мы пробьём себе дорогу, где не торены следы [entries|friends|calendar]
Rodion Déev

[ userinfo | livejournal userinfo ]
[ calendar | livejournal calendar ]

«я так рад, что кто-то счастлив» [18 Feb 2015|12:12am]
[ mood | hopeful ]
[ music | Аквариум -- Сидя на красивом холме ]

Если наблюдать за мной со стороны, то могло бы показаться (скажем, мне), что я люблю готовить. Это не так; в приготовлении пищи меня привлекают монотонные алгоритмические действия, во время совершения которых можно подумать об интересных и важных вещах: о Боге, о родителях, о том, какие у меня замечательные друзья, о математике, о музыке, о своём будущем и будущем мира (вот уж о чём следует думать только на кухне). Например, когда [info]rsa зовёт меня варить суп, я скорее чищу картошку, чем собственно варю суп. Ещё по этой причине я люблю делать котлеты: мясорубки у меня нет, поэтому фарш я рублю тупым ножом, и это замечательно заполняет время. А надо сказать, что мои соседи по квартире часто водят к себе разных девочек -- говорят, это должно сказываться на чистоте; я этого не наблюдаю, но не это важно. Однажды, когда я увлечённо делал фарш, а мой сосед рылся в холодильнике, одна такая девочка вошла и поздоровалась, как-то неопределённо с кем -- я решил, что с соседом, ибо вряд ли дама её социального положения стала бы здороваться со мною, тем более выполняющим такую дурацкую работу, так что я решил не отвлекаться. Тут она вошла поглубже и спросила испытующе, всё так же неопределённо кого: «Почему ты со мной не поздоровался?» Тут я сообразил, что говорила она всё-таки мне, и я, обернувшись и как-то смявшись ответил: «Ой, привет, прости, я первый раз не услышал». Другой раз я хотел постирать вещи, а там мой сосед стирал простыни; когда они достирались, я решил сказать ему об этом, но заглядывать в комнату я не стал, потому что мне показалось, что прямо напротив входа на кровати другого его соседа лежит эта дама, мне показалось, полураздетая. Я постучался в косяк, потом заглянул-таки и сказал, мол, у тебя там достиралось; и тут эта дама каким-то страшным голосом закричала «Ну почему так трудно со мной поздороваться?!?» С тех пор от греха подальше я здороваюсь со всеми девочками, которые приходят в мою квартиру; надо сказать, что они обычно здороваются первыми.

И вот сейчас я хотел, чтобы заполнить вечер и сделать себе поесть, я стал тереть на тёрке морковь. Стол, скрипя, неприятно шатался, а соседи вроде как уже заснули (я стараюсь быть как можно тише, потому что как-то раз я их разбудил звуком ножа по пластиковой доске, когда пытался без тёрки максимально измельчить картошку), так что мне пришлось тереть морковь на стуле, но он, будучи несколько колченог, шатался хотя и без шума, но лишая меня возможности тереть морковь достаточно быстро, так что мне пришлось стул несколько приобнимать, чтобы он не шатался. И тут в квартиру заходит какая-то девочка, выглядящая в высшей степени прилично. Она бы меня и не заметила, но, памятуя о том событии, я рефлекторно с ней поздоровался; она посмотрела на меня как на сумасшедшего. Эх, всё же ничего нельзя абсолютизировать. Я давно ещё понимал, что строгая последовательность -- это путь в никуда, и надо мной всегда смеялись за то, что в разные моменты времени я говорил противоположные утверждения; но в каждый момент времени я думал нечто последовательное; теперь я почувствовал, что можно рассуждать и даже чувствовать несколькими взаимоисключающими способами одновременно; оказалось теперь, что люди, с которыми раньше говорить было совершенно невозможно, весьма милы, и разговор с ними если не полезен, то приятен. С другой стороны, теперь я очень часто противоречу себе прошлогоднему или двухгодичной давности, и это ничего бы, но некоторые люди из моего окружения усердно доказывают мне то, что я проповедовал как абсолютную истину два года назад или год, и смехотворная однобокость и доктринёрство чего мне очевидно. Ещё вот на днях перечитывал содержимое чатика нашего курса за 2013 год, и тоже так стыдно было. Но вот последнюю неделю не стыдно почти ничего, и, наоборот, лёгкость во всём распростёрта, и физиологические ощущения вроде прохлады простыней, когда ложишься спать, невероятно приятны, и всё вокруг живописно-красиво, и про музыку думается, и математикой хочется заниматься. Причём это, кажется, объективный процесс: яснейшенесравненнейший Владик Х. тоже заметил, что всё вокруг очень красиво. Собственно, без него я бы этого и не заметил, то есть оно просто произвело на меня бы приятное впечатление, не зафиксировавшись вербально. Хотя это я говорю только про математику, ни статей я давно не разбирал, ни задач не решал. У Вербицкого на контрольной по теории меры сходу не смог я сказать, почему максимальные идеалы в непрерывных функциях на отрезке просты; какая-то необычайная лёгкость в голове поднялась, как будто какие-то испарения, но потом, когда я пошёл по улице и проветрился, то сразу понял (ну или вспомнил). [info]azrt говорил, что раньше он с приходом весны начинал вставать раньше будильника, а в этом году он вот уже начал так делать; наверное, весна отчасти наступила уже. Но почему тогда так остроугольно-холодно, и солнышко так редко питает меня своими лучами, как будто какой-то нечистый ноябрь? Скоро всё совсем хорошо будет, надеюсь.

20 comments|post comment

и мы въезжаем в Тверь [04 Feb 2015|01:18am]
[ mood | embarrassed ]
[ music | АукцЫон -- Весна ]

Пока никто не видел, разобрался наконец-то в тумбочке; нашёл относительно большую заржавленную гайку диаметром где-то в две трети моей ладони, агитку КРИ и статью Кана про научные революции, распечатанную ванкуверитом Митей М. Вот почему, наверное, я незримо ощущал его присутствие все последние полгода, хоть и никогда никак с ним и не контактировал. Увижу ли я его ещё хоть раз в своей жизни, интересно? хех. Ещё извлёк совершенно громадную стопку записей с семинара Вербицкого, которые я, впрочем, выкинул -- про дифференциальные операторы в положительной характеристике, про скобку Куранта, ещё про что-то; потом вдобавок перед сном довольно долго вспоминал с Васей Б. последние два -- три года. Эх, какое время было, а какой я был идиот! (сейчас я, положим, не умнее, но тогда я этого не понимал; с другой стороны, говорят, со мной нельзя теперь разговаривать, а тогда было можно -- уж не знаю, что изменилось). Всем, конечно, в моём возрасте стыдно и смешно препарировать то, что писал год назад; поэтому я больше люблю смотреть, что писали в каком-нибудь 2009 году другие. Когда прокручиваешь вниз чью-либо стену в контакте, невольно смотришь, когда кончаются лайки у постов -- это момент, когда, нисходя по стратифицированному срезу, попадаешь в совершенно древние породы, где гнездятся костяные крокодилы и лабиринтодоны под отпечатками папоротников. Иногда бывает приятно ещё читать, что оставляют на стенах твоих знакомых люди совершенно неизвестные, но всегда тяжело выпукло домысливать, кто этот человек, где он и кем он приходится кому. В какой-то момент я удалил очень много что своих, что чужих постов со своей страницы; потом меня за это ругал [info]waterfall, мол, как я посмел -- но я после этого многое удалил ещё раз. Занятно, что обе чистки эти были связаны с Ярославлем: первый раз я удалял всякий бред, едучи из Дубны в Ярославль в 2013 году, второй раз удалил ещё больше, обуянный стыдом в Ярославле 2014 года, когда я, пожалуй, в первый раз и до максимальной глубины прочувствовал, насколько я хуже всех (потом такой глубины не повторялось). Ярославль! По слухам, сейчас Бейлинсон должен быть в Москве. Было бы интересно выудить из него, конечно, что-нибудь, да кто я такой, чтобы это делать?

