капиталистических странах могут работать на капиталистов по 10-12 часов (рабочего дня такой продолжительности давно не существовало в развитых капиталистических странах. - В. Р.), а наши рабочие на своё родное государство должны работать 7 часов?.. Мы сделали большую ошибку, когда ввели 7-часовой рабочий день... Сейчас такое время, когда надо призвать рабочих на жертвы и ввести 8-часовой рабочий день без повышения оплаты"[8]. Предложения Сталина были официально выдвинуты 26 июня 1940 года в обращении ВЦСПС к рабочим и служащим. На следующий день был обнародован Указ Президиума Верховного Совета СССР от 26 июня "О переходе на 8-часовой рабочий день, на 7-дневную рабочую неделю и о запрещении самовольного ухода рабочих и служащих с предприятий и учреждений".
Согласно этому Указу, принятому, как говорилось в его преамбуле, по "представлению ВЦСПС", во-первых, существенно увеличивалась продолжительность рабочего дня - с семи до восьми часов на предприятиях с семичасовым рабочим днём и с шести до восьми часов - для служащих учреждений. Вводилась 7-дневная рабочая неделя. В среднем рабочее время было увеличено на 33 часа в месяц[9]. Кроме того, в связи с переходом на 8-часовой рабочий день постановлением СНК были повышены нормы выработки и в то же время снижены расценки[10].
Во-вторых, Указ запрещал самовольный уход с предприятий и учреждений, а также самовольный переход с одного предприятия или учреждения на другое. Рабочие и служащие, самовольно ушедшие с предприятий и учреждений, должны были предаваться суду и по приговору суда подвергаться тюремному заключению сроком от двух до четырёх месяцев.
В-третьих, за прогул без уважительной причины (а к нему приравнивалось, например, опоздание на работу на 20 минут, а также опоздание после обеда, посещение в рабочее время заводской поликлиники или больницы) рабочие и служащие карались не увольнением, как это было раньше, а исполнительно-трудовыми работами по месту работы на срок до 6 месяцев с удержанием до 25% заработной платы.
В-четвёртых, директора предприятий и руководители учреждений подлежали привлечению к судебной ответственности за уклонение от предания суду лиц, виновных в самовольном уходе с предприятий и в прогулах, а также за приём на работу "укрывающихся от закона лиц, самовольно ушедших с предприятий и учреждений". И этот Указ "единодушно одобрялся" на повсеместно проходивших собраниях рабочих и служащих. Как сообщал в "Правде" известный фельетонист Рыклин, на некоторых собраниях обнаруживалось, что "в семье не без урода. В общем согласном хоре воодушевления (sic! - В. Р.) кое-где прорывается чуждый нам голос. Так, например, на одном предприятии выступала работница Михальчёнок. Она, видите ли, не согласна с новым порядком работы. Её заявление было встречено громким смехом"[11].


Товарищ Сталин был большим учёным.

О свирепости мер, применяемых к нарушителям Указа, свидетельствовали материалы, публикуемые в печати. Так, прокурор Московского района Ленинграда сообщал, что работница-станочница Ремизова осмелилась потребовать у администрации завода расчёт на основании того, что она "не согласна с условиями труда". За это Ремизова была приговорена к четырем месяцам тюрьмы и немедленно после судебного заседания была взята под стражу[12].
Уже в течение первого месяца после появления Указа от 26 июня на его основе было возбуждено 103 542 уголовных дела[13]. А за вторую половину 1940 г. за самовольный уход с предприятий и учреждений, прогулы и опоздания было осуждено более 2 млн 90 тыс. человек, из которых свыше 1,7 миллиона отбывали 6-месячный исправительно-трудовой срок по месту работы[14].
О значении, которое придавалось этому Указу, свидетельствовал тот факт, что 24-31 июля 1940 года состоялся пленум ЦК, который рассмотрел вопрос о контроле за проведением в жизнь данного Указа - случай, беспрецедентный в истории партии. 23 июля на заседании Политбюро Сталин вновь резко критиковал Шверника за "реформистскую" политику профсоюзов. "Разве не развращают профсоюзы рабочих, когда профсоюзные работники приходят и тушат в цеху свет в то время, когда рабочие хотят работать сверхурочно?!" - заявил он. На том же заседании Сталин поддержал предложение об удлинении рабочего дня для подростков в возрасте от 16 до 18 лет до 8 часов вместо 6 часов[15].
На пленуме с докладом о контроле за проведением в жизнь Указа Президиума Верховного Совета выступил Маленков. Он констатировал, что Указ проводится в жизнь неудовлетворительно. На ряде заводов прогулы не только не снизились, но даже увеличились. На предприятиях Донбасса в среднем за сутки увольняется 357 человек. В результате за истекший месяц действия Указа удалось добиться лишь незначительного увеличения выпуска промышленной продукции[16].
В докладе и прениях приводились факты, свидетельствующие о фактическом саботаже работниками Указа и использовании при этом различных уверток. В Законе, принятом в 1933 году, за мелкие кражи на производстве предусматривался не суд, а административное взыскание или увольнение с производства. Пользуясь этим, рабочие специально практикуют мелкие хищения, чтобы быть уволенными с предприятия. Так, рабочий Митрофанов, украв 5 метров товара, заявил: "Я украл потому, что просил уволить, а меня не увольняют. Если вы меня не уволите, я украду ещё 20 метров"[17]. На текстильных фабриках участились случаи, когда работницы, уходя с фабрики, демонстративно показывают в проходной полметра взятой мануфактуры для того, чтобы это было замечено и их уволили за мелкую кражу[18]. На пленуме приводились примеры того, как рабочие переставали выполнять нормы, чтобы их уволили с завода.

