ненужный кто-то за окном [entries|friends|calendar]
Rodion Déev

[ userinfo | livejournal userinfo ]
[ calendar | livejournal calendar ]

О существенности поляризации [17 Oct 2014|09:26pm]
[ mood | tired ]
[ music | Björk – Human Behavior ]

26 июня 2014 года я написал: «Менее же всего я люблю не, как могло бы показаться, неопределённость, а предопределённую неприятность». На самом деле, конечно, это неправда. Тогда, например, эта предопределённая неприятность была совершенно характера «affine line will set us apart» -- она казалась мне катастрофой всей жизни, но быстро свернулась, потому как предопределённость моего последующего движения (а я писал те строки в вагоне аэроэкспресса, те всемирные теченья, те всесильные потоки были там наиболее материальны) хотя и не уничтожила аффинную прямую, но сделала её совершенно неважной. Теперь же я нахожусь незнамо где, возле того самого разрыва, и что будет дальше -- совершенно непонятно.

На самом деле, мне пришлось всю предыдущую ночь напролёт решать и переписывать домашнее задание по терверу; дело в том, что в предыдущем я сделал только 12 номеров из 16, а сделать менее 13 номеров из 16 было бы равносильно тому, чтобы не сделать ни одного, при этом несдача (в таком интересном смысле) двух домашек приводила бы к несдаче всего курса. Тем не менее, часам в семи утра я успел сделать только первые девять номеров, и всё остальное судорожно дописывал, точнее, допереписывал уже на факультете. Когда я сдал эту несчастную домашку, я почувствовал необычайную лёгкость и свет, исходящий изо всех углов неба. На улице, тем не менее, находиться было нельзя: слишком уж холодно было; с утра вот шёл снег, в падении таявший и переходивший в какую-то морось, а к середине дня весь её потенциал, казалось, застекленел и превратился в холод, разлитый по воздуху. Площадка перед зданием факультета математики начала белеть и приобретать свои оттенки белого пастбища, на которое то и дело приходят тёмно-серые тучные вязанные шерститстые носороги, дымят там что-то, встают друг против друга, словно два единорога, как-то соударяются и уходят -- до этого они выглядели как серое на сером или серое на пёстром, что не так приятно, как серое на белом. Чуть позже, когда я ещё поел, стало одновременно темнее и теплее, и снег, осаждавшийся вместе с моросью, стал как-то очень приветливо зазывать, как он это обычно делает в отсутствие московского пронизывающего ветра, добавляя в распростёртую плоть Москвы немножечко Питера.

Тем не менее, в какой-то момент я однозначно почувствовал, что всё стало гораздо хуже -- вероятно, когда мы зашли куда-то погреться, и я вышел оттуда с полновесным осознанием того, что ботинки мои совершенно промокли, и холод улицы ударил со всех сторон по их согревшейся влаге. Мысль о том, что ботинок, которые не промокают, у меня нет и что их надо будет дополнительно покупать, вкупе с бессонностью последней ночи, неопределённостью ситуации с тервером, близостью контрольной по топологии, от которой тоже неизвестно чего ожидать, сломанным правым наушником, ещё каким-то числом предметов, которые хотелось бы сдать, чтобы попробовать приехать-таки между 1-м и 4-м в Саратов, необходимостью покупать билеты, необходимостью ехать от непривычной станции электрички и ещё миллионом разных, совершенно дурацких по отдельности мелочей, которые клином сошлись на мне в тот момент, привели меня опять к осознанию того, что всё очень плохо. Я сел в электричке, уткнувшись лицом в рюкзак, и мгновенно заснул, и мне снилось опять, что я всё теряю, и эти потери дополнительно скапливались как свидетельства того, что всё вокруг невыразимо отвратительно. Я выглядел, вероятно, настолько ужасно, что находившаяся в том числе рядом Саша М. даже как-то активно меня пожалела; мне сначала было очень стыдно, а потом я понял, что не очень-то всё и плохо, просто оказалась утеряна как-то одномоментно путеводная звезда, и я так и болтаюсь, и ни туда и ни сюда. Можно надеяться, что это подвешенное состояние кончится, когда кончится тервер и начнётся французский в НМУ, но мне почему-то думается, что оно продлится ещё до конца четвёртого курса. А никуда-то я поступить в магистратуру не смогу, и будет всё то же самое, и вся жизнь будет цепочкой «и ни туда и ни сюда». Хорошо, когда эти промежуточные состояния поляризованы, и можно идти понятно куда, как было до того, как я свернул в Хохловский переулок; но что делать, если никакой естественной поляризации нет?

2 comments|post comment

Жёлто-серого, полуседого (скучный пост) [09 Oct 2014|12:06pm]
[ mood | apathetic ]
[ music | Nota Nefa -- Lavender ]

Позавчера или два дня назад, когда увидел у Андрея Д. на планшете фотографии, где я несколько раз попал в кадр, вспомнил ходасевичское: «Разве мама любила такого? etc.». Ухватившись за одну строчку, нечаянно вытянул и все остальные, как вытягивают кошку за заднюю лапу из какой-нибудь дыры, куда она пытается утечь: вообще говоря, совершенно ни на чём не могу сосредоточиться, если хоть на какое-то время оно имело для меня первостепенную важность, пусть даже на очень короткое, а потом это первенство потеряло; решил вчера, не имея чего делать в электричке, возобновить прерванное давно чтение «В поисках утраченного времени», и, не нашед места, на котором остановился, принялся перечитывать ещё раз то, что уже было читано; продолжалось это до первой незнакомой фамилии, на которую я в прошлый раз не обратил внимания, и через пять минут не заметил уже, как читаю критические статьи Ходасевича 1933 года. Давно я его не читал, я как-то уже совершенно и позабыл, как я его любил когда-то в школьном возрасте, когда откопал в шкафу репринтное издание «Тяжёлой лиры» (эх, а ведь жили же когда-то люди, и не макулатуру печатали! куда, куда всё пропало?), привлекшее моё внимание, разумеется, в первую очередь дореформенной орфографией. Тогда, правда, я читал только его стихи, и с трудом их понимал, а критических его статей не читал вовсе. Теперь, когда по прошествии лет пяти я не читал из него ни строчки, я почувствовал невероятную близость мне его суждений, отношений к людям, всего -- а в особенности неразличения им несущественного, как он пренебрежительно не различал советских издателей, переиздававших Державина под руководством Горького в «Библиотеке поэта». Но лучше (тривиальнее) всего, конечно, по поводу Горгулова написано, собственно, это то, что я пытаюсь донести иным своим знакомым уже больше двух лет:

Форма и содержание этих бредов, по существу, безразличны. Существенно в них только то, что, подобно бредам, известным психиатрии, они суть симптомы, свидетельствующие о наличии некой болезни. Но тут приходится всячески подчеркнуть, что на сей раз дело идет отнюдь не о психических недомоганиях. О, если бы дело шло просто о сумасшедших! К несчастью, эти творцы сумасшедшей литературы суть люди психически здоровые. Как и в Горгулове, в них поражена не психическая, а, если так можно выразиться, идейная организация. Разница колоссальная: нормальные психически, они болеют, так сказать, расстройством идейной системы. И хуже всего, и прискорбней всего, что это отнюдь не их индивидуальное несчастье. Точнее -- что не только они в этом несчастье виноваты.

Эх, почему я этого всего ещё в детстве не мог понять, всё же настолько очевидно.

А на самом деле всё опять стало очень скучно.

8 comments|post comment

Всякие разные варенья [07 Oct 2014|10:57pm]
[ mood | tired ]
[ music | Лёня Фёдоров -- Я не пример ]

Сегодня утром было опять стыдно: опоздал на рассказ дорогого юзера [info]azrt про адели. На самом деле, мне хотелось бы извиниться и как-то отчасти снять с себя вину, потому как это не я виноват, а то, что утром не успевал постричься, потому как я попросил тётушку парикмахера приехать в несвойственное ей время рано утром, и она закономерно не очень успела (я её ещё разбудил звонком в час ночи, поскольку забыл позвонить ей в то время, когда люди не спят). Кажется, никто не заметил, что я постригся, кроме меня самого (а мне очень нравится, потому что раньше я выглядел ужасно, а сейчас сравнительно хорошо; правда, отвратительной птичье-рептильной угловатости моего профиля вкупе с мерзкой улыбочкой это не отменяет). Пока ожидал того, как буду пострижен, ходил туда-сюда по улице и прописал тривиальность: в алгебре всех функций на узлах есть подпространство, являющееся коалгеброй Ли над функциями на базовом многообразии (именно, туда вкладываются просто интегрированием вдоль узлов 1-формы на последнем).