Оказывается, заниматься подобной рефлексией гораздо лучше не под Пруста, а под какие-нибудь совсем непричёсанные мемуары (сейчас вот читаю по настоянию матушки «Я унёс Россию» Романа Гуля; читается не иначе, чем голосом А. Б. Сосинского).

3 comments|post comment

Немцы [30 Jan 2015|12:56pm]
[ mood | calm ]
[ music | Леонид Фёдоров, Владимир Волков -- Немцы ]

Классификацию гомеоморфизмов поверхностей (на те, которые в некоторой степени тождественны, сохраняющие объединение окружностей и псевдоаносовские) завершил Тёрстон, а начал Якоб Нильсен; это тот самый Нильсен, который в 1915 году служил германским военным советником в турецком флоте и именем которого называется теорема Нильсена-Шрайера: всякая подгруппа свободной группы свободна. Это тот самый Шрайер, именем которого названа теория Артина-Шрайера и ещё ныне подтверждённая гипотеза Шрайера: группа внешних автоморфизмов конечной простой группы разрешима (единственное доказательство использует классификацию простых конечных групп). Доказательство Шрайера теоремы Нильсена-Шрайера использовало факторизацию графа Кэли свободной группы по действию подгруппы; топологическое доказательство первым дал Баэр, тот самый, который ввёл инъективные модули. Наконец, Баэр, Нильсен и ещё Ден (конечно, тот самый, которого инвариант) доказали теорему, утверждающую, что группа классов отображений поверхности есть группа внешних автоморфизмов фундаментальной группы.

7 comments|post comment

Ничего нового [24 Jan 2015|02:34am]
[ mood | tired ]
[ music | Аквариум -- Красная река ]

Сегодня что утром, что вечером такая хорошая погода была. Как только я выбежал из общежития, у меня даже самопроизвольно выкрикнулась строчка «Le vierge, le vivace et le bel aujourd'hui», произнесённая с жутким саратовским акцентом; по утрам в Москве обычно хуже, чем около общежития, но сегодня, наоборот, было очень приятно: Александровский сад немножко припорошило снегом, и он был приблизительно похож на то, что у меня перед глазами встаёт, когда я повторяю про себя «как будто сквозь белые стены, в морозной предутренней мгле // колышутся тонкие свечи в морозном и спящем Кремле». В оном Александровском саду в десять утра никого не было, кроме двух дам, говоривших что-то по-французски и фотографировавших Кремль и друг друга. Дальше -- лучше: сегодня, наконец-то, понял, что такое симплициальное множество (не прошло и трёх лет, хех), и вообще стал начинать убеждаться в том, что гомологическая алгебра не столь отвратительно-бессмысленна, как мне всегда казалось; а потом ещё весь вечер думал о кэлеровых дифференциалах для некоммутативных колец, точнее, про структуру лейбницевой алгебры на них -- ничего не придумал, разумеется, но что-то новое для себя открыл.

Ещё вечером ходил на «Свадьбу Фигаро» (второй раз ходил в оперу в сознательной жизни). Очень занятная постановка была, с безумными декорациями и чудными костюмами (особенно у садовника!! я его всегда себе как-то примерно так же представлял, но не отдавал себе в этом отчёта). Не то что бы люблю Моцарта; когда я смотрел фильм по пушкинским «Маленьким трагедиям», я вдруг понял, что, вообще говоря, Пушкин в «Моцарте и Сальери» очень тонок (я раньше и Пушкина совсем не любил -- «не греет, а слепит», «страшно совершенство» etc.), а Сальери был прав почти во всём (кроме убийства; убивать в его ситуации было плохо, конечно же) -- но «Свадьба Фигаро» давно уже не воспринимается как Моцарт, скорее, как набор общеизвестных мелодий (впрочем, это, наверное, оттого, что я совсем музыкально безграмотен). Встретил, среди прочего, в театре преподавателя по истории математики, г-на Маршалла.

Эх, пока писал пост, опять вспомнил, что я хуже всех, и настроение как-то очень испортилось.

7 comments|post comment

Эту песню придумал некто, никогда не бывавший в море [13 Jan 2015|12:03am]
[ mood | hopeful ]
[ music | Edward Macdowell -- Piano Concerto No. 2 ]

Сегодня первый день был бодрый за долгое время (хотя я ничего сегодня содержательного и не сделал). Оказалось, что рано я приехал в Москву -- никого, кроме Андрея К. и ещё пары человек сегодня я на матфаке не увидел, и было скучно -- настолько, что я не заметил, как зафолловил в Твиттере графа Парижского. Нечего делать, некуда идти. Впрочем, говорят, ещё люди в среду приедут, но всё равно как-то одиноко.

А ещё у нас появилось расписание, наверное, не окончательное, но очень приятное. По существу какая-то деятельность осталась только в понедельник и в четверг, и ещё немного во вторник. Неудобно встал, конечно, семинар лаборатории, но можно надеяться, что на пятницу поставят ещё французский или что-нибудь такое.

Сегодня решил ещё убраться в комнате. Оказывается, у меня так много места в шкафу! Почти всё, что я оттуда достал, можно и нужно было выкинуть. Впрочем, разнообразные полиэтиленовые пакеты выбрасывать мне всё-таки немного жалко, и они сложились в высокую-превысокую кучу рядом с изголовьем моей кровати. А одежда так красиво сложилась в шкаф, что, когда я её складывал, мне показалось, что я могу не знать уже, что мне одевать. Враньё! Шкаф не заполнен и на треть (а если выкинуть остатки мусора -- то и на четверть). Страшно подумать, что станет, если я уберусь ещё в тумбочке.