В выступлении по этому вопросу Сталин говорил: "Наши директора - трепачи, болтают, и их хулиганы не уважают... Сейчас рабочий идёт на мелкое воровство, чтобы уйти с работы. Этого нигде в мире нет. Это возможно только у нас, потому что у нас нет безработицы. У нас нет страха потерять работу. Лодыри, летуны расшатывают дисциплину... Притока рабочей силы на предприятия из деревни сейчас нет... Надо добиться, чтобы дармоеды, сидящие в колхозах, ушли бы оттуда. Людей, живущих в деревне и мало работающих, много. Их надо оттуда выгнать. Они пойдут работать в промышленность"[19].
По предложению Маленкова на июльском пленуме было принято решение издать новый указ, согласно которому рабочие и служащие, виновные в совершении мелких краж на предприятиях, не увольнялись бы, а карались по приговору суда тюремным заключением сроком на один год[20].
На пленуме критиковалась также "антигосударственная практика" руководителей предприятий, под которой понимались случаи, когда директора предприятий, начальники цехов и мастера "прибегали к укрывательству от суда летунов и прогульщиков", выдавая им увольнительные записки на 1-2 дня для отпуска по домашним обстоятельствам, для поездки на родину, для встречи и проводов родственников, заготовки дров и т. д.[21] Приводились случаи, когда нарушителям трудовой дисциплины выдавались характеристики, свидетельствующие о том, что они являются передовиками производства.
Так, рабочий Мосляков получил хорошую характеристику, в которой было указано, что он "за весь период работы на станке перевыполнял нормы в 3 раза и в настоящее время является лучшим новатором в цехе". Эта характеристика была названа "преступным покрывательством летунов и прогульщиков", а Мехлис охарактеризовал её даже как протест против закона[22].
Передача дел о прогулах и других нарушениях трудовой дисциплины в суды приводила к огромным потерям времени. Советская печать оказалась вынужденной публиковать сообщения, например, о том, что отданный под суд рабочий только на вызовы к следователю потерял четыре смены[23]. Кроме того, Указ ставил своей задачей оказывать "воспитательное воздействие на рабочих". В соответствии с этим слушание дел по нему первоначально проводилось с соблюдением норм судопроизводства, при участии адвокатов, а судебные заседания нередко устраивались в цехах - в качестве "показательных процессов". Поэтому не случайно, что даже в самый разгар репрессивной кампании число дел, переданных в суд согласно Указу от 26 июня, стало существенно сокращаться. Так, в сентябре в Московской области к ответственности за прогулы было привлечено лиц на 53,4% меньше, чем в августе, в Смоленской области - на 41,2% меньше[24]. Многие приговоры были отменены после разъяснения Верховного Суда СССР: "Рассмотрение дел о преступлениях, предусмотренных Указом Президиума Верховного Совета СССР от 26 июня 1940 года, без надлежащей проверки обстоятельств дела может привести... к осуждению невиновного"[25].