На Оревкова со мной идти никто не захотел, и правильно сделали. То есть мне-то понравилось (даже невзирая на то, что я там на самом интересном месте не просто перестал слушать, а уснул так, что по окончании рассказа вокруг меня, кажется, даже встали в круг, побаиваясь разбудить (и, наверное, совершали какие-нибудь смешные непотребства, вроде того, как на спящих котах выстраивают карточные домики -- не могу знать)), но это моя некоторая перверсия -- ну нельзя же любить анализ, в самом деле. Хотя [info]tiphareth говорит, что в эстетическом плане именно комплексный анализ не отличается от коммутативной алгебры, но я этим ещё не проникся.

Обратный путь от Стекловки до матфака проделал я с тем же [info]tiphareth-ом, который мне сказал, что странные вкусные красные плоды, растущие осенью на деревьях по всей Москве и которые я ем второй или третий год, являются на самом деле одним из сортов боярышника. Я попытался достать до самых жирных плодов оного на дереве, растущем за забором института горного дела (который Галкин (Палкин) называет «Institute of Mountain Business») и на этот самый забор залез, но то ли он был скользкий, то ли просто неудобный (то ли я был в неудобных ботинках), и я с него чуть не сверзся вместе со своим рюкзаком, который повис на нём даже не на одной из лямок, а на какой-то резинке (что уберегло многострадальный мой ноут от кирдыка). Зато потом мне удалось палкой низвергнуть что-то сходного размера и красненькое на углу улицы Вавилова и проспекта 60-летия Октября, но оно оказалось диковатым яблоком. После этого ещё дошёл до «Ашана», где мне показали на азербайджанское варенье из розовых лепестков, которое заняло место какого-то из европейских варений, от санкций умученного. Больше трёх чайных ложек, правда, его съесть мне не удалось: от нажористого розового запаха мне стало несколько дурно.

НМУ!! Вчера после Розенблюма (надо, кстати, будет в следующий раз предложить ему варенья из розовых лепестков-то) оставил сдуру в НМУ свой зонтик, вспомнил про него только в Кунцеве, и решил, что заберу его завтра утром (обратно ехать было лень, да и я бы постельное бельё не успел бы поменять). Наутро же (в 10-20 примерно) его там не оказалось. Сказали, что уборщица могла его отнести в учебную часть; вечером в учебной части его не нашлось, зато вот уборщица сказала, что видела вечером зонтик, но оставила его на месте. Математику они, видите ли, учат, Бейлинсон с Макферсоном у них в учредителях, видите ли, а резиденты местные что-то тащат всё, что плохо лежит, как тот господин у Довлатова, который украл ведро цемента, по дороге затвердевшего и после этого вместе с ведром выкинутого. Даже когда я зонтик на сутки в кафе оставил, его никто и пальцем не тронул. Какие невероятные мерзость и гадство! главное, зонтик-то рублей 500 стоил, не больше, кому его вообще стащить могло прийти в голову?! А мне три дня не есть.

Одна только радость: варенье, сваренное из саратовских яблок, получилось не просто прозрачное, а даже вкусное. Только что вот с [info]rsa доели первых пол-литра. Остатки надо будет завтра на матфак снести, вероятно.

1 comment|post comment

something wicked this way comes [03 Oct 2014|10:01pm]
[ mood | tired ]
[ music | Лёня Фёдоров -- Мотыльки ]

Вчера вот всё замечательно было: ехал из НМУ на матфак на рассказ Каледина по красной линии, от «Кропоткинской» до Лужников, и оттуда шёл пешком, частично вдоль железной дороги. На «Кропоткинской» ужасные рамки на входе: во всех местах их прохождение можно миновать как-то непринуждённо, а тут они стоят сравнительно плотно друг к другу, и нужно описывать неприятную ломаную, чтобы не проходить сквозь них, если не идти сперва навстречу людям, выходящим из метро, а потом перестраиваться в правый ряд уже за рамками, что тоже нехорошо. Но проходить через рамки ещё хуже, в этом какое-то унижение, какое-то соглашательство; это как между двух огней пройти, таково было пройти Митрофану Воронежскому между статуй Венеры и Бахуса. Причём ведь никакой «безопасности» это моё унижение совершенно не поможет, оно нужно только для потехи кремлёвских чекистов, которые не знают даже уже, чем заняться. Впрочем, то, что я думаю об этом -- это какая-то странная глупость; на самом деле, это только от того, что я перечитал в последнее время разных историй про непримиримую часть русской эмиграции, про белых генералов вроде Кутепова и Миллера, которых коммунисты похищали и ставили потом над ними опыты; теперь ощущаю себя той самой пресловутой «пятой колонной», которая дожидается только того, как иноземные войска войдут в Москву и снесут к чертям все эти рамки в метро, чтобы я мог свободно крикнуть вслед за Василием Глазковым: «Слава Богу, Москва горит!». О какой я только ерунде думаю, Боже мой. Вот я тогда тоже думал об этом, когда подъезжал к «Лужникам» (понял, кстати, пока это писал, что, в своём антисоветском угаре я совершенно забыл, какая из «Фрунзенской» и «Спортивной» как называется, и называю их «Лужники» и «Хамовники»; впрочем, восстановить их текущие названия можно, вспомнив, что Лужнецкий стадион существует, а Хамовнический нет, но проделывать это вычисление каждый раз слишком утомительно), и непроизвольно как-то отлепил наклейку на карте метро, на которой значилось новое название «Улицы Подбельского». Антисоветская борьба достойного уровня, угу (особенно иронично то обстоятельство, что Подбельский ничем не лучше Рокоссовского).

Когда я выбежал из метро, уронив наклейку с этим новым, столь неприятным мне именем, куда-то во чрев эскалатора, было минут сорок до Каледина, и я решил, что опаздываю и попробовал идти быстро, но не смог отказать себе в том, чтобы залезть по узенькой бетонной лесенке, поверхность склона под которой выстлана каким-то невероятным мусором, на насыпь МК МЖД. В том месте, где Новоандреевский мост уже кончился, и МК МЖД идёт по этой насыпи, железнодорожная линия очень похожа на какую-нибудь линию надземных внутригородских электричек в каком-нибудь Нью-Йорке, во всяком случае, в том представлении, которое у меня сложилось на основании того, чего мне хочется, точнее, хотелось в тот момент, как мне это показалось. Я очень обрадовался, когда увидел поверх железнодорожных путей здание академии; потом я неожиданно встретил Наташу О., которая ехала куда-то на велосипеде вместе с одним своим мехматским другом и которую давно до того не видел; она была, кажется, не очень в настроении со мной разговаривать, и поэтому я с нею почти и не поговорил. У Каледина всё было просто и замечательно, как будто не лекцию слушали, а чай пили, с лимоном и корицей. Правда, со второй половины лекции я был вынужден сорваться и пулей бежал с матфака (потому что внизу закончился семинар про объёмы ленточных графов, на котором рассказывалась теорема Мирзахани, некий факт из густопсовой геометрии категории Б, и насельники этого семинара мигрировали вверх; кроме того, мне нужно решать было листочек по коммутативной алгебре, а в этом рассказе всё было некоммутативно), но впечатления от лекции это не смазало, а скорее даже наоборот.

И именно в этот момент, точнее, в тот самый промежуток времени, когда всё было так хорошо, это самое всё опять начало портиться, как будто у апельсина начал немножко подгнивать бочок, как будто первая нитка отъединилась края от распускаемого свитера. Мало того, что перед всем этим, перед тем ещё, как я был в НМУ, я совершенно беспардонно напросился в гости; так я ещё и во время рассказа сел на первую парту и стал как-то отвратительно выпендриваться, притом тем, чего я совершенно не знаю; я, разумеется, не хотел ничего подобного, я хотел только, чтобы все мои знания свелись воедино, как стыкуются космические корабли, но это мне не очень-то удалось, а со стороны это выглядело убого. После этого, во время решения листка по коммутативке, я стал прилюдно как-то психовать, кликушествовать и иными способами вести себя неприлично (что помогло в решении разве что одной-единственной задачи, и без того простой). Сегодня вот тоже я постоянно ужасно вёл себя, всё время вставлял какие-то свои никому не нужные комментарии, например, подбился к людям, которые объясняли друг другу решения задач по коммутативной алгебре и стал пытаться рассказывать решения свои, кривые и косные, несмотря на то, что мне дважды или трижды недвусмысленно намекали, что решения мои здесь всем абсолютно до лампочки. Ох, Господи, как же научиться усмирять себя и ни от кого не зависеть. Впрочем, вечером, когда я, наконец, оставил всех, стало сравнительно терпимо, только была одна проблема: едучи в электричке, я решил зачем-то перебежать в первую дверь первого вагона на платформе Сетуни, и не смог вполне уместиться в электричке, пропутешествовав, защемлён дверями и частично вовне вагона, до Трёхгорки, на которой поезд изверг из себя громадные толпы народу и пустил меня вовнутрь. Никогда не понимал, почему там всегда так много народу выходит; когда я спросил это у [info]azrt, он ответил с некоторым восхищением, с которым он обычно прописывает замечательные тривиальности (вроде той, что объект категории множеств может быть канонически получен как множество как \hom в него из одноточечного множества): «Там три горы». Хорошее объяснение, конечно.