Думал пойти приготовить, но, пока убирался и записывал это всё, казалось, усталость пересилила голод, и теперь я хочу только помыться и спать. Что же делать сначала? Непонятно.

post comment

Всё то же, что и было (ну, почти) [12 Jan 2015|03:00pm]
[ mood | awake ]
[ music | Edward Macdowell -- Piano Sonata No. 1 “Tragica” ]

Ехал вот в поезде. Когда я отъезжал от Саратова, небо было бело-серым, а земля, и плоская и кривящаяся степными водами, заметена была до таких пределов, что горизонта видно не было, а лесозащитные рощицы, чёрные и немного синеющие под снегом, похожим на такие шапки, которые, по мнению иностранцев, носят все в России (не ушанки, а из какого-то собачьего меха и кубические, которые, впрочем, могут быть превращены в ушанки развязыванием узла на их макушке), были плохо отличимы от облаков чуть-более свинцово-серых, чем те, что застевали всё небо (я бы сказал, судя по цвету и скорости их распространения, что это дымы труб каких-то заводов, но мне кажется, что за Саратовом по этому направлению никаких таких заводов нет) -- что вверх, что вниз, всё одно; я сидел, будто в центре величественной пегой сферы. Поезд был старый, обитый фанерой, из тех, которые весьма напоминают старые офисы; впрочем, я был в XX веке в офисе только раз, но у меня строгое впечатление, что офис того времени должен быть именно таким, обитым фанерой, с дутыми ЭЛТ-мониторами и каким-то запахом, какой веет от кадров фильма «Брат-2» -- наверное, это смесь запаха фанеры, клопов, мелка от тараканов и всего чего-то такого, но у меня этот запах стойко ассоциируется только с dial-up`ными модемами и кажется символом того «недавнего, но глубоко провалившегося времени». [info]azrt говорит, что понимает, что это такое, и называет многих правозащитников (вроде Борового etc.) «диалапными». Впрочем, у него и «Эхо Москвы» «диалапное», что уж.

И поезд ехал в колеблющейся около нуля температуре, в белом и со свинцовыми островами пространстве, и жарко в нём было, как будто бы он жаром своим растапливал лёд и белёсый кристаллический воздух впереди себя, чтобы продвигаться вдаль и вдаль по рельсам. Я тщался сперва что-то почитать -- не математическое, куда мне -- и, (к середине пятого месяца чтения этого произведения), дочитал только первую главу. Еда, не есть которую в поезде решительно нет никакой возможности, завлекла меня на верхнюю полку, где я, страдая немного от жары, уснул, и проснулся уже въезжая в Тамбовщину, в непроглазной черноте. Снилось мне много чего-то всего, кажется, я был на съёмках какого-то доброго детского советского фильма, в котором было много собак и кошек, которые выполняли какие-то трюки, и я ехал в чём-то среднем между автобусом и троллейбусом в каком-то странном кривом переулке; я растворил дверь этого транспортного средства и выскочил, когда увидел, что всех кошек и собак, прыгавших в этом фильме, заводят во двор какого-то дома -- мне хотелось узнать, из какой организации были кошки с собаками; дворничиха не пустила меня во двор, и ответила что-то неопределённое про эту организацию, но ответ меня вполне удовлетворил. Тут заиграла на флейте задиристая мелодия, которая, как я понял, была одной из тем в этом фильме (постфактум я осознал, что это партия из одной из песен Jethro Tull, не помню, правда, какой). Я пошёл дальше по этому переулку, и вышел на какую-то улицу -- наверное, так выглядела бы Моховая, если бы снесли Манеж -- но она была гораздо шире, Кремль был заметён снегом и отделён чем-то вроде громадного Александровского сада, напоминавшего скорее какой-то залесенный заснеженный овраг. По противоположному краю, по которому я шёл в сторону тамошней Лубянки, впрочем, было лето, и там сидели нищие, алкаши, музыканты и какие-то фрики. «И всё же Москва очень, очень похожа на Нью-Йорк!» -- подумал я тогда и вспомнил во сне строчки, которые вспоминал ещё, как шёл в сторону вокзала наяву: «О Москва, мати клятвопреступления! Много в тебе клопотов и нестроения». Я перешёл улицу, которая была на месте Большой Никитской, только шире раз в пятнадцать, и тут пошёл снег. Я как-то засмотрелся на башню, стоящую около края Манежки -- это была колокольня Троицкого собора в Саратове, только раз в семь или десять больше -- и что было дальше, не помню, потому что проснулся.

Я садился в поезд не совсем ещё здоровый, но жар, который стоял в вагоне, не только пробудил меня, но и, кажется, немного отогнал болезнь. Я решил выпить чаю, но проводница (которая, когда я садился в поезд, сказала мне, будто бы она меня помнит -- ничего удивительного; впрочем, я её не помню) отказалась дать мне стакан, если я у неё ничего не куплю. «У нас план» -- сказала она. Я согласился посмотреть хотя бы, что у неё есть, но тут к ней подошёл какой-то человек из бригады поезда, и сказал, что боковая дверь поезда открыта. Проводница знала об этом и как-то попыталась оправдаться, но скрылась вместе с этим человеком, и он, насколько я понял, показал ей, как можно закрыть дверь. Вот в тот момент как-то особенно неуютно было. Потом она, как вернулась, показала мне, что она могла бы предложить купить, и мне как-то этого всего так не хотелось, что я едва было не уговорил её дать мне стакан просто так -- но тогда бы я в её глазах стал бы совсем неуважительным каким-то медведем, и взял бутылочку воды за 50 рублей. Ещё до этого она весьма настойчиво предлагала то какую-то еду, то ещё что-то подобное, то билеты железнодорожной лотереи. Потом оказалось ещё, что в поезде не работают розетки. Что-то мне всё как-то совсем не нравится с этими вашими железными дорогами.

Мысля об это и о какой-то математике, я заснул, и снилось мне следующее. Путин, оказывается, приобрёл невероятное могущество за счёт злых инопланетян с Проксимы Центавра. Его возможности достигли того, что он объявил войну Америке, наслав со стороны Тихого океана гигантский дирижабельный флот (за время моего сна линия дирижабельного фронта переместилась от Миссиссиппи до Аллеганских гор). Отец же мой, тайно работая на США, руководил космическими бомбардировками Проксимы Центавра, хотя он не особенно большой специалист в этом; я ему как-то помогал. Центр управления находился в квартире на первом этаже дома № 98 (с башенкой) на 2-й Садовой улице в Саратове, а сама стартовая площадка находилась на станции Амундсен-Скотт. Три предыдущие попытки оказались провальными -- отправленные корабли всякий раз падали на Землю, но СМИ выдавали это за падение малайзийских самолётов, а эта четвёртая попытка была последней. В итоге, кажется, что-то взлетело, поначалу очень криво, но потом сигнал прервался, а на Землю обрушилось что-то непонятное -- это был либо радикальный успех, либо полный провал, я не успел узнать, потому что проснулся.

Поезд опоздал на полчаса.

post comment

Тервер всё [24 Dec 2014|11:12pm]
[ mood | calm ]
[ music | Алиса -- Завтра может быть поздно ]

Сдал сегодня тервер. Исподволь кажется, что какая-то большая часть противуестественной обязательности, длившаяся с рождения моего (точнее было бы сказать, с первого класса) навсегда закончилась -- оставшиеся обязательные курсы мне хотя бы не обременительны. На деле же ничего не изменилось; или, возможно, это так кажется из-за того, что сдача тервера была проще сдачи логики или диффуров (тервер не родил на моей голове, в отличие от этих двоих, ни одного седого волоса) -- примерно как, знаете, умирают праведники: тяжкая птица души выпархивает из тела и улетает, оставляя после себя всего лишь горстку пепла, так и мы все выпорхнули из тварной теоретико-вероятностной оболочки в кристаллический мир неассоциативных алгебр, оставив горстку пепла где-то у ступеней матфака. В прямом, между прочим, смысле: по выходе на улицу мы сожгли портрет де Муавра, скулы которого так похожи на биномиальное распределение; сперва мы стояли на каком-то удивительно порывистом ветру, и портрет не хотел загораться (как заметила Саша М., тетраэдры, из которых состоит огонь, ударялись о лист бумаги гранями, а не вершинами, и не воспламеняли оный), но мы, встав в безветренное место, со второй попытки сумели обволочить пламенем весь лист, и он, кувыркаясь и перевёртываясь, сжался в чёрную точку и скрылся в какой-то щели.