Для более быстрого и эффективного наказания "летунов" в докладе Маленкова предлагалось ввести намного более упрощенную практику разбора их дел: прежде всего отказаться от процедуры предварительного следствия в отношении прогульщиков и "летунов", а прокурорам прекратить приём объяснений о причинах прогула. Особое раздражение участников пленума вызывало равноправное участие сторон при рассмотрении дел о нарушителях трудовой дисциплины. "Часто состязание было в пользу прогульщика, - говорил Маленков, - адвокат забивал прокурора. Защитники часто играют ведущую роль"[26]. Нарком юстиции Рычков каялся, что дал указание рассматривать дела о нарушителях трудовой дисциплины обязательно с участием прокурора и адвоката. "Этой директивой дали на заводах трибуну адвокатам для произнесения политически вредных речей"[27]. Вторя ему, Кузнецов утверждал, что в большинстве своём среди адвокатов - "люди, которые раньше работали в органах суда и прокуратуры и по политическим мотивам были изгнаны оттуда. Они очень крепко злы против нас и стараются каждый судебный процесс сорвать"[28].
Особую "самокритику" на пленуме вызвало стремление, отраженное в Указе от 26 июня, - превратить "в воспитательных целях" суды над прогульщиками в показательные процессы, проводимые в цехах предприятий. "То, что эти дела рассматривали среди рабочих, это дискредитировало Указ", - прямо заявил Рычков[29]. "Эти показательные процессы превратились в плохо организованные митинги, и они фактически дискредитировали этот Указ". А Маленков привёл пример того, как на Ярославском прядильно-ткацком комбинате был организован в присутствии 900 рабочих показательный процесс над работницей Климовой за её самовольный уход с предприятия. Во время суда Климова очень болезненно реагировала на задаваемые ей вопросы, всё время плакала. Это вызвало сочувствие к ней со стороны присутствовавших рабочих. Когда суд приговорил Климову к трёхмесячному заключению и её взяли под стражу, вслед за ней из зала суда двинулась толпа рабочих и работниц численностью в 300-400 человек, которая с возгласами возмущения решением суда проводила её до дверей тюрьмы[30].

Во исполнение решений пленума[*] 10 августа был принят новый Указ Верховного Совета СССР, который ужесточил ответственность за мелкие кражи на производстве, заменив увольнение годом тюремного заключения. Данный Указ был принят одновременно с Указом, упростившим процедуру судебных рассмотрений дел о нарушении трудовой дисциплины. Отныне дела о прогулах и самовольном уходе с предприятий и учреждений должны были рассматриваться без участия адвокатов и народных заседателей.
Пятого августа была опубликована передовая "Правды" "Покровительство прогульщикам - преступление против государства", в которой осуждались "гнилые либералы" - руководители предприятий и работники судов, не проявляющие должной жестокости к рабочим, допускающим прогулы и опоздания на работу.
Указ об уголовной ответственности за мелкие хищения был опубликован в "Правде" 17 августа, а уже 22 августа в той же газете был опубликован обширный список рабочих, осуждённых на год тюремного заключения за кражу, например, двух метров сатина или двух дверных замков.
16 августа был принят новый Указ Президиума Верховного Совета, распространявший карательные меры и на работников сельского хозяйства - "О запрещении самовольного ухода с работы трактористов и комбайнеров, работающих в машинно-тракторных станциях". А спустя ещё три месяца Указом Президиума Верховного Совета "О порядке обязательного перевода инженеров, техников, мастеров, служащих и квалифицированных рабочих с одних предприятий и учреждений в другие" была установлена уголовная ответственность не только за попытку покинуть предприятие, но и за отказ на требование перейти на другое предприятие.
Ужесточающие трудовое законодательство указы появлялись вплоть до конца 1940 года, распространяясь даже на несовершеннолетних. 26 сентября на заседании Политбюро обсуждался вопрос о трудовых резервах. В ходе этого обсуждения Сталин заявил: "Есть у нас закон, запрещающий самовольный уход с предприятий, но на этом законе долго не удержимся... Основа проекта о трудовых резервах состоит в том, что парня учат, одевают, обувают, его мобилизуют и потом он обязан 4 года работать там, где нам нужно"[31].
Второго октября был принят Указ "О государственных трудовых резервах СССР", вводивший мобилизацию молодёжи в ремесленные училища и школы фабрично-заводского обучения. Совнаркому предоставлялось право ежегодно призывать от 800 тыс. до 1 млн. подростков мужского пола для обязательного профессионального обучения. Поскольку учащиеся 8-10 классов от призыва освобождались[**], он коснулся почти исключительно детей из бедных семей.