9 comments|post comment

Сеттачка [25 Sep 2014|01:15pm]
[ mood | happy ]
[ music | Coldplay -- Viva la Vida ]

В детстве я читал запоем и какую-то ерунду, вроде детских энциклопедий и колмогоровского математического энциклопедического словаря, а художественную литературу никогда не читал, за исключением школьного возраста, когда я едва коснулся всякой русской классики и очень много поел стихов Державина, которые до сих пор влияют на формулы, в которые я облекаю свои измышлизмы. Помню, как бабушка переезжала поближе к квартире моих родителей и моей, чтобы иметь возможность удобнее ездить сидеть с моим братом, когда он родился, около 2006 или 2007 года, и при переезде были перебраны все книги, среди которых нашёлся синенький томик Державина, с колонной на обложке, изданный в брежневские времена в Бресте, и привезённый оттуда моим батюшкой, который возвращался с военной службы, которую он, по счастью, проходил в Германии (по счастью -- потому что тогда был Афганистан; батюшка рассказывал, как их ещё в военной части в России построили по росту и рассчитали на первый-второй на первую и вторую роту соответственно; первая в итоге поехала в Германию, а вторая -- в Афганистан). Вот, когда этот томик выплыл на поверхность, батюшка принёс его домой, открыл на определённой странице, дал мне в руки и сказал читать вслух. То было стихотворение «Водопад», из которого я наперёд знал только строчки

«Се ты, отважнейший из смертных!
Парящий замыслами ум!
Не шёл ты средь путей известных,
Но проложил их сам -- и шум
Оставил по себе в потомки!
Се ты, о чудный вождь, Потёмкин!»
,

которые я вычитал в одной из детских энциклопедий в статье про Потёмкина. Я долго ждал, когда же они начнутся (а они там странице на пятой, если не ошибаюсь), и в итоге читал так занудно, что батюшка велел мне чтение прекратить. Я, впрочем, настоял и продолжил читать, но уже чуть получше -- впрочем, читать стихи я всё одно никогда не умел, что составляет причину вечного моего позора, ибо ладно бы я только не умел -- я ещё и люблю это делать! Потом я зачитал Державина до развала обложки, люди, которые могут найти мои комментарии в контактике от 2007 или 2008 года, заметят, что я говорю совершенно чугунными выражениями в державинском духе. Потом я научился писать получше, конечно, но всё равно сравнительно дурно. А разные державинские стихи, вроде «Всегда прехвально, предпочтенно, во всей Вселенной обоженно и вожделенное от всех, etc.» или «О Ты, пространством бесконечный, живый в движеньи вещества, ...» я периодически до сих пор повторяю про себя (это мне так кажется, на самом деле -- вслух), когда иду один по улице.

Но то было уже в сравнительно сознательном моём возрасте, уже даже в старшешкольном, а в детстве я читал только детские энциклопедии, и очень скоро, поэтому я никогда не прочитывал правильно новые слова, только скользя по ним взглядом и переставляя в них буквы, нередко совершенно по-идиотски. Самое смешное слово из всех таких было «сеттачка», которое, конечно, должно было быть «сетчатка», родители припоминали мне это лет пять, наверное; ещё в память мне запал «Эмдепокл», который должен был бы быть Эмпедоклом. Таких слов было очень много, но сейчас я почти все забыл, да и вообще забыл бы про это, если бы не оказалось, что город «Лытаркино» на самом деле называется Лыткарино. Я вообще узнал о существовании такого города около 2009 года, когда [info]zatwornik@lj жаловался на то, что на Яндекс-Картах Лыткарино есть, а Саратова нет. Обиднее всего, конечно, получилось, что я ещё это самое «Лытаркино» назвал вслух в несколько уничижительном контексте, искренне считая, что город этот так и называется. Уповаю, впрочем, что я этим всё же не сильно кого-либо обидел.

Теперь вот батюшка приехал в Москву и привёз яблок, из которых я, быть может, сварю варенье, если не поленюсь и не съем их просто так. Вчера вот тоже ел яблоки, съев, между прочим, самое сладкое яблоко, какое я вообще когда-либо ел; его сбил тот самый Артём К., которого я нечаянно задел «Лытаркиным», палкою с яблони, растущей во дворе одного из патетических профессорских домов по Университетскому проспекту. Перед этим мы шли в Стекловку, и по пути сорвали ещё яблок с деревьев то ли около института горного дела, то ли какого-то физического института по улице Вавилова; эти были зелёные, сочные и вкусные, в то время как те первые были красные, рыхлые, сочные и невероятно сладкие. Вообще не знаю, зачем я туда ходил; я, вроде бы, хотел пойти в Стекловку, но, подойдя к ней, решил, что я там всё знаю и что лучше было бы пойти погулять вместе с двумя очаровательными второкурсниками. Хорошо вчера было, конечно; особенно когда мы стояли на криво положенной плитке около станции «Профсоюзной», туда-сюда качаясь на ней, с Артёмом К. и брызгались водой в луже, простиравшейся под плиткой, а Влад Х. смотрел на нас немножко как на дегенератов (хотя не знаю, думал ли он об этом так). Эх, надо бы пойти будет ещё раз и набрать яблок, если я надумаю варить варенье, всё-таки.

Батюшка приезжал в 7-20 утра, а я вчера так умаялся, что забыл поставить будильник, и заснул даже в одежде; проснулся я совершенным чудом около 6-10 и бегом помчался собираться и почти к 7-20 успел на Павелецкий вокзал. Зато потом с 9-30 примерно до 11-28 замечательно сладенько поспал на диванчике на четырнадцатом этаже матфака; заснул, листая листки Вербицкого и пытаясь наглядно представить т. н. «обобщённое расслоение Хопфа» (делал я это только чтобы поскорее заснуть, что бы там не говорили всякие: дело в том, что меня укоряют в том, что я влюблён в одну свою однокурсницу, которая как-то раз решила выпендриться то ли передо мной, то ли перед Васильевым знанием слов «обобщённое расслоение Хопфа»; россказни эти, разумеется -- совершенная ложь). Пироги, испечённые моей бабушкой (той самой, переезд которой был причиной моего знакомства с Державиным) и тоже привезённые батюшкой, сыном ея, источали приятный убаюкивающий аромат, и я заснул тонким, но плотным сном, какого никогда у меня не было -- я мог в любой момент проснуться и тут же мог сразу заснуть обратно. Снилась мне, среди всего прочего, какая-то круглая галерея, от которой расходятся два крыла здания, прототипом которой служит галерея сразу за входом в математическое здание университета Мэриленда. Только она была гораздо больше, стены были мраморные и там был нисходящий эскалатор; вообще это здание было зданием торгового центра, совмещённого с университетом; магазины чередовались с лекционными комнатами примерно так же, как в московских торговых центрах они чередуются с туалетами. На мраморных стенах круглой галереи было выбито в больших количествах что-то очень непонятное; среднее между настенными росписями в египетских гробницах, очень непонятной инфографикой и коммутативными диаграммами. Успел достоверно разглядеть я только одну, на которой очень схематически изображалась следующая конструкция: для каждого мужчины есть женщина, которая родит ему ребёнка, и каждый ребёнок, когда вырастет, проголосует на президентских выборах, поэтому президент канонически изоморфен прямому произведению мужчин и женщин. Я ходил, кажется, покупать одежду с матушкой, и объяснял ей, чем плох был наш лектор по топологии (сиречь господин [info]_gr_). Я говорил примерно следующее: «Он даже не знает, почему на когомологиях грассманиана есть структура H-пространства!» (думаю, честно говоря, что это неправда). На этих словах мимо прошёл Вербицкий и блаженно улыбнулся.

6 comments|post comment

Неинтересные заметки [21 Sep 2014|09:03pm]
[ mood | tired ]
[ music | Regina Spektor -- Machine ]

Если идти в то время, когда солнце уже зашло, но фонари ещё не погасли, от Биржевой площади к ближайшему вестибюлю станции «Площадь Революции» по той стороне Богоявленского переулка, что ближе к Новой площади и дальше от ГУМа, можно видеть, как темнота обволакивает и переваривает рыхлые стены главного собора Богоявленского монастыря, но выплёвывает жёсткий золотой металл его купола, как капризный ребёнок съедает в супе весь бульон, но брезгливо оставляет сладковатую варёную луковицу. Но, всё же подпираемая (хоть и невидимыми) сводами, луковица купола не сиротливо остаётся на дне тарелки, а горделиво висит в напряжённо-беспечном воздухе вечерней Москвы, похожая на золотой неопознанный летающий объект. Позже, за углом дома, в свете другой летающей тарелки -- фонаря, висящего на проводе, перекинутом через верх переулка -- вырисовываются контуры стен собора, подобные столпу света, извергаемого кораблями пришельцев в стереотипных комиксах, но варьирующегося и перекатывающегося излишественными волнами нарышкинского барокко из-за духовных неоднородностей -- птиц сиринов, невидимых розовых китоврасов и многих других, чудесных и нам неведомых -- которыми, как комками, кишит каша русского мира. Видимо, если попасть внутрь этого луча, можно вознестись вверх, в самую луковку, но сине-чёрно-серая темнота остужает и кристаллизует свет, созидая из него непроницаемые соборные стены. А подле этого столпа, железные и грушеобразные, тянутся к инопланетянам Иоанникий и Софроний Лихуды, в жёлтом свете фонаря, истинно провинциальном в своей бежевато-рыжеватой желтизне, подобные недопитой бутылке тёмного зелёного стекла, под каким-то таким же фонарём, но за 850 километров оттуда, тянущейся вверх, к техногенному свету неверной лампочки, возмущаемой в летний период колебанием мотыльков. И храм, и памятник, и бутылка -- всё одно, и скуфья греческих братьев, и фольга шлема луковицы, и кокарда пивной крышечки, всё тянется вверх, само подымая вверх тех, кто попадёт под их своды, в их зону влияния. Думая об этом и наблюдая за храмом, я врезался в дорожный знак.