Ещё спросил у Каледина про йордановы алгебры и какому джербу могло бы соответствовать их расшатывание -- он сказал, что не знает, потому как человечеству неизвестны примеры, и ещё ругался на книгу Мамфорда про абелевы многообразия, где сказано, что эти алгебры соответствуют кривым с комплексным умножением или чему-то такому (не из-за того, что там это сказано, а по другим каким-то причинам). Неужели правда надо самому что-то изыскивать, если за этим вообще есть? не могло бы ведь, чтобы до меня этого никто не увидал, если оно существует. Ещё вот думал над следующим вопросом: пусть $X$ -- метрическое пространство, тогда фактор пространства всех квазилипшицевых функций по ограниченным есть квазиизометрический инвариант. Есть ли высшие аналоги этого? То есть понятно, что это нечто вроде нулевых когомологий; а есть ли другие? да и вообще, что это такое хотя бы для $X = \R$? Какое-то ужасное пространство. Какая хоть топология на нём? И вот ещё Вася Р. мне напомнил вопрос, который меня занимал летом с первого на второй курс и в начале второго: какое есть соответствие между группами и пространствами, чтобы скрученное произведение переходило в расслоение? Можно отправить группу в класс квазиизометрии её графа Кейли, но тогда конечные группы переходят в точку, а ведь не хочется такого.

А вообще последнее время ничего не делал, только вот прошёлся в воскресенье после экзамена Елагина от восточного выхода ст. м. «Площадь Революции» до Владимирки (точнее, до Андроньевской площади). Указатели с количеством километров по улице до МКАДа так звали идти всё вперёд и вперёд, туда, за какими-то «энтузиастами», в Балашиху, в Сибирь -- но я не поддался. На Николоямской, около Лыщикова переулка, ко мне захотел было обратиться какой-то господин и присвистнул мне, но потом решил, что я не обратил на него внимания, и свернул в сторону, и тут что-то дёрнуло меня свистнуть ему в ответ; он сразу повернулся и довольно нахально попросил дать ему рублей двадцать, а когда я полез за какими-то деньгами, стал просить сразу пятьдесят. Мелочи при мне было чуть меньше двадцати рублей, и когда я выгреб почти всю её, он сказал «Давай всё» и тем и удовольствовался. Не жалко, конечно, но было похоже на грабёж. Потом, когда я у садика в одном из Сыромятнических переулков рядом с Курским вокзалом на стенде прочитал, что на месте сем московскими ярыжками едва не был ограблен св. Фёдор Гааз, врач, отменивший бритьё половины головы женщинам в московских тюрьмах, я решил, что ещё легко отделался. Впрочем, у меня и шубы не было, в отличие от Гааза, только так, пальтишко; с другой стороны, я и никаким арестантам ничем не помог.

4 comments|post comment

And, Michael, you would fall [07 Dec 2014|02:38pm]
[ mood | lazy ]
[ music | Борис Гребенщиков -- Любовь во время войны ]

Наконец-то выпал снег, вот, всё стало гораздо лучше. Раньше перемещение на электричке вызывало тяжеловесную, совершенно отвратительную тоску, но теперь поверхность земли стала белой, что разнообразило мир, выделив эту поверхность из всего разнообразия сущего -- если раньше всё было серым, то теперь серо всё, кроме, собственно, этой самой поверхности. Впрочем, не много это смысла придало этому самому перемещению, и скоро оно опять наскучит, но я к тому моменту вернусь домой, да и вообще что об этом думать.

В последнее время пользуюсь в основном почему-то фиолетовой линией метро, которой не пользовался почти никогда (думал даже абонемент до «Беговой» купить, который вдвое дороже стоит, да они в декабре не продаются): то в четверг и пятницу ездил на «Пушкинскую» смотреть шестисерийный фильм про русскую эмиграцию в Югославии и Русский Охранный Корпус, запрещённый к показу по телевизору, то в субботу экономисты пригласили сыграть с ними в, прости Господи, ЧГК, и пришлось ехать на «Кузнецкий мост», то ещё что-то. Вот и сегодня: поднят я был около шести утра, и в 7:30 стоял уже около ризницы церкви Всех Святых на Кулишках; когда я нахожусь около ст. м. «Китай-Город», я всё время думаю о коммутаторах векторных полей, и сегодня не было исключением. Правда, уразуметь, как и во все предыдущие попытки, я ничего не смог -- не знаю, как это случилось, но я оказался сначала рядом с Морозовским садом, потом зачем-то в храме Христа-Спасителя, в котором потолок исписан георгиевскими лентами, а потом вдруг около главного здания МГУ. В 10 утра в воскресенье там так хорошо, совершенно ни одного человека; у «Фундаментальной библиотеки», в которую и так никто не ходит, лежал белейший, приятнейший снег, великую радость составило немножко по нему пробежаться. Кажется, сегодня там было мероприятие по случаю 51-й годовщины СУНЦ-а, но я туда не сходил. С другой стороны от МГУ снег тоже очень хороший, я даже запел песенку, пробегая по нему, но быстро умолк, стесняясь своего акцента и непопадания в ноты.

С площадки на Воробьёвых горах сегодня, опять же, из-за снега, впервые за те разы, как я с неё смотрел, вид был очень милый. Довольно большой кусок её огорожен; говорят, там собираются строить памятник 15-метровый памятник киевскому князю Владимиру (уж не знаю, какое он отношение имеет к Москве, это как если бы на Арлингтонском холме стоял гигантский памятник Эдуарду Исповеднику; не могу ещё вообразить, насколько он испортит вид на МГУ из Москвы -- когда перед входом в Университет Чернышевского в Саратове в 2008-м, что ли, году поставили памятник свв. равноапп. Кириллу и Мефодию, это выглядело несколько так себе -- впрочем, потом этот памятник примелькался). Потом, как обычно, спускался с Воробьёвых гор, более-менее скользя по склону, держась за решётку, огораживающую нечто непонятное; было очень забавно смотреть, как пафосный толстый экономист, спускавшийся передо мной, потерял равновесие и скатился вниз на спине, искупав в снегу все свои умные статьи по экономике.