28 декабря ещё одним Указом была введена уголовная ответственность учащихся ремесленных, железнодорожных училищ и школ ФЗО за нарушение дисциплины и за самовольный уход из училища (школы) - вплоть до заключения в колонию сроком до года.
Уголовные меры предусматривались и по отношению к руководящему и инженерно-техническому составу предприятий. Для пресечения их усилий использовать товарно-денежные отношения и бартерные сделки на производстве 10 февраля 1940 года был принят Указ "О запрещении продажи, обмена и отпуска на сторону оборудования и материалов и об ответственности по суду за эти незаконные действия". Указом от 10 июля того же года была введена уголовная ответственность (от 5 до 8 лет тюрьмы) "за выпуск недоброкачественной или некомплектной продукции и за несоблюдение обязательных стандартов промышленными предприятиями". При этом для директоров, главных инженеров и начальников отделов технического контроля выпуск брака приравнивался к вредительству.
Однако даже самые жестокие карательные меры не могли пресечь текучесть кадров и другие явления, лихорадящие советскую промышленность. В октябре 1940 года "Правда" сообщала, что на Сталинградском тракторном заводе в июле было принято 450, а уволено 246 рабочих, в августе - соответственно 372 и 339, в сентябре - 428 и 405[32].
Решения об опозданиях, прогулах и т. п. утеряли на многих предприятиях всякую силу, поскольку в условиях кризиса снабжения люди простаивали в очередях по многу часов рабочего времени, чтобы приобрести самые необходимые товары, начиная с хлеба.
Комментируя новшества в советском трудовом и уголовном законодательстве, "Бюллетень оппозиции" в статье "Политика кнута" писал: "Если бы все изданные за последнее время в Советской России указы действительно точно выполнялись, то добрая половина граждан СССР сидела бы в тюрьме: за прогул - исправительно-трудовые работы; за самовольный уход с завода - тюрьма; за выпуск брака - тюрьма; за самую что ни на есть мелкую кражу на производстве - тюрьма"[33].





ПРИМЕЧАНИЯ



[*] Пленум решил резолюцию в печати не публиковать, а разослать партийным, комсомольским и профсоюзным организациям (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 666. Л. 22).<<

[**] Указом СНК от 2.X.40 г. была введена плата за обучение в 8-10 классах в размере 150-200 руб. в год, а для студентов вузов - 300-500 руб. в год. В преамбуле Указа было записано: "Учитывая возросший уровень материального благосостояния... СНК признал необходимым возложить часть расходов на обучение... на самих учащихся".

Поскольку уже в 1938 году 42,3% студентов вузов составляли выходцы из семей интеллигенции, этот Указ замедлил рост образовательного уровня рабочего класса и положил начало процессу самовоспроизводства интеллигенции.<<

[1] Директивы КПСС и Советского правительства по хозяйственным вопросам. М., 1957. С. 544.<<

[2] КПСС в резолюциях. Т. 7. С. 41-43.<<

[3] Правда. 1938. 19 декабря.<<

[4] Правда. 1938. 15 декабря.<<

[5] Правда. 1940. 26 июня.<<

[6] Правда. 1940. 29 июня.<<

[7] Бюллетень оппозиции. № 85. С. 13.<<

[8] Источник. 1997. № 5. С. 112.<<

[9] Коммунист. 1989. № 9. С. 88.<<

[10] Большевик. 1940. № 11-12. С. 5.<<

[11] Правда. 1940. 29 июня.<<

[12] Бюллетень оппозиции. № 85. С. 14.<<

[13] Коммунист. 1989. № 9. С. 89.<<

[14] Кнышевский П. Н. Государственный комитет обороны: методы мобилизации трудовых ресурсов. Вопросы истории. 1994. № 2. С. 54.<<