Был сегодня на марше; атмосфера, несмотря на впрямь ощущавшееся обилие провокаторов (после конца митинга я наблюдал, как какие-то козлы кинули яйцами в плакат одной пожилой даме, а потом на обвинения их безделье заявили, что они, дескать, не могут работать по инвалидности) и «дружинников», чувствовалась совершенно синкретическая, особенно когда я последовательно пообщался с господами под имперками (точнее, одним из них, стоявшем поодаль от основной массы, и говорившим очень дельные вещи), [info]asyarorschach, которая ткнула меня в бок и убежала бесследно, мудрыми учёными и любящими отцами Маратом З. и Александром К., настоящими (если не ошибаюсь, пятигорскими) казаками под корниловско-бандеровским красно-чёрным флагом, либертарианцами, в т. ч. [info]akater@lj, студентом НМУ, который мне обещал в среду досдать листок по анализу на многообразиях, человеком, который рядом со мной сидел в очереди на суд, когда меня взяли во время оглашения приговора Ходорковскому, и ещё некоторыми людьми. С другой стороны, для меня всё прошло гораздо скоротечнее, чем полгода назад, потому как часть плакатов у нас отобрали, в том числе прошломаршевый про Роскомнадзор и самый хороший, где «Крым -- Россия», с Камчаткой на месте Керчи и Архангельском на месте Армянска, в нательном золотом кресте, простирает чёрные угловатые руки к Сиднею, Новому Йорку, Рио-де-Жанейро, Парижу и Токио. Зато мои милые однокурсники, [info]mr_utnubu с флагом Уральской республики и [info]azrt, начертавший на своём ватмане джефферсонианскую формулу «несогласие есть высшая форма патриотизма» и многие другие, совершенно прекрасные, привлекли к себе внимание публики разного характера, в том числе самого Ильи Лазаренко, [info]ilya-lazarenko@lj и, кажется, одного австралийского корреспондента, и дали даже интервью (не знаю, впрочем, кому). Это их торжество, к которому я никоим образом руку не приложил, было вызвано, кончено, тем, что накануне они занимались делом, а не как я -- выпивал. То, что делал я это в обществе людей в высшей степени достойнейших, в числе которых был великий русский математик Саша Е. и несколько подлинно колоссальных оппозиционеров, вины моей не умаляет -- я с упорством, достойным лучшего применения, косплею мольеровского суконщика, не становясь, ясное дело, ни умнее, ни тоньше. Во всяком случае, когда в субботу днём я вместе с Васей Б., милой дизайнером-первокурсницей и [info]0player отмечал день рождения последнего, разрезая маленький тортик с мордой вроде «Hello Kitty» рыжим ножичком, который мы прячем от соседей, и с трудом отыскивая в своей неказистой норе стаканы и тарелки для четырёх человек, это было гораздо честнее. О, как же хорошо, когда никто не выпендривается!!

4 comments|post comment

Wolsey died in Leicester abbey where the abbots buried him [18 Sep 2014|08:47pm]
[ mood | annoyed ]
[ music | Bitch Alert -- God Doesn't Like Me ]

Вчера совершенно неожиданно для себя самого попал в точную последовательность, возвращаясь после НМУ. Проникнувшись опять любовью к голубой линии, я решил от НМУ поехать не с синей «Смоленской», а с голубой. Меж тем, войдя в крайний вагон первого состава, шедшего в сторону «Филей», я увидел, что в вагоне все места заняты, и ни один человек при этом не стоит. Решив, что, стоя, пока остальные сидят, я буду слишком горд, ибо поставлю себя выше остальных, я решил повести себя прилично и вышел. Следующий поезд приехал почти сразу и шёл в сторону Москвы-Сити; решив, что надо -- значит надо, я поехал до конечной станции этого ответвления, а там зашёл на платформу Тестовскую. Ближайший поезд до Одинцова был в одиннадцать вечера, а через полчаса, без трёх минут десять, был поезд до Усова. Решив, что мне нечего делать ещё полчаса, я стал конспектировать Фейгина, и почти сразу, как я закончил, подъехал поезд. Я в него сел и почти сразу очутился на «Рабочем посёлке», а там, не успел я перейти с усовской платформы на одинцовскую, подъехала электричка. Как же было всё точно, совершенно никаких когомологий, кроме как на Тестовской, а там в когомологиях сидел Фейгин. То есть я попал в резольвенту для Фейгина? Боже правый.

Сегодня совсем не то, и «Смоленская»-голубая совсем другая, и нет в её сотах мёда, и в рюкзаке моём его нет -- а вчера был. Эх, древняя конечная красной ветки, что ты здесь забыла? «Преобразись, Смоленский рынок!» -- заклинал тебя Ходасевич ещё когда, и вот, то не бабы курями торгуют, то Скопенковы листки принимают, да по Основам Гидродинамики. Смоленск! да, помнится, как Виталий Арнольд возил меня туда писать олимпиаду, и как Антон З., чтобы меня поддеть, напевал «Wake Me Up When September Ends», когда мы взбирались на соборную горку среди какой-то помойки. Теперь я у него диффуры принимаю, как же это пошло, «какой ужас и какой идиотизм». Милый, милый Виталий Дмитриевич! Как он на меня ласково посмотрел из-за своей бороды, когда я слямзил брошюрку (с намерением вернуть её обратно, разумеется) из выездного магазинчика МЦНМО и зубрил по ней определение градуированной алгебры! Мог ли я подумать тогда, что судьба так ребром вывернет меня, совершенно против моей воли, в оппозицию к его дядюшке? Ох, Смоленск, Смоленск! или Смаленск, белорусский город всё-таки, первая столица БССР. Станции «Смоленская» и «Белорусская» недаром разведены, ведь и Смоленск от Беларуси откушен, купно с Вильней и Троками, эпонимом товарища Троцкого. А от Белорусского вокзала поезд в Шереметьево ходит, а там хорошо, там ранг m_x/m_x^2 так подскакивает, что раздувай -- не раздуешь, да и не надо -- там хорошая особенность, горенштейнова. Скоро ли я снова окажусь там, в этой чудесной особенности, на этом острие? Совершенно вот не имею понятия; похоже, что не знаю даже, когда.

Господи, сейчас приду домой, а там сосед мой Вася Б., и что мне делать? Пока он не возвращался, я жил наедине с собой, а теперь как буду? Как всё скучно и унизительно, как всё пошло, как же дальше быть.

5 comments|post comment

Дожди, дожди [15 Sep 2014|12:31am]
[ mood | sick ]
[ music | para bellvm -- Искоростень ]

Холодно, Господи! Небо из приятственно-синего стало невыносимо холщовым, и проволока моего взгляда слишком мягка и тупо заточена, чтобы проткнуть его холст, оседающий на землю мелкодисперсной кашей. Влага хлюпает теперь везде, и самое мерзкое, что и внутри меня самого, всё пронизывает этот невыносимый московский ветер, и приносит с собой воду -- зачем она нужна вообще? Чувствую себя как в Петербурге в апреле-месяце сего года; теперь мне кажется, что мне нечего надеть, хотя на самом деле мне просто лень встать, чтобы посмотреть, что из тёплых вещей у меня есть.