К сожалению, я перестал делать какую-либо математику. Когда дорогой мой научный руководитель уехал, стало невероятно тоскливо, и я осознал, что на матфаке, фактически, абсолютно все -- жёсткие аналитики. Во всяком случае, когда я подходил к разным людям и предлагал им посмотреть на некоторую 4-форму от неассоциирующих переменных, и сказать, не напоминает ли она им о чём-то, они отвечали мне как-то издевательски. Жаль, что уральско-сибирский мир далеко-далёко, а [info]posic@lj ещё дальше, они бы, скорее всего, ответили мне. Доразобрать статью про $G_2$, может, жизнь и наладилась бы -- да что-то сонно, и не хочется выходить из этого оцепенения, «да и Didelot мне надоел». Правда, сегодня в электричке хорошенький [info]monroth меня немножко побередил по этому поводу, спросив, в какую заморскую магистратуру я собираюсь поступать и покормив меня рассказами про Стэнфорд, Принстон, Нортвестерн etc. Кстати, второкурсники устроили свой семинар, первый студенческий семинар, на который я могу ходить (во всяком случае, тут не приходится слушать слово «когерентный» или какое-то такое пять раз в минуту). Будем верить, что взлетит.

7 comments|post comment

Вы ввысь возносите короны изо льда [20 Nov 2014|11:42am]
[ mood | calm ]
[ music | Леонид Фёдоров, Владимир Волков -- Немцы ]

Стыдно признаваться в этом, но в квартире, в которой живу я, совсем грязно. В нашей-то комнате, положим, просто свалка хлама (потому как мой дорогой сосед всё же заботится о чистоте), а вот за пределами её нечто совершенно невообразимое -- особенно на кухне, там никто не считает долгом убирать за собой, а ещё оттуда постоянно пропадают вещи (в связи с чем всю посуду и продукты мне приходится держать в комнате). Сегодня я заметил, что дошло до того, что лежащая на раковине тряпка для вытирания пыли так долго оставалась недвижимой, что лежащая под ней яблочная семечка успела пустить корни и значительно прорасти; теперь у нас в квартире маленькая яблонька о шести или восьми листьях. Хотелось бы её, конечно, пересадить во что-нибудь приличное, но у меня руки не дойдут купить горшок с землёй, очевидно.

Между прочим, во вторник вышел из НМУ в каком-то подавленно-рассеянном состоянии духа, не зная, что и делать, и пошёл не налево и не направо, а в арку, где магазин «Продукты» и, туннелируя так сквозь дворы, сам того не чая, вышел в Чистый переулок, к какому-то заведению патриархии. Воодушевлённый своей находкой, я пошёл дальше по Чистому, в Сеченовский, где остановился и задумался: не слишком ли я, опьянён своим унынием, пренебрегаю тем, что мне открывается само собою, без моей на то воли? Я подкинул монетку, сидящую в моём нагрудном кармане, и она подтвердила мои опасения, сказав, что не видит за мною той свободы, которую я на себя воздеваю, и пыхнув мне в лицо здоровым жаром своей розовой щеки. Я спросил у неё, нужно ли мне проверить, не короче ли этот путь из корня Чистого переулка к Независимому, чем тот, которым я хожу обычно -- и она, промолчав, утвердительно качнула головой и мягко, но остро улыбнулась, намекая, что это знание -- не единственное, что я получу, предавши свою волю в её руки. Часы показывали 17:59, как я вернулся в начало Чистого; как только я перешёл его, часы показали 18:00, и я понял, что время пошло. Я с обычной своей скоростью шёл по дороге, мною открытой, и поднялся на третий этаж Независимого в 18:07. Там всё было как обычно, точно так же, как было, когда я уходил оттуда, и света не сияло ниоткуда, и я подумал, что копейка мне наплела; но, решив, что идти вовне снова было бы глупо, я сел, задумавшись над задачей, которую я обсасывал уже долго без каких бы то ни было шансов на решение, и она вдруг свелась к глупой школьной стереометрии, какой кормили в одиннадцатом классе на параллель младше моей в СУНЦе. После я, впрочем, усомнился в корректности этого аргумента; лажа он или нет, я до сих пор не знаю, но в тот момент я был очень радостен.

Выходит, что даже не за дверью квартиры, а за дверью комнаты моей начинается какое-то абсолютно чужеродное и извергающее из себя пространство, которое каждый раз, как едешь в НМУ или на матфак, приходится преодолевать. В последнее время всё чаще и отчётливее я чувствую, что вокруг меня нет почти ничего моего, хотя раньше казалось, что всё вокруг имеет статус примерно одинаковый; будто бы я шёл по серой сухобезводной степи, прохладной и изотропной, и вдруг страшный треск отвсюду раздаётся, а под ногами колышутся грязные серо-синие льдины, и под ними чёрная бездна. Кажется, что вот так и придётся перебираться со льдины на льдину, а берега не видно. Наверное, это пространство так сурово и непривлекательно стало, до такой степени, что возьмёшься рукой за ручку, а между ними иней выкристаллизовывается, только от того, что похолодало вдруг. «Россию ждёт 35 лет холодов», -- говорят учёные метеорологи, с бородами и в свитерах и, наверное, в тонких малиновых шарфиках. А что, так было всегда.

Cités d’Europe et vous là-bas, villes d’Asie,
Et vous, Moscou, et vous, Irkoutsk et Archangel,
Vous portez tour à tour les couronnes de gel
Dont se pare la blanche et mystique Russie.

On ne sait quelle flamme immense anime en vous
Ce brasier de ferveur qu’est votre âme dardée ;
Tout sacrifice vous l’acceptez à deux genoux
Et vous mourrez, en silence, pour une idée.

2 comments|post comment

Обратная задача [13 Nov 2014|02:27am]
[ mood | tired ]
[ music | Florence And The Machine -- Remain Nameless ]

Будучи человеком глубоко укоренившимся в своём зазнайстве, бескультурьи и невежестве, я более всего на свете люблю витийствовать; к этому все относятся снисходительно, но без особой любви, так что обычно я разговариваю сам с собой, и это утоляет мою жажду порисоваться в словесных упражнениях лишь отчасти, поэтому я тщусь беспрестанно отыскать себе каких-нибудь слушателей; я уже и не чаял было отыскать их, поскольку всем, кто на это соглашались, я за некоторое время успевал порядком наскучить, а те, кто прежде меня слушали, начинали говорить, что я неправ во всём -- теперь же случилось нечто совершенно глупое: именно, я нашёл человека, который готов был слушать мои банальности и даже говорил, что получает от этого некоторое удовольствие, и так этому обрадовался, что обрушил на него такой поток всякого вздора, что он даже не то что сказал мне, что я набитый дурак, а просто перестал отвечать на мои до него домогательства -- и это за одни сутки почти что! Не могу в точности сказать, смешно это или грустно.

Между прочим, в последней своей попытке подлезть, скормив порцию своей ерунды, я сослался на (кажется) диссертацию Артура Томберга, и почти что уже забыл про это, как вдруг понял, отходя ко сну, что у меня совершенно нет чистой одежды, и недурно было бы её постирать. Этот процесс занимает минимум час; кроме того, я совершенно безрассудно трачу деньги, поэтому я решил, что завтра обедать я не буду, а лучше сам за этот час сготовлю на завтра себе обед. Почти все свои продукты, однако ж, я по глупости забыл у [info]rsa, как готовил у него прошлый раз, а у меня осталась только грудка индейки в пластиковом лотке, купленная по той причине, что она оставалась последняя во всём магазине, и ещё какая-то мелочь вроде макарон. Грудка была мёрзлая и тяжкая, как камень; я попытался разморозить её печке, но ей хоть бы хны. Пришлось мне резать её мёрзлую, я втыкал в неё нож, с которого его оранжевое антибактериальное покрытие уже немного слезло, и сам про себя, совершенно непроизвольно, окрестил свою деятельность «обратной задачей короля Артура». Не знаю, право, удивительно даже не то, что совпадения случаются, а то, что они не поддаются решительно никакой трактовке.