[15] Источник. 1997. №5. С. 112.<<

[16] РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 672. Л. 50, 64.<<

[17] Там же. Л. 59.<<

[18] Там же. Л. 95.<<

[19] Источник. 1997. № 5. С. 113.<<

[20] РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 674. Л. 63.<<

[21] Там же. Д. 672. Л. 68, 69.<<

[22] Там же. Л. 73, 75.<<

[23] Правда. 1940.-20 июля.<<

[24] Правда. 1940. 22 октября.<<

[25] Коммунист. 1989. № 9. С. 93.<<

[26] РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 672. Л. 86, 87.<<

[27] Там же. Д. 674. Л. 60.<<

[28] Там же. Л. 51.<<

[29] Там же. Л. 62.<<

[30] Там же. Д. 672. Л. 60.<<

[31] Источник. 1997. № 5. С. 113.<<

[32] Правда. 1940. 18 октября.<<

[33] Бюллетень оппозиции. 1940. № 85. С. 13.<<

25th-Apr-2019 05:10 am - Так жутко голодал и умирал народ в "замечательно-благополучные" годы перед 2-ой Мировой войной.
Оригинал взят у veniamin1
в
Так жутко голодал и умирал народ в "замечательно-благополучные" годы перед 2-ой Мировой войной.

Так жутко голодал и умирал народ
в "замечательно-благополучные" годы перед 2-ой Мировой войной.


Нас учили в школе(конец Хрущёва-начало Брежнева), что после отмены карточек в 1935-ом году, жизнь становилась всё лучше и лучше. То есть прямо по Сталину:
"Жить стало лучше, товарищи. Жить стало веселее."(17 ноября 1935 года в выступлении на Первом всесоюзном совещании рабочих и работниц — стахановцев.)
И нам рассказывали, что перед самой войной стало совсем хорошо жить. Ну просто замечательно. Сейчас, насколько я понимаю, в школе обучают всё той же наглой полове. Охуеть и не жить!
Одни симулякры и просто подонки. Никого больше. Документы о ежедневном ужасе подлой жизни абсолютного большинства советских народов, которые вы счас(sic)
прочтёте, относятся именно к последним двум-трём годам перед началом Мировой войны на территории СССР.


Доктор философских наук, профессор Роговин, Вадим Захарович (1937-1998)
"Конец означает начало" 2002г.

Все, опубликованные в этом дневнике, главы:
ГЛАВА III. Борьба с очередями
ГЛАВА V. Недовольство народа
ГЛАВА VI. Карательные меры по ужесточению трудовой дисциплины
-------------------------------------------------------------------

ГЛАВА V. Недовольство народа
Ссылка на оригинал этой главы:
Недовольство народа

Одним из ценных источников, характеризующих кризис снабжения в городах, является собранная в партийно-государственных архивах подборка писем трудящихся в высшие органы власти, в том числе Сталину и другим "вождям". В этих письмах рисуется не только невыносимое положение советских людей, но и их растущее недовольство своим положением. Характерно, что из 18 писем в подборке, опубликованной в журнале "Вопросы истории", всего два анонимных, что свидетельствует о смелости их авторов в описании обостряющихся социальных конфликтов.
Судя по письмам из разных городов, рыночные цены на мясо составляли 20-60 руб. за килограмм, на масло - 75-90 руб. за килограмм, на картофель - 5-8 руб. за килограмм, на яйца - 15-35 руб. за десяток, на пшеничную муку - 80-85 руб. за пуд. "При такой цене на хлеб, - подчёркивалось в письмах, - вся заработная плата уходит на покупку хлеба; ведь, если купить 1 кило картофеля на 1 день, то в месяц выйдет до 150 руб. только на картофель, по одной штуке на человека (при семье из пяти человек. - В. Р.), а на что покупать остальное?.. В чём виноваты наши дети, что они не видят ни булки, ни сладкое, ни жиров, даже грудные дети не имеют манной каши"[1].
Н. С. Неугасов писал в Наркомторг СССР: "Город Алапаевск Свердловской области переживает кризис в хлебном и мучном снабжении, небывалый в истории. Люди, дети мёрзнут в очередях с вечера и до утра в 40-градусные морозы за 2 или 4 килограмма хлеба"[2]. "Если продукты имеются в магазине по твёрдой цене, - писал Т. Макаренко из Севастополя Сталину, - то не достать работающему, так как здесь давка и один ужас делается, драки. Какое озверение человека... В одном из магазинов за то, что рабочий хотел достать колбасы, его задавили самым настоящим образом... Очереди создают с вечера, и на 6 часов утра очередь принимает колоссальные размеры"[3].