На самом деле, я просто простыл, поехавши в пять утра в Пушкино понаблюдать на выборах. Когда только я туда приехал, произошло нечто, смутившее меня и настроившее на мысль о том, что эта затея была всё же неуместной -- именно, когда я встретился с другими людьми того же кандидата около 7:30 около какого-то торгового центра в Пушкине -- а ещё с утра моросила какая-то гадость и было довольно холодно -- я заприметил на ступеньках ещё не открытого торгового центра мужчину в одних трусах со многими ссадинами, но держащегося на непристальный взгляд столь благородно, сколько можно держаться в этой ситуации (если присмотреться, то он вёл себя всё же неадекватно, но непонятно, от воздействия каких-то веществ или нет); этот мужчина спрашивал что-то у женщины, которой это явно не нравилось; после он выпросил телефон у одного из наблюдателей и, после того, как этот наблюдатель кому-то позвонил, голый мужчина убежал восвояси. Я ещё перед этим весьма плохо выспался, поэтому -- и ещё от холода -- находился в оцепенении, и разум мой каждое мгновение весь целиком кристаллизовался в состояние сна, в котором секунд за пять -- пятнадцать мне успевало присниться много всего нетривиального, но неуловимого -- запомнилось оттуда мне только то, что там присутствовал [info]0player. Много в таком состоянии не наблюдёшь, но помимо меня там было ещё два человека от того же кандидата, которые отнеслись ко мне снисходительно. Впрочем, толк от меня какой-то всё же вышел, когда я делал вид, что контролировал проведение выборов на дому. Боюсь, как бы в одной из этих квартир я не подцепил бы какой-нибудь заразной болезни. Во всяком случае, когда я вернулся на участок, через некоторое время мне стало совсем дурно и я, отпросившись, пошёл, хлюпая по лужам, из этого мокрого ада.

Холодно, холодно! И ведь тепло, в котором я единственно могу согреваться, тоже происходит от воды, только от горячей. Как же я ненавижу воду, как давно я уже не видел огня. Да что там огня, электрический обогреватель тоже был бы хорош -- электричество же тоже что-то вроде огня, так же, как лунный свет -- некое неустойчивое, неверное подобие солнечного. Но огонь гораздо правдивее. Пора, пора! Я сожгу дотла твой светлый город Искоростень, оттого что нет тепла и любви.

post comment

Гори, Москва! [12 Sep 2014|12:51am]
[ mood | happy ]
[ music | Аукцыон -- Птица ]

Что-то случилось; единожды приняв задачки у Пушкаря по анализу на многообразиях, я как-то надулся и стал чувствовать себя каким-то чрезмерно важным. Впрочем, кажется, когда я принимал задачи эти, я впервые в жизни почувствовал ответственность за свои действия, так что, может, это и к лучшему. Хожу вот теперь надутый, напыщенный. Общался сегодня с второкурсниками после НМУ, когда услышал их жалобы на вычислительные задачи по разным предметам матфака, которые точь-в-точь повторяют то, как жаловался я, только возникло оно совершенно без моего влияния. Эти второкурсники, точнее, один из них, меня повёл к памятнику Нансену, после которого мы наткнулись ещё на памятник Вере Мухиной. Возле метро, разговаривая о жизни и том, как избежать кармического воздаяния за сдачу обязательных курсов в виде потери интереса к математике, случайно встретили А. М. Левина, который даже простил мне, что я записался на его курс по теории чисел для первокурсников. Зря я так про матшкольников в Москве, некоторые из них -- те, с кем вот я общался, например -- вполне няшные, а я своими старыми речами против пятисемитов как-то, вероятно, стеснял их даже, им даже стыдно было как-то говорить, что они пятисемиты (хотя их няшность априори прощала какое бы то ни было происхождение), я сам выпендриваюсь больше любого матшкольника, и одеваюсь сам так же безвкусно как те, в чьи огороды я этими своими речами метил.

После, распрощавшись с этими милыми людьми, купил ещё себе недостающие столовые приборы, которые бессовестными соседями моими были куда-то безвозвратно сокрыты. Ходил покупать я их в какое-то страшное место, вроде тех, через которые с нами дьявол разговаривает (именно в «Ашан» на Багратионовском проезде в Филях), и, возвращаясь оттуда, поведён был по каким-то подворотням, и, выйдя вдруг на конец моста на станции «Фили», теряющийся где-то в Богом забытых местах, если подыматься с московской платформы, вдруг полностью осознал собственную важность; на самом деле, если абстрагироваться от внешнего воздействия, окажется, что я снова на положении мещанина во дворянстве, как наиболее пресный собеседник людей в высшей степени замечательных, притом не только среди математиков. Не знаю, как так оказалось, что мне стало как-то претить ездить на Кунцево, хотя с первого взгляда оно многократно лучше этих убогих несчастных Филей, облепленных ларьками с шавермой, с каким-то вздором, какими-то шизотипическими палатками etc. Наверное, дело в привычке; очень уж силён этот дурацкий условный рефлекс, выработавшийся у меня в прошлом году на Кунцеве, когда всё на матфаке было плохо, кроме наличия возлюбленного человека, и то не то что бы исключение. Кусочек Филёвской линии то ли от этого, то ли сам по себе начинает мне всё больше нравиться, будто бы на него перешла благодать с измученной линии Сокольнической. Когда я думаю о том, как могло бы выглядеть метро в Австро-Венгрии, почему-то думаю об отрезке между «Александровским Садом» и «Киевской». Ну оно ведь такое игрушечное, Боже мой. А, там же ещё вилка есть, а вилки в метро -- это благородно, да и сама Филёвская линия происходит из отпочковавшейся ветки Сокольнической, и, следовательно, также наследует и благодать -- впрочем, Каховской линии это не касается (период жизни, когда всё моё существование было сосредоточено где-то около Кантемировской, глубоко провалился и был сам по себе крайне бесплодным).

Купил ещё в лавочке при Независимом университете сборник лекций под редакцией Лейтеса про суперсимметрию, в котором есть картинка то ли с троллями, то ли с какими-то другими такими существами. Ещё нашёл книгу про фундаментальные группы компактных кэлеровых многообразий у себя в загрузках, надо что-то оттуда разобрать, там что-то такое няшное, такие замечательные теоретико-групповые ограничения. Вообще идеальная же тема, почти как флаг Республики Соединённых Провинций! Скачал ещё с либгена несколько книжек Лодея, а там что-то про диалгебры! Как хорошо. Чудеса, пожалуй, на каждом шагу, а ведь стоило-то запретить всего ничего; самое важное мы уже запретили, но многое ещё предстоит запретить. Что-то я как-то бессвязно пишу, надо давно идти спать уже.

2 comments|post comment

Поезда и Позолоченный век, снова [06 Sep 2014|01:50pm]
[ mood | calm ]
[ music | Boards of Canada -- Dayvan Cowboy ]

Я уже в течение долгого времени раздумывал о том, что напоминает мне приближающийся поезд в тот момент, когда я смотрю примерно на середину его лобового стекла, и линия моего взгляда составляет 20 или 30 градусов с линией края платформы; то ли это (никогда мною не виданный) портрет в том стиле, в котором изображали в XIX веке военных деятелей, эдаких вот опершихся на ствол орудия, со взглядом, устремлённым в какую-то неясную сторону; портрет этот должен был бы называться «Эндрю Джексон при Новом Орлеане» (такой вообще существует?). То ли наоборот, это напоминает мне что-то из биографии Гровера Кливленда. И вот сегодня, едучи уже в поезде, я почти поймал себя на том, чем бы это могло всё-таки быть, но тут ко мне подбежал [info]0player и начал меня, уже причёсанного, причёсывать и делать какие-то прочие непристойности, которые, впрочем, могли бы показаться окружающим забавными. Когда он меня покинул, меня снова подъели мысли, вроде тех, что я изливал в начале предыдущего поста, но, пришед на матфак и на некоторое время успокоившись, я вспомнил, что за эпизод у меня с приближающимся поездом был так тесно связан.

Вот отрывок из книги, которую я не читал, «Party Games» Марка Уолгрена Саммерса (речь идёт о выборах то ли 1888, то ли 1892 года, когда Гровер Кливленд боролся с Бенджамином Гаррисоном; в первый раз он проиграл, во второй раз победил).

Демократы тоже не гнушались разыгрывать патриотическую карту. На западном побережье они попытались выставить республиканцев сторонниками Китая. Как тариф сможет поднять зарплаты, если с помощью республиканцев рынок труда заполонили иммигранты, которым нужно кормить свои семьи? ... Белые в китайских масках с барабанами ходили по улицам парадом как «Группа поддержки Галли-сана». «Длузья Галлисона» в Нью-Йорк Хералд печатали объявления такого рода: МОНГОЛЬСКИЕ ЛЕСПУБЛИКАНЦЫ ЧИКАГО СОБИЛАЮТ ДЕНЬГИ ДЛЯ ГАЛЛИСОНА. НАДЕЕМСЯ ОДНАЖДЫ ПЛОГОЛОСОВАТЬ. ГАЛЛИСОН НАШ ДРУГ.

(в переводе замечательной Даши Котепан)

Как это связано с поездами? Ума не приложу, слушайте.