Впрочем, почти сразу я решил, что запихать нож в индейку так, чтобы я сам не смог его оттуда достать, никак не входит в мои планы, хотя мне это почти что удалось. Распилив уже отсыревшее тело на две половины, ту, что побольше, я положил обратно в её родной белый пластиковый ящик, укрыл, как саваном, плёнкой, которая доселе герметически этот гроб запечатывала, и погрузил обратно, в холодный и сырой чрев морозильника.

Пока я это писал, макароны пригорели.

10 comments|post comment

И, став шаром, человек утрачивает все свои желания [02 Nov 2014|01:07am]
[ mood | calm ]
[ music | АукцЫон -- Далеко ]

Был, между прочим, на выставке Бёрдсли в Пушкинском музее; половину из этого всего великолепия я, колхозник, и не видывал никогда, стыдно так -- зато я испытал потрясение теперь, а не тогда в детстве, когда я был совсем глупеньким, это приятно. Как-то Бёрдсли побудил меня перечитать Хармса; оказалось, что прежде просто казавшиеся милыми письма к Мейер-Липавской выглядят откровениями, совершенно согласуясь с моими представлениями о том, как и что должно быть устроено:

Очень соскучились мы без Вас. Я влюбился уже в трёх красавиц, похожих на Вас. Леонид Савельевич написал у себя под кроватью карандашом по обоям: «Тамара А. К. Н.» А Олейников назвал своего сына Тамарой. А Александр Иванович всех своих знакомых зовёт Тамася. А Валентина Ефимовна написала Барскому письмо и подписалась «Т» -- либо «Твоя», либо «Тамара». Хотите верьте, хотите не верьте, но даже Боба Левин прислал из Симбирска письмо, где пишет: «...ну как живёшь, кого видишь?» Явно интересуется, вижу ли я Вас. На днях встретил Данилевича. Он прямо просиял и затрепетал, но, узнав меня, просто осунулся. Я, говорит, вас за Тамарочку принял, теперь вижу, обознался. Так и сказал: за Тамарочку. Я ничего не сказал, только посмотрел ему вслед и тихо пробормотал: сосулька! А он, верно, это расслышал, подошёл быстро ко мне, да как хряснет меня по щеке неизвестно чем. Я даже заплакал, очень мне жаль Вас стало.

Ещё перечитал про Хармса статью в Википедии; оказывается, когда Хармс умер, какие-то официальные лица сказали Марине Малич, будто бы он жив и был вывезен в Новосибирск. Вот и думай теперь.

А имя Бёрдсли означает «владыка эльфов», то есть изначально оно выглядело как «Альберих», так звали гнома, сторожившего сокровища нибелунгов. Ещё св. Альберих был одним из основателей ордена цистерцианцев -- в его названии ведь три буквы «ц», а ведь это одна из лучших букв, пожалуй. Кстати, когда писал это, вспомнилось почему-то, как я бродил по Казани, на какой-то улице, не помню какой, кажется, в Забулачье, а может это вовсе не Казань. При чём здесь Казань? Наверное, потому что там Заболоцкий родился. С другой стороны, он же не совсем в Казани родился, а через речку, в Кизической слободе при, прошу прощения, Введенском монастыре. Соотношения между соотношениями, не иначе.

1 comment|post comment

So she ran away in her sleep [22 Oct 2014|03:24pm]
[ mood | sleepy ]
[ music | Lykke Li -- No Rest For The Wicked ]

Вчера после рассказа Звонкина про пространства модулей нашёл на матфаковском буккроссинге сборник выдержек из статей Зеэва-Владимира Жаботинского с какими-то комментариями и, схватив его, сбежал из этого страшного места куда-то в метро. Поезд, который встретил меня на филёвской «Киевской», ехал в сторону Москвы-Сити, и мне ничего не оставалось, кроме как поехать туда. Раз уж так получилось и мне оказался заповедан путь на станцию Фили, мне пришлось садиться на Тестовской, и, посмотрев расписание электричек, будучи на станции Международной, и увидев, что ближайшая электричка остановится на Тестовской ещё через час, я решил благоразумно поехать обратно. Так я и катался туда-сюда от Москвы-Сити до Кремля и обратно, читая замечательные вырезки замечательного Жаботинского, этого, как обзывал его Бен-Гурион, «Владимира Гитлера».

А сегодня зачем-то среди ночи, проснувшись часа в два или три, начал говорить о жизни на кухне с [info]rsa, несмотря на то, что минусы такого поведения были мне вполне очевидны. Где-то пол-шестого я сделал решительное: открыл библиотеку «Генезис» и скачал примерно треть всех результатов поиска по запросу «p-adic». Потом ещё я с утра поспал, конечно, встал около 10 часов и поехал на Фейгина; в электричке бегала маленькая плюгавенькая собачка, которую я, проходя из конца электрички в начало, всё время пропускал вперёд в дверях между вагонами. Она, вроде бы, хотела выйти, как и я, на Филях, но что-то не решилась и поехала куда-то дальше.

Спать всё равно хотелось; в итоге я заснул весьма крепко в Стекловке, пока там как-то медлительно разбирали что-то про когерентные пучки из Хартсхорна, и мне приснился, натурально, ультраметрический рай (это как психоделический, только гораздо лучше): там было много лесов, среди которых располагались города, представляющие из себя один центр с вокзалом и некоторое количество удалённых районов, тоже спрятанных в лесах и соединённых с ним чем-то средним между трамваем, электричкой и маршрутками (прототипом, виденным мною наяву, вероятно, был Академ); между городами же ходило что-то среднее между электричками и поездами, и там дефилировали проводники и разливали пассажирам чай из стеклянных чайников с поршнями в гранёные стаканы. Ультраметричность же состояла в том, что, тратя на каждую поездку не более 10 рублей, совершенно невозможно было выбраться из одного района; из города тоже было выбраться, не потратившись больше, чем на какую-то сумму единомоментно, нельзя. Когда я поведал об этом сне, мне даже сказали, что в Академе в какой-то момент действительно всё так и было, что маршрутки в его пределах стоили 7 рублей, а выходящие за его пределы -- 25. Впрочем, вероятно, ультраметрическая природа таких структур всем давно хорошо известна.