Во многих письмах рисуются страшные картины таких эксцессов, которые возникали в очередях.
Член ВКП(б) Игнатьева писала в ЦК ВКП(б): "В Сталинграде в 2 часа ночи занимают очереди за хлебом, в 5-6 часов утра в очереди у магазинов - 500-700-1000 человек... На рынке у нас творится что-то ужасное... Мы не видели за всю зиму в магазинах Сталинграда мяса, капусты, картофеля, моркови, свёклы, лука и других овощей, молока по государственной цене... Стирать нечем и детей мыть нечем. Вошь одолевает, запаршивели все. Если в городе у нас, на поселке что появится в магазине, то там всю ночь дежурят на холоде, на ветру матери с детьми на руках, мужчины, старики по 6-7 тысяч человек... Одним словом, люди точно с ума сошли. Знаете, товарищи, страшно видеть безумные, остервенелые лица, лезущие друг на друга в свалке за чем-нибудь в магазине, и уже нередки у нас случаи избиения и удушения насмерть"[4]. Игнатьева рекомендовала "вождям" "поинтересоваться, чем кормят работяг в столовых, то, что раньше давали свиньям, дают нам"[5].

Домохозяйка Н. Е. Клементьева писала из Нижнего Тагила Сталину: "Все магазины пустые, за исключением в небольшом количестве селёдки, изредка если появится колбаса, то в драку. Иногда до того давка в магазине, что выносят людей в бессознательности. Иосиф Виссарионович, что-то прямо страшное началось. Хлеба, и то, надо идти в 2 часа ночи стоять до 6 утра и получишь 2 кг ржаного хлеба, белого достать очень трудно"[6].
"Вот уже больше месяца в Нижнем Тагиле, - писал секретарю ЦК Андрееву член партии, работник газеты "Тагильский рабочий" С. Мелентьев, - у всех хлебных магазинов массовые очереди (до 500 и больше человек скапливается к моменту открытия магазинов). Завезённый с ночи хлеб распродается в течение 2-3 часов, а люди продолжают стоять в очереди, дожидаясь вечернего завоза. И так некоторые покупатели стоят с 4-5 утра до 6-7 вечера в очереди и только после этого могут купить два килограмма хлеба... В магазинах, кроме кофе, ничего больше не купить, а за всеми остальными видами продуктов массовые очереди. Ежедневно в магазинах ломают двери, бьют стёкла, просто кошмар"[7].
Из того же Нижнего Тагила учитель И. Н. Фролов, член ВКП(б) с 1924 года, писал: "За последнее время, особенно с декабря 1939 г. ... у нас на Урале происходят ежедневные перебои с хлебом, вызывающие большое недовольство среди населения... Бывая ежедневно в очередях, слышишь от населения такие слова: "Неужели не знает наше правительство, как мучается народ, простаивая по многу часов ежедневно в очередях за хлебом?" Фролов обращал внимание и на то, что дефицит продуктов первой необходимости и гигантские очереди "создали огромную непроизводительную армию. Каждая семья, чтобы не остаться голодной, старается заиметь "домашнего завхоза" (т. е. неработающего человека, имеющего возможность простаивать долгие часы в очередях. - В. Р.), которых по одному Тагилу - не одна тысяча, а производство ощущает крайний недостаток в рабочей силе"[8].
Рабочий Алапаевского металлургического завода Свердловской области С. В. Ставров писал в ЦК ВКП(б), что с первой декады декабря 1939 года "мы хлеб покупаем в очереди, в которой приходится стоять почти 12 часов. Очередь занимается с 1-2 часов ночи, а иногда и с вечера... В январе был холод на 50 градусов... Лучше иметь карточную систему, чем так колеть в очереди"[9]. Предложения о возвращении к карточной системе на продукты питания с целью ликвидации гигантских очередей встречаются и в других письмах.