2 comments|post comment

Ещё немного нытья [06 Sep 2014|11:01am]
[ mood | awake ]
[ music | Porcupine Tree -- Mellotron Scratch ]

Вчера, по пришествии домой, разрыдался, как вообще давно уже не делал. Не знаю, чего хочу, совершенно, то ли я всем окончательно надоел с непрекращающимся повторением одних и тех же глупых речей, то ли все просто так прекратили придавать моим словам какой-либо вес -- а как меня можно серьёзно воспринимать, с таким отвратительным лицом. Вычитал вчера, что когда Линкольна обвинили в двуличности, он ответил, что имей он другое лицо, он не носил бы это, о, как я его понимаю! Ещё вычитал, что жена всё время била его палкой, кидалась в него картошкой, а в 1861, что ли, году сломала ему палкой нос. Если у меня будет жена, то она будет вести себя по отношению ко мне точно так же. Правда, зря я тешу себя такой надеждой: мальчикам нравятся девочки, девочкам нравится вообще непонятно что, я не нравлюсь никому. Точнее, нравлюсь, но в порядке благотворительности: «о, какой-то смешной дурачок, вроде, с ножом на людей не бросается, почему бы его не полюбить какое-то время?» Людям не нравится, когда я на них лежу; даже когда я пытаюсь обнимать людей, они смешно расставляют руки, вынуждая меня их отпустить, потому что ко мне ближе, чем на полметра, подходить никто не хочет. Я могу понять это, на самом деле, я жуткий лукист, и с людьми, которые не красивы, я не общаюсь почти принципиально, но я тут в идиотском положении мольеровского мещанина во дворянстве. О, сколько я уже прошу, остановите мой мерзкий спесивый снобизм, дайте мне понять, что я неправ и слишком плохо отношусь к людям -- но все слишком хорошие, никто меня бить по голове не желает, а ведь пора бы. Впрочем, вчера вот мне пояснили наконец, что я слишком ничтожен, чтобы мои суждения были хоть кому-нибудь интересны, а я долго не мог понять, что мне именно об этом намекают уже пару месяцев, но потребовалось, чтобы все окончательно отступились от меня, чтобы я понял эту деревянную истину. Ну, жизнь в одиночестве -- это естественное ведь состояние, хотя и горькое при взгляде со стороны (вот я и расплакался, в том числе, от такой перспективы). Кстати, подумалось следующее: для вящего умножения оттенков истинности мне приходится пренебрегать тем, чтобы различать, когда какие-то люди правы, а когда нет, и таскать правоту их с одних утверждений на другие, словно при помощи связности; соответственно, у меня в голове не может уложиться, чтобы один человек был в чём-то прав, а в чём-то нет; вот, не может ли такое восприятие быть источником глупой аберрации, согласно которой человек либо соглашается со мной во всём и всегда, либо всегда пренебрегает моим мнением? То есть я не думаю того последнего, что я написал, но многие меня в этом подозревают, а, значит, я так себя веду (что ужасно).

В противоположность этому, когда я проснулся утром, то всё из очень плохого стало среднеприличным, и даже два жутких прыща на подбородке, которые я вчера утром тщался извести где-то полтора часа, даже как-то не так заметны и те так сильно болят. Правда, оказывается, что надо что-то делать; пойду схожу в магазин за маслом, что ли.

16 comments|post comment

Вянет лист, проходит лето [02 Sep 2014|07:07am]
[ mood | hopeful ]
[ music | Coldplay -- Paradise ]

Вчера впервые за два, если не три, года лёг спать именно вчера, уснув около 11 вечера; вместо одного большого хорошего сна приснилось штук 4 -- 5 мелких, так что я три или четыре раза просыпался. Запомнил я только самый первый из них всех, про то, как я постоянно проваливался в какие-то шахты со стиральными машинами; всё было в ужасной графике на уровне Civilization 1, а ещё я постоянно терял какие-то вещи, и мне приходилось проверять, не растерял ли я всё в падении. Научный руководитель, по сюжету сна, дал мне разобрать какую-то статью Дугина, которая не была напечатана, поэтому он дал мне ксерокопию черновика рукописи; когда я в очередной раз перетряхивал содержимое своего рюкзака на какой-то крохотной кухоньке, прежде чем опять отправиться в падение в какие-то шахты, я обнаружил, что потерял её, и почему-то подумал, что потерял оригинал, и тут я проснулся. Я не посмотрел, сколько времени было, потому что ещё было рано, и я запретил это делать.

Проснулся я, кажется, всё-таки по будильнику, в шесть утра, выглянул в окно и понял, что всё идеально. Тёмные синие тучи ещё не успели стать серыми, и то ли в дожде, то ли в тумане жуткое при дневном свете Одинцово (точнее, тот вид, которые открывается у меня из окна) выглядело тёмно-голубым, полным огоньков, урбанистичным и очень милым. Я стоял, стоял, и наконец понял, что всё идеально, что только так и должно быть. Ещё более отчётливо я осознал это после того, как впервые нормально позавтракал в этом общежитии, в этой нехорошей квартире. Это странно, особенно если вспомнить, как ужасно было всё вчера вечером (да и вообще вчера).

Нет, определённо, надо будет ещё поспать где-нибудь, а то ведь Манин сегодня, а я на него буду смотреть стеклянными незрячими глазами, как в прошлый раз, когда он вещал про поле из одного элемента, а я уснул. Стыдно так, Господи.

4 comments|post comment

В двадцатой песне первой из канцон, которая о гибнущих в пучине [31 Aug 2014|02:59am]
[ mood | crushed ]
[ music | How To Dress Well -- What You Wanted ]

На Москве, как оказалось, всё провисает ещё сильнее, чем где бы то ни было. Например, соседи решили радикально преобразовать кухонный порядок, и остатки моих вещей куда-то подевались, впрочем, всё необходимое для приготовления пищи я быстро отыскал. Наконец-то я могу возвратиться к хоть сколько-нибудь самостоятельному приготовлению пищи! В Америке было ужасно, есть там было непривычно; в Америке, по сути, нет никакой духовности. Это, конечно, хорошо; но вот неприятности в виде того, что мне там было лень искать, как полноценно поесть, и, вследствие этого, ел абы как, всё равно несколько неприятны. У меня, на самом деле, по этому поводу прения с великим [info]azrt вышли: он говорил, что блинчики с клубникой испрямляют реальность, даже если они не приготовлены тобой самолично, ссылаясь на то, что в 57 их готовят буквально у тебя на глазах и всё испрямляется. На деле же этот эффект наблюдается только в 57. Впрочем, что я тут бахвалюсь: я сам готовить-то не умею, осознавать невозможно неприятно.

Мои дорогие однокурсники тоже соглашаются со мной всё реже, и в силу импринтинга хотят ходить на какие-то бесформенные невероятно растянутые курсы, вместо того, чтобы выучить их содержание за месяц и начать жить. Мои объяснения того, почему надо ходить на семинары, не находят в них никакого отклика. Я утверждал всего лишь, что хождение на «научные» семинары необходимо для того, чтобы правильным образом направлять себя и погружать в среду, а не для того, чтобы выучивать какие-то факты (для таких целей они бессмысленны). Вот я сейчас произношу это в двадцатый где-то раз, и даже сомневаюсь, а правду ли я вообще говорю? Ну да, конечно; а ходить на курсы для старшеклассников типа «второго курса НМУ», даже если ты не знаешь их содержания, бессмысленно априори, если ты уже перешёл на третий курс. Нет книг, которые рано читать, есть книги, которые читать поздно. Шмальгаузен учит нас, что организм, по тем или иным причинам задержавшийся на какой-то стадии развития, должен для нормального развития ускоренно пройти все пропущенные им стадии, прорешать за месяц Атью -- Макдональда, за неделю Годемана и т. д. Но не могу же я заставлять делать людей то, что они не хотят, хотя очевидно это всё правильно. Может быть, они и вовсе математикой не хотят заниматься. Эх, неужели, как-то совсем одному придётся всё делать? Но... как же... united we stand... divided we fall...

7 comments|post comment

Начну на флейте стихи печальны [18 Aug 2014|07:56pm]
[ mood | sleepy ]
[ music | Fleet Foxes -- Mykonos ]

В последнее время я сплю всё больше сидя, и меня это как-то не устраивает. На прошлых выходных ездил вот в Астрахань автобусом, проводя в дороге по двенадцать часов на деревянных сидениях на ужасной дороге. Вообще самое страшное пробуждение -- это пробуждение в кресле автобуса, хочется проклясть вообще всё, и не находишь сил. Лететь на самолёте 9,5 часов было, напротив, не самой неприятной практикой -- проспал я только примерно первый час полёта, проснулся, когда он летел над Колпиным и уже скоро покинул пределы Россиюшки где-то около Кохтла-Ярве. Скучно было, конечно; но потом я обнаружил, что смотреть на то, как продвигается самолёт -- не единственная возможность, предоставляемая мне экраном, вмонтированным в сидение передо мной, и пересмотрел «Отель „Гранд Будапешт“» (пришлось два раза всплакнуть; когда я смотрел его первый раз и, к стыду своему, проспал минут пять или десять в начале, так плакать не хотелось). Единственная проблема -- по невежеству своему я не знал, что в США нельзя без излишнего беспокойства провозить пищу из каких-то надуманных санитарных соображений, поэтому мне пришлось выкинуть чай, который я с собой вёз. Я очень расстраивался, ведь чай был хороший, но потом решил, что это было жертвоприношение духам участников Бостонского чаепития и даже как-то обрадовался.