4 comments|post comment

О существенности поляризации [17 Oct 2014|09:26pm]
[ mood | tired ]
[ music | Björk – Human Behavior ]

26 июня 2014 года я написал: «Менее же всего я люблю не, как могло бы показаться, неопределённость, а предопределённую неприятность». На самом деле, конечно, это неправда. Тогда, например, эта предопределённая неприятность была совершенно характера «affine line will set us apart» -- она казалась мне катастрофой всей жизни, но быстро свернулась, потому как предопределённость моего последующего движения (а я писал те строки в вагоне аэроэкспресса, те всемирные теченья, те всесильные потоки были там наиболее материальны) хотя и не уничтожила аффинную прямую, но сделала её совершенно неважной. Теперь же я нахожусь незнамо где, возле того самого разрыва, и что будет дальше -- совершенно непонятно.

На самом деле, мне пришлось всю предыдущую ночь напролёт решать и переписывать домашнее задание по терверу; дело в том, что в предыдущем я сделал только 12 номеров из 16, а сделать менее 13 номеров из 16 было бы равносильно тому, чтобы не сделать ни одного, при этом несдача (в таком интересном смысле) двух домашек приводила бы к несдаче всего курса. Тем не менее, часам в семи утра я успел сделать только первые девять номеров, и всё остальное судорожно дописывал, точнее, допереписывал уже на факультете. Когда я сдал эту несчастную домашку, я почувствовал необычайную лёгкость и свет, исходящий изо всех углов неба. На улице, тем не менее, находиться было нельзя: слишком уж холодно было; с утра вот шёл снег, в падении таявший и переходивший в какую-то морось, а к середине дня весь её потенциал, казалось, застекленел и превратился в холод, разлитый по воздуху. Площадка перед зданием факультета математики начала белеть и приобретать свои оттенки белого пастбища, на которое то и дело приходят тёмно-серые тучные вязанные шерститстые носороги, дымят там что-то, встают друг против друга, словно два единорога, как-то соударяются и уходят -- до этого они выглядели как серое на сером или серое на пёстром, что не так приятно, как серое на белом. Чуть позже, когда я ещё поел, стало одновременно темнее и теплее, и снег, осаждавшийся вместе с моросью, стал как-то очень приветливо зазывать, как он это обычно делает в отсутствие московского пронизывающего ветра, добавляя в распростёртую плоть Москвы немножечко Питера.

Тем не менее, в какой-то момент я однозначно почувствовал, что всё стало гораздо хуже -- вероятно, когда мы зашли куда-то погреться, и я вышел оттуда с полновесным осознанием того, что ботинки мои совершенно промокли, и холод улицы ударил со всех сторон по их согревшейся влаге. Мысль о том, что ботинок, которые не промокают, у меня нет и что их надо будет дополнительно покупать, вкупе с бессонностью последней ночи, неопределённостью ситуации с тервером, близостью контрольной по топологии, от которой тоже неизвестно чего ожидать, сломанным правым наушником, ещё каким-то числом предметов, которые хотелось бы сдать, чтобы попробовать приехать-таки между 1-м и 4-м в Саратов, необходимостью покупать билеты, необходимостью ехать от непривычной станции электрички и ещё миллионом разных, совершенно дурацких по отдельности мелочей, которые клином сошлись на мне в тот момент, привели меня опять к осознанию того, что всё очень плохо. Я сел в электричке, уткнувшись лицом в рюкзак, и мгновенно заснул, и мне снилось опять, что я всё теряю, и эти потери дополнительно скапливались как свидетельства того, что всё вокруг невыразимо отвратительно. Я выглядел, вероятно, настолько ужасно, что находившаяся в том числе рядом Саша М. даже как-то активно меня пожалела; мне сначала было очень стыдно, а потом я понял, что не очень-то всё и плохо, просто оказалась утеряна как-то одномоментно путеводная звезда, и я так и болтаюсь, и ни туда и ни сюда. Можно надеяться, что это подвешенное состояние кончится, когда кончится тервер и начнётся французский в НМУ, но мне почему-то думается, что оно продлится ещё до конца четвёртого курса. А никуда-то я поступить в магистратуру не смогу, и будет всё то же самое, и вся жизнь будет цепочкой «и ни туда и ни сюда». Хорошо, когда эти промежуточные состояния поляризованы, и можно идти понятно куда, как было до того, как я свернул в Хохловский переулок; но что делать, если никакой естественной поляризации нет?

6 comments|post comment

Жёлто-серого, полуседого (скучный пост) [09 Oct 2014|12:06pm]
[ mood | apathetic ]
[ music | Nota Nefa -- Lavender ]

Позавчера или два дня назад, когда увидел у Андрея Д. на планшете фотографии, где я несколько раз попал в кадр, вспомнил ходасевичское: «Разве мама любила такого? etc.». Ухватившись за одну строчку, нечаянно вытянул и все остальные, как вытягивают кошку за заднюю лапу из какой-нибудь дыры, куда она пытается утечь: вообще говоря, совершенно ни на чём не могу сосредоточиться, если хоть на какое-то время оно имело для меня первостепенную важность, пусть даже на очень короткое, а потом это первенство потеряло; решил вчера, не имея чего делать в электричке, возобновить прерванное давно чтение «В поисках утраченного времени», и, не нашед места, на котором остановился, принялся перечитывать ещё раз то, что уже было читано; продолжалось это до первой незнакомой фамилии, на которую я в прошлый раз не обратил внимания, и через пять минут не заметил уже, как читаю критические статьи Ходасевича 1933 года. Давно я его не читал, я как-то уже совершенно и позабыл, как я его любил когда-то в школьном возрасте, когда откопал в шкафу репринтное издание «Тяжёлой лиры» (эх, а ведь жили же когда-то люди, и не макулатуру печатали! куда, куда всё пропало?), привлекшее моё внимание, разумеется, в первую очередь дореформенной орфографией. Тогда, правда, я читал только его стихи, и с трудом их понимал, а критических его статей не читал вовсе. Теперь, когда по прошествии лет пяти я не читал из него ни строчки, я почувствовал невероятную близость мне его суждений, отношений к людям, всего -- а в особенности неразличения им несущественного, как он пренебрежительно не различал советских издателей, переиздававших Державина под руководством Горького в «Библиотеке поэта». Но лучше (тривиальнее) всего, конечно, по поводу Горгулова написано, собственно, это то, что я пытаюсь донести иным своим знакомым уже больше двух лет:

Форма и содержание этих бредов, по существу, безразличны. Существенно в них только то, что, подобно бредам, известным психиатрии, они суть симптомы, свидетельствующие о наличии некой болезни. Но тут приходится всячески подчеркнуть, что на сей раз дело идет отнюдь не о психических недомоганиях. О, если бы дело шло просто о сумасшедших! К несчастью, эти творцы сумасшедшей литературы суть люди психически здоровые. Как и в Горгулове, в них поражена не психическая, а, если так можно выразиться, идейная организация. Разница колоссальная: нормальные психически, они болеют, так сказать, расстройством идейной системы. И хуже всего, и прискорбней всего, что это отнюдь не их индивидуальное несчастье. Точнее -- что не только они в этом несчастье виноваты.

Эх, почему я этого всего ещё в детстве не мог понять, всё же настолько очевидно.

А на самом деле всё опять стало очень скучно.