Даже в Москве, как отмечал в письме Молотову С. Абуладзе, "снова очереди до ночи за жирами, пропал картофель, совсем нет рыбы... Что касается ширпотреба, то в бесконечных очередях стоят всё больше неработающие люди... Очереди развивают в людях самые плохие качества: зависть, злобу, грубость и изматывают людям всю душу"[10].
В некоторых городах к страданиям людей, мающихся в очередях, добавились издевательства со стороны милиции. Так, в Казани милиция не только разгоняла очереди или штрафовала на 25 руб. стоявших в них, но и выхватывала из них людей, сажала десятками в грузовик и увозила километров за 30-40, где высаживала[11].
Возмущение людей бесконечными дефицитами и очередями усугублялось, когда они наблюдали открытое и наглое самоснабжение бюрократии, в том числе работников правоохранительных органов. "22 октября стояли в очереди рабочие, служащие, ожидая в раймаге промтовары, - писал С. Д. Богданов из Ферганы наркому пищевой промышленности. - После чего приходит начальник милиции, начальник уголовного розыска, прокурор, судья, набрали самых ценных товаров и ушли. После чего народ заволновался, народ заговорил, что нет правды и нигде нельзя добиться"[12].
Описывая обстановку в своём городе, рабочие артели "Наша техника" писали в ЦК ВКП(б): "То, что в настоящее время делается в гор. Туле - это даже ужасно думать об этом, не то, что говорить об этом". В творящихся безобразиях они винили "жирных свиней" - тульских областных руководителей[13].
Некоторых людей обстановка жалкого, полуголодного существования повергала в безысходное отчаяние, ведущее к суицидным и ещё более страшным мыслям. "Я настолько уже отощала, что не знаю, что будет дальше со мной... - писала Клементьева Сталину. - Толкает уже на плохое. Тяжело смотреть на голодного ребенка... От многих матерей приходится слышать, что ребят хотят губить. Говорят - затоплю печку, закрою трубу, пусть уснут и не встанут. Кормить совершенно нечем. Я тоже уже думаю об этом"[14].
Другие открыто, не страшась, выражали в письмах свой гнев и задавали вождям нелицеприятные вопросы. "Спрашивается, почему гражданин Бастынчук... не может в течение четырёх лет купить хотя бы метр ситца или шерстяного материала?" - писал рабочий автозавода из Горького Г. С. Бастынчук Сталину, указывая на одну из причин такого чудовищного дефицита: "Преступный мир сплёлся с торгующими элементами, и хотя "скрыто", но зато свободно - безучётно, разбазаривают всё, что только попадает в их распоряжение для свободной торговли. И на этой преступной спекуляции - устраивают для себя все блага жизни"[15].

Характеризуя положение населения в своём городе, Зайченко писал Молотову: "Я хочу вам описать то кошмарное положение, которое имелось и имеется у нас в Казани... Почему у нас страшный голод и истощение? Почему такое хулиганство на улицах, среди подростков бандитизм, милиция для них ничто? Почему говорят о достижениях и всеми силами скрывают, что у нас творится? Почему народ озлобляется?.. Выдумаете, что это ложь, что это всё не так. Да и как Вам не думать так, когда сам Динмухамедов Г. А. (председатель Президиума Верховного Совета Татарской АССР в 1938-1951 гг. - В. Р.) расписал всё так красиво и поэтично, только, как ему не стыдно так говорить, уже лучше бы он молчал о "благосостоянии рабочих и интеллигенции", о том, что у нас больше нет нищеты и голода. Какое же чувство вызывают эти строки у трудящихся Казани? - Гнев, краску стыда за ложь и никакого доверия к своим депутатам"[16].
У очень многих людей возникало недоумение и раздражение несоответствием между действительностью и обещаниями, которые давались "вождями" народу на протяжении многих лет. Ученик 9-го класса из Гомельской области Б. И. Морозов писал Микояну: "Придя один раз из очереди за мануфактурой, мама начала обижаться, что нет мануфактуры, рассказывая, как много было её раньше... В конце разговора я сказал матери, что не дождемся мы и конца 2-й пятилетки, как будет у нас мануфактуры сколько хочешь. Но вот прошла 2-я пятилетка, началась третья, а мои предсказания не оправдались - мануфактуры не было и нет. Привезут её иногда - народ давится". Не по годам зрелый подросток приходит к серьёзным политическим выводам: "Мы ещё хотим победить в грядущих боях, когда столкнутся две системы - капиталистическая и социалистическая. Нет, при таких порядках и при таких достатках никогда нам не победить, никогда нам не построить коммунизм!"[17]
Ещё острее ставился вопрос в анонимном письме, направленном в Наркомторг СССР "Мы имеем к советской стране большой счёт, - писал автор. - Как раньше ни угнетали рабочего и крестьянина, но хлеб он имел. Теперь в молодой советской стране, которая богата хлебом, чтобы люди умирали от голода?.. Надо давать хлеб немцам, но раньше нужно накормить свой народ, чтобы он не голодал, чтобы, если на нас нападут, мы могли дать отпор"[18].