Нью-йоркское метро большей части похоже на станцию метро «Коломенская»; не знаю, я такое очень люблю, но никому не нравится. Впрочем, в центре оно больше напоминает входы в служебные помещения на старых станциях вроде «Библиотеки имени Ленина». Центр Нью-Йорка почему-то очень смешной и милый -- какие-то фрики с кастрюлями и фикусами в метро, разные странные люди перебегают дорогу в случайных местах, бросаясь под автобусы, по середине проезжей части ещё какие-то фрики ездят на скейтбордах, совершенно невероятный расовый состав, метро громко шумит из канализации -- не хватает только нормально выглядящих девушек, но их нигде нет. Сам Нью-Йорк я не разглядел, но он почему-то очень напоминает Кавказ -- наверное, из-за того, что я покинул его по туннелю Линкольна, который выводит на кусок дороги, то ли пробитой в скалах, то ли просто отороченной по краям декоративным камнем.

В автобусе до Вашингтона из-за жутких кондиционеров находиться было невозможно, но я даже выжил. В Вашингтоне вот метро серьёзное, не то, что в Нью-Йорке, даже все станции одинаковые (в Нью-Йорке они отличаются хотя бы цветом вывесок). Последняя проблема, ударившая по мне за сутки -- это розетки, которые тут другие, а я до этого не догадался, потому что дурак. Слава Богу, у одного из участников нашёлся переходник. А, нет, вру: я ещё после этого поразился местному душу: чуть-чуть из него можно открыть либо очень холодную, либо очень горячую воду, а вода нормальной температуры бьёт со страшным напором и немилосердно забрызгивает всё вокруг.

1 comment|post comment

Лекции о кривых на поверхностях -- II [17 Aug 2014|06:27am]
[ mood | awake ]
[ music | Moby (with Cold Specks) -- A Case for Shame ]

Едучи поездом Махачкала -- Москва, я потерпел две потери: сначала я обнаружил, что милый мой колпачок для зубной щётки, хранимый мною ещё с прошлогоднего вологодского вояжа, оказался то ли оставлен в Саратове, то ли просто утерян, а потом я заметил, что скрепа, на которой держался на моей сумке значок с Адамом Смитом, зело поистлела и еле уже его держит, подвешивая его лицом ниц. И как-то я совершенно не почувствовал тяжести потери, хотя вообще я бы из-за неё чуть не разрыдался: вопреки тому, что пишет твиттер "События в России", или как его там, сегодня всё ещё лучше, чем вчера. Впрочем, если у меня сломаются ножнички (или, не дай Бог, потеряются), вот тогда я и впрямь расстроюсь.

Спать сегодня совершенно невозможно было, снилось, что я всё время куда-то несусь сломя голову на разных видах транспорта, то ли каждый раз winning by a narrow edge, то ли всюду плотно опаздывая. На самом деле, транспорт тут приходится менять и правда довольно часто, но пока я, кажется, везде успеваю.

На указателе на "Комсомольской" видел "Бульвар Рокоссовского". Чёрт! Зато с другой стороны написано какое-то "Саларьево", вроде бы, в честь итальянца Соляри.

post comment

Ничего не понимаю [06 Aug 2014|10:19pm]
[ mood | sleepy ]
[ music | Florence And The Machine -- Swimming ]

Открылось прелюбопытнейшее: мать Марселя Пруста звали Жанна Вейль, и её дед приехал в Париж из Эльзаса около 1791 года, после эмансипации евреев во Франции. Родители Андре Вейля тоже были эльзасскими евреями, только они бежали в Париж во время франко-прусской войны. Видно, они какие-то дальние родственники. Если бы это открылось правдой, то не всё, но многое вставало бы на свои места.

Кстати, «результат» наоборот будет «тать-лузер». Впрочем, это, наверное, общеизвестно. Я сегодня ехал на трамвае, и мне приходилось раздувать перекрёстки трамвайных рельс с автомобильными дорогами, чтобы трамвай мог быстрее проскочить. Обычно даже получалось, но если я выдувал слишком поздно и неполные лёгкие, то трамваю всё-таки приходилось останавливаться. Вот да, вероятно, это признак какого-то неприятного расстройства, но я явственно начал осознавать смысл слов Поприщина из гоголевских «Записок сумасшедшего». Гоголь всё-таки был очень, очень прав:

Я открыл, что Китай и Испания совершенно одна и та же земля, и только по невежеству считают их за разные государства. Я советую всем нарочно написать на бумаге Испания, то и выйдет Китай.

Казалось бы, что за бред? А вот поднимитесь, прошу, на этаж повыше, и всё станет совершенно ясно! Если бы было написано, что Сибирь и Франция совершенно одна земля -- никто бы, пожалуй, и не выказал никакого сопротивления этой мысли, настолько она проста и наглядна. Следуя дальше, можно было бы сказать, что Амстердам и Вологда -- это совершенно один город; тут уже не так бесспорно, но я тоже склоняюсь к тому, чтобы считать это очевидным. Вообще, всё самое благое происходит от французов, и если Гротендик -- это аналог Пруста, то аналогом Арнольда может быть, конечно, только Фурцева. Что там Довлатов писал про неё и Пруста? Вот. А, может, и не про Фурцеву, убей не помню, но она на Арнольда даже внешне похожа.

Я, конечно, к Испании никакого отношения не имею, так что на испанского короля я и не похож (и на Фурцеву тем более -- она же тоже, так сказать, из кармелиток). Но я растолковал ей, что между мною и Филиппом нет никакого сходства и что у меня нет ни одного капуцина… В департамент не ходил… Черт с ним! Нет, приятели, теперь не заманить меня; я не стану переписывать гадких бумаг ваших! Как хорошо!

post comment

Мимоходом, но горькое [04 Aug 2014|08:13pm]
[ mood | apathetic ]
[ music | Xeno and Oaklander -- Rendez-Vous d'Or ]

Только сегодня узнал, что на следующий день после моего девятнадцатилетия станция метро «Улица Подбельского» была переименована в «Бульвар Рокоссовского». Постоянные читатели этого ванильного бложика могут себе представить, как неприятно это событие полоснуло бритвой по моему сердцу. Конечно, теперь топонимика этого угла приведена в порядок -- за Преображенским лейб-гвардии полком и воеводой Дмитрия Донского ордынским царевичем Серкизом теперь идёт не какой-то кровожадный почтмейстер, а махровый советский военный преступник; но это для меня всё-таки слишком маленькое утешение. Они ещё ведь сделали это как раз тогда, когда меня не было в Москве! Ну ничего. Зато теперь прошлый год как-то окончательно отпал; боюсь, как бы жизнь моя не оказалась поделена на «до 8 июля 2014 года» и «после» (то есть как «боюсь», мне было бы очень радостно, но несколько страшновато). Нет, ты не будешь забвенно, столетье безумно и мудро. Спектакль погорелого театра «[info]deevrod и Сокольнический радиус» закончился, занавес, расходимся, здесь нет ничего интересного.

1 comment|post comment

Перед лицом некоторого безвременья [02 Aug 2014|01:20am]
[ mood | calm ]
[ music | Лёня Фёдоров — Вру ]

От окончания этого Ярославля не остаётся впечатления, будто бы что-то такое прекрасное гибнет и разваливается навеки, и что такого больше никогда не будет; кажется, что мы только сделались на время безумных дней августа невидимыми, спрятались где-то за сосенками, просочились сквозь речную гальку, чтобы, материализовавшись обратно и взявшись все вместе за руки, возобновить его, вновь зажегши поумеркшие столпы света. Это даже не ощущение, на самом деле, а объективное моё ожидание. Правда, хочется не именно возобновления — в Ярославле-то всё, положим, было сравнительно тухло — а некоего воплощения того, что мне всё это время казалось неколебимым и правильным.

Начал читать EGA — I и одновременно читаю Пруста; первое, что меня поразило — это удивительное сходство стиля. То ли по-французски писать иначе просто невозможно (справедливости ради, Пруста я читаю по-русски, поскольку французского не знаю вовсе — кстати, надо учить), и это тогда хорошо, потому что прустовские язык и проблематика идеальны, то ли они просто похожи (это, конечно, вероятнее). Наверное, Пруст с Гротендиком просто ничем не отличались друг от друга и оба были правы во всём. (В довершение я бы ещё сказал, что в SGA и «В поисках утраченного времени» одинаковое число книг, но это, к сожалению, неправда — между «Содомом и Гоморрой» и «Пленницей» промежуточной книги, к сожалению, не существует).