8 comments|post comment

Всякие разные варенья [07 Oct 2014|10:57pm]
[ mood | tired ]
[ music | Лёня Фёдоров -- Я не пример ]

Сегодня утром было опять стыдно: опоздал на рассказ дорогого юзера [info]azrt про адели. На самом деле, мне хотелось бы извиниться и как-то отчасти снять с себя вину, потому как это не я виноват, а то, что утром не успевал постричься, потому как я попросил тётушку парикмахера приехать в несвойственное ей время рано утром, и она закономерно не очень успела (я её ещё разбудил звонком в час ночи, поскольку забыл позвонить ей в то время, когда люди не спят). Кажется, никто не заметил, что я постригся, кроме меня самого (а мне очень нравится, потому что раньше я выглядел ужасно, а сейчас сравнительно хорошо; правда, отвратительной птичье-рептильной угловатости моего профиля вкупе с мерзкой улыбочкой это не отменяет). Пока ожидал того, как буду пострижен, ходил туда-сюда по улице и прописал тривиальность: в алгебре всех функций на узлах есть подпространство, являющееся коалгеброй Ли над функциями на базовом многообразии (именно, туда вкладываются просто интегрированием вдоль узлов 1-формы на последнем).

На Оревкова со мной идти никто не захотел, и правильно сделали. То есть мне-то понравилось (даже невзирая на то, что я там на самом интересном месте не просто перестал слушать, а уснул так, что по окончании рассказа вокруг меня, кажется, даже встали в круг, побаиваясь разбудить (и, наверное, совершали какие-нибудь смешные непотребства, вроде того, как на спящих котах выстраивают карточные домики -- не могу знать)), но это моя некоторая перверсия -- ну нельзя же любить анализ, в самом деле. Хотя [info]tiphareth говорит, что в эстетическом плане именно комплексный анализ не отличается от коммутативной алгебры, но я этим ещё не проникся.

Обратный путь от Стекловки до матфака проделал я с тем же [info]tiphareth-ом, который мне сказал, что странные вкусные красные плоды, растущие осенью на деревьях по всей Москве и которые я ем второй или третий год, являются на самом деле одним из сортов боярышника. Я попытался достать до самых жирных плодов оного на дереве, растущем за забором института горного дела (который Галкин (Палкин) называет «Institute of Mountain Business») и на этот самый забор залез, но то ли он был скользкий, то ли просто неудобный (то ли я был в неудобных ботинках), и я с него чуть не сверзся вместе со своим рюкзаком, который повис на нём даже не на одной из лямок, а на какой-то резинке (что уберегло многострадальный мой ноут от кирдыка). Зато потом мне удалось палкой низвергнуть что-то сходного размера и красненькое на углу улицы Вавилова и проспекта 60-летия Октября, но оно оказалось диковатым яблоком. После этого ещё дошёл до «Ашана», где мне показали на азербайджанское варенье из розовых лепестков, которое заняло место какого-то из европейских варений, от санкций умученного. Больше трёх чайных ложек, правда, его съесть мне не удалось: от нажористого розового запаха мне стало несколько дурно.

НМУ!! Вчера после Розенблюма (надо, кстати, будет в следующий раз предложить ему варенья из розовых лепестков-то) оставил сдуру в НМУ свой зонтик, вспомнил про него только в Кунцеве, и решил, что заберу его завтра утром (обратно ехать было лень, да и я бы постельное бельё не успел бы поменять). Наутро же (в 10-20 примерно) его там не оказалось. Сказали, что уборщица могла его отнести в учебную часть; вечером в учебной части его не нашлось, зато вот уборщица сказала, что видела вечером зонтик, но оставила его на месте. Математику они, видите ли, учат, Бейлинсон с Макферсоном у них в учредителях, видите ли, а резиденты местные что-то тащат всё, что плохо лежит, как тот господин у Довлатова, который украл ведро цемента, по дороге затвердевшего и после этого вместе с ведром выкинутого. Даже когда я зонтик на сутки в кафе оставил, его никто и пальцем не тронул. Какие невероятные мерзость и гадство! главное, зонтик-то рублей 500 стоил, не больше, кому его вообще стащить могло прийти в голову?! А мне три дня не есть.

Одна только радость: варенье, сваренное из саратовских яблок, получилось не просто прозрачное, а даже вкусное. Только что вот с [info]rsa доели первых пол-литра. Остатки надо будет завтра на матфак снести, вероятно.

1 comment|post comment

something wicked this way comes [03 Oct 2014|10:01pm]
[ mood | tired ]
[ music | Лёня Фёдоров -- Мотыльки ]

Вчера вот всё замечательно было: ехал из НМУ на матфак на рассказ Каледина по красной линии, от «Кропоткинской» до Лужников, и оттуда шёл пешком, частично вдоль железной дороги. На «Кропоткинской» ужасные рамки на входе: во всех местах их прохождение можно миновать как-то непринуждённо, а тут они стоят сравнительно плотно друг к другу, и нужно описывать неприятную ломаную, чтобы не проходить сквозь них, если не идти сперва навстречу людям, выходящим из метро, а потом перестраиваться в правый ряд уже за рамками, что тоже нехорошо. Но проходить через рамки ещё хуже, в этом какое-то унижение, какое-то соглашательство; это как между двух огней пройти, таково было пройти Митрофану Воронежскому между статуй Венеры и Бахуса. Причём ведь никакой «безопасности» это моё унижение совершенно не поможет, оно нужно только для потехи кремлёвских чекистов, которые не знают даже уже, чем заняться. Впрочем, то, что я думаю об этом -- это какая-то странная глупость; на самом деле, это только от того, что я перечитал в последнее время разных историй про непримиримую часть русской эмиграции, про белых генералов вроде Кутепова и Миллера, которых коммунисты похищали и ставили потом над ними опыты; теперь ощущаю себя той самой пресловутой «пятой колонной», которая дожидается только того, как иноземные войска войдут в Москву и снесут к чертям все эти рамки в метро, чтобы я мог свободно крикнуть вслед за Василием Глазковым: «Слава Богу, Москва горит!». О какой я только ерунде думаю, Боже мой. Вот я тогда тоже думал об этом, когда подъезжал к «Лужникам» (понял, кстати, пока это писал, что, в своём антисоветском угаре я совершенно забыл, какая из «Фрунзенской» и «Спортивной» как называется, и называю их «Лужники» и «Хамовники»; впрочем, восстановить их текущие названия можно, вспомнив, что Лужнецкий стадион существует, а Хамовнический нет, но проделывать это вычисление каждый раз слишком утомительно), и непроизвольно как-то отлепил наклейку на карте метро, на которой значилось новое название «Улицы Подбельского». Антисоветская борьба достойного уровня, угу (особенно иронично то обстоятельство, что Подбельский ничем не лучше Рокоссовского).

Когда я выбежал из метро, уронив наклейку с этим новым, столь неприятным мне именем, куда-то во чрев эскалатора, было минут сорок до Каледина, и я решил, что опаздываю и попробовал идти быстро, но не смог отказать себе в том, чтобы залезть по узенькой бетонной лесенке, поверхность склона под которой выстлана каким-то невероятным мусором, на насыпь МК МЖД. В том месте, где Новоандреевский мост уже кончился, и МК МЖД идёт по этой насыпи, железнодорожная линия очень похожа на какую-нибудь линию надземных внутригородских