Из сводки НКВД. "Что это за жизнь! Если был бы Троцкий, то он руководил бы лучше Сталина (За этим высказыванием следует отметка НКВД - "разрабатывается").
"Рано или поздно, а Сталину всё равно не жить. Против него много людей". "Сталин много людей уморил голодом"[19].
В ряде писем содержались серьёзные предупреждения "вождям", что сохранение существующего положения чревато взрывом народного возмущения. "Нет ничего страшнее голода для человека, - писала В. Игнатьева в ЦК ВКП(б). - Этот смертельный страх потрясает сознание, лишает рассудка, и вот на этой почве такое большое недовольство. И везде, в семье, на работе, говорят об одном: об очередях, о недостатках. Глубоко вздыхают, стонут, а те семьи, где заработок 150-200 руб. при пятерых едоках, буквально голодают - пухнут... Меры надо принимать немедленно и самые решительные, пока ещё народ не взорвался"[20].
В анонимном письме, направленном Молотову из города Орджоникидзеград Орловской области, говорилось, что город вот уже четвёртый месяц находится без топлива и без света, в домах используют первобытное освещение - лучину. "У рабочих настроение повстанческое, - подчёркивал автор письма. - Тов. Молотов, рабочие могут терпеть, но терпение скоро может лопнуть"[21]. Ещё в сентябре 1939 года нарком торговли А. В. Любимов поставил перед Политбюро вопрос о необходимости введения карточной системы. По существу, он призывал узаконить лишь то, что стихийно уже сложилось в стране. Однако Молотов 17 сентября, выступая по радио, заявил, что "страна обеспечена всем необходимым и может обойтись без карточной системы в снабжении"[22].
Ответственность за сложившийся в стране кризис снабжения и острый товарный дефицит была возложена на местные партийные, советские и хозяйственные органы. Именно поэтому Политбюро отказалось узаконить закрытые распределители для местной номенклатуры. Перед войной Политбюро усилило централизацию и контроль за деятельностью местных органов власти. 4 мая 1941 г. Политбюро приняло решение о назначении Сталина председателем СНК СССР. 6 мая это назначение было оформлено указом Президиума Верховного Совета[23]. Таким образом, Сталин возглавил оба центральных органа власти.
Для обеспечения оперативного руководства в составе СНК СССР было создано Бюро, увеличилось число заместителей председателя СНК СССР, с тем чтобы каждый заместитель наблюдал за работой не более 2-3 наркоматов. Были ликвидированы хозяйственные советы при СНК СССР как посредническое звено между ним и наркоматами, создан Наркомат государственного контроля, изменён характер деятельности Комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б). Её единственной обязанностью стала проверка исполнения решений руководства страны партийными, советскими и хозяйственными органами на местах. Было проведено разукрупнение наркоматов и партийно-советских органов, с тем чтобы под их контролем находилось меньшее число предприятий и территорий[24].

Вениамин





ПРИМЕЧАНИЯ



[1] Вопросы истории. 1996. № 1. С. 9, 17, 20, 14.<<

[2] Там же. С. 16.<<

[3] Там же. С. 8.<<

[4] Там же. С. 13-14.<<

[5] Там же. С. 14.<<

[6] Там же. С. 11-12.<<

[7] Там же. С. 12.<<

[8] Там же. С. 8-9.<<

[9] Там же. С. 8.<<

[10] Там же. С. 5.<<

[11] Там же. С. 19.<<

[12] Там же.<<

[13] Там же. С. 16-17.<<

[14] Там же. С. 12.<<

[15] Там же. С. 11.<<

[16] Там же. С. 17, 19.<<

[17] Там же. С. 6.<<

[18] Там же. С. 21.<<

[19] Осокина Е. За фасадом "сталинского благополучия". С. 197.<<

[20] Вопросы истории. 1996. № 1. С. 14.<<

[21] Там же. С. 10.<<

[22] Осокина Е. За фасадом "сталинского благополучия". С. 207.<<

[23] Исторический архив. 1995. № 2. С. 23.<<

[24] Осокина Е. За фасадом "сталинского благополучия".<<

This page was loaded Dec 12th 2019, 2:42 am GMT.