Что делать в августе? Совершенно непонятно. Поелику я теории динамических систем не знаю вовсе, а в августе я напросился в школу по оным, их хотелось бы выучить; с другой стороны, сейчас мне более, чем в какой бы то ни было период жизни не хочется соприкасаться с чем-либо нечистым. В Ярославле мне объяснили, как начать быть правым во всём: нужно запрещать себе как можно больше всего, чтобы заведомо запретить всё нечистое. Не факт, что человек, объяснявший мне это, руководствуется именно такой доктриной, скорее всего, он даже ею и не руководствуется, но я сам осознал, что в моём случае она подходит замечательно. Люди не пачкаются не из-за того, что грязь к ним не пристаёт, а из-за того, что они запрещают себе её касаться, и им приходится парить над ней, только низёхонько-низёхонько.

А да и чёрт бы с ним; что в августе-то делать? Можно продолжать читать Гротендика-Пруста-Дьёдонне, но так можно отравиться от переизбытка умиления. Можно смотреть фильмы, но я не знаю, какие есть фильмы, и никто мне их не посоветует. Ещё можно искать музыку, но я не знаю, какая музыка правильная, а какая нет, а людей, которые мне могут это сказать, я раньше 27-го не увижу. Можно походить по саратовским церквям, кстати, я, наверное, зря никогда так не делал. А на самом деле, я, скорее всего, просто погрязну в быту. Ну и диффурами мне придётся заниматься, а то я ничего не знаю и получится, что я опять соврал. О, сколько мне раз напоминали в Ярославле о том, что пишут на заборах! (на самом деле, «Не ври»).

6 comments|post comment

Как жить и не испачкаться [31 Jul 2014|02:51am]
[ mood | hopeful ]
[ music | Лёня Фёдоров -- Таял ]

Если идти от общежития университета Ушинского в Ярославле, где я локально обретаюсь, в место, где нам определили отобедывать, то проходишь мимо здания, кажется, бывшей семинарии, на котором висит мемориальная доска, дескать, в этом здании с апреля по июль 1918 года находился штаб такого-то краснознамённого военного округа. И, взирая на ту самую дату «июль 1918 года», я каждый раз внутренне несколько радуюсь, вспоминая, как Ярославское восстание, в том самом июле 1918 года начавшееся (а, точнее, 6 июля, за день до моего рождения; ещё и 4 июля где-то там же, занятно. вообще однозначные числа июля -- самое волшебное время в году.), оттуда советских выкинуло. Борис Савинков, Ярославское восстание организовывавший, был совершенно замечательный, не могу сказать, что он прав во всём, но он чем-то напоминает Новодворскую. Ещё его зовут так же, как Бориса Коверду, к которому я отношусь тоже с великой нежностью, потому что он застрелил Войкова, в честь которого названа станция метро, на которой жила моя любимая девушка, когда я учился в 11-м классе. У Широпаева есть милое стихотворение про Савинкова:

Против неясного завтра —
Конь вороной и обрез.
Савинков взор аргонавта
Вперил в предутренний лес.

То возвращенье Героя.
Через славянскую грусть
Переправляется Троя
И домонгольская Русь.

Кто-то купается в Ницце.
Он же — в протоках границ.
Сабель антоновских Ницше,
Рок повергающий ниц.

В проступи алого жара,
В дрожи осин и берёз
Лозунг: «Убей комиссара!»
Узнан — по коже мороз.


и вот ещё из того же стихотворения:

«Станьте опять синеоки,
Только дерзающий — прав!» —
Так проповедуют боги
Из уцелевших дубрав.

В запахах дымной кулиги,
В духе травы и плотвы
Ожили темные книги
Рубленной Русской Литвы.


Вообще люблю идиотский пафос, чем напыщеннее и смешнее -- тем лучше. Главное, чтобы это не убого выглядело, как коронация Бокассы, а именно напыщенно, чтобы хотелось обнять, по голове погладить. Наверное, это как-то связано с любовью к паровозам, есть же что-то общее.

Правда, Савинков плохо кончил, так что не очень понятно, а что делать нам? Нужно ли нам продолжать его борьбу с числовиками и аналитиками, или мы должны смириться, и, как староверы, уйти во скиты, под гору, как Гротендик, чтобы в нужный час, в стоградусные холода, in the hour of darkness and peril and need выйти из пещер и громоподобно, на всю Вселенную провозгласить забытые скрижали Фомы Аквината, Галуа и Дьёдонне, нами сохранённые и преумноженные? Я вижу иерихонские трубы алгебры, повергающие казавшиеся неприступными твердыни аналитиков, вижу их башни с нечистыми ретрансляторами, падающие на белые заснеженные поля, как бывшие краснопогонные генералы от комбинаторики с бородами и в свитерах подписывают свою Вашингтонскую хартию, и сепаратисты под бело-зелёно-чёрными флагами гомотопической теории типов распечатывают тайники с уральскими франками, вижу, наконец, Ядринцева над его дивной, зелёно-белой страной, играющегося в какой-нибудь из идеальных конструкторов. Вот у Ядринцева была приличная борода; бородатые в пиджаке, в отличие от бородатых комбинаторщиков в свитерах и бобочках, вообще весьма приличные, а эти вечно вчерашние аналитики пусть продолжают писать оценочки на поведение решений урчепов.

Дорогой наш [info]azrt предлагает мне вместе с несколькими людьми, дистиллированная неприязнь которых ко всякой пошлости и анализу совершенно очевидна, разобрать за год тезис Дурова, тот самый, 700-страничный. Программа совершенно нереальная, но это вызов -- а я уже писал выше, что «только дерзающий прав». Только непонятно, я-то тут при чём? я ведь, как ни крути, погряз в комбинаторном болоте совершенно по уши, ничего не умею, я жалок, я смешон, я неуч, я дурак, и вообще родной мой город на Транссибе не стоит. Самара, кстати, раньше стояла.

Вот, собственно, и ответ на мой вопрос, Аввакума он тоже интересовал:

Вижу — меркнет Божья вера, тьма полночная растет,
Вижу — льется кровь невинных, брат на брата восстает.

Что же делать мне! Бороться и неправду обличать,
Иль, скрываясь от гонений, покориться и молчать.

И сидел в немом раздумье я, поникнув головой.
Но жена ко мне подходит, тихо молвит: «Что с тобой?

Встань, родимый, что тут думать, встань, поди скорее в храм.
Проповедуй слово Божье. Смерть пришла сегодня к нам».


Аввакум тоже почти по Транссибу ехал, если задуматься. Только у меня всё совсем хорошо, ко мне-то смерть не пришла, я же не исступлённый фанатик. Завтра я ещё не умру.

post comment

Новая жизнь на новом посту [27 Jul 2014|01:25am]
[ mood | sleepy ]
[ music | New Model Army -- Purity ]

Оказывается (по крайней мере, пока что), что жизнь моя невероятно ускоряется и отрывается от того, что было, так, что события месячной давности воспринимаются как нечто глубоко провалившееся в черноту времян, и те, кто казались мне нерушимыми столпами истины, пошатнулись, и черви изъели их сердцевину. Впервые ступил я на сию скользкую стезю довольно давно ещё, когда я первый раз отверз дверь кабинета Марата Ровинского и задал ему какой-то глупейший вопрос про что-то $p$-адическое; с тех пор алгебра неудержимо рвалась в мою жизнь, сметая все ветхие аналитические шлюзы, которые я едва-едва установил на первых двух курсах обучения. Когда я оторвался от земли в аэропорту Шереметьево, направляясь в Новосибирск, я бесповоротно оторвался от того, что имел доселе, и на новой земле проделал несколько первых шагов сам, без чьего-либо надзора, что так трудно было сделать в рамках привычных условностей, в которых анализ нужен, Громов -- Гротендик XXI века и проч. Так легко и так хорошо было, господи. Всё-таки [info]azrt прав, утверждая, что «революции -- это благородно», если, конечно, понимать под «революциями» правильное.

Revolution forever, succession of the seasons,
Within the blood of nature all raised to rot and die.


Правда, несколько тяжело жить в таких условиях в старой среде, ты с ней не срастаешься и чувствуешь себя абсолютно незаслуженно над ней, как свободные негры, вернувшиеся из США в Африку в XIX веке, не слились обратно с туземцами, а основали свою Либерию, в которой к африканским неграм относились с совершенно неоправданным презрением. Но что я, ведь какие дали тут расстилаются, сколько поддержки и взаимности я, наверное, готов терпеть от теперешней среды!

Но всё-таки меня не это поражает, а то, с какой лёгкостью посыпалось то, что я считал незыблемым, и несоответствие ожиданий от которого действительности столь больно резало мою душу. Оказывается, проблемы не было вообще никакой! Как в математике, стоит поместить объект в естественную среду -- и он сам раскроет свои богатства, как цветок под водою. А ломать голову и страдать -- для тех, кто хочет лбом стенку прошибить (простите за дурной каламбур).

Природа с красоты своей
Покрова снять не позволяет,
И ты машинами не выудишь у ней,
Чего твой дух не угадает.

5 comments|post comment

navigation
[ viewing | most recent entries ]
[ go | earlier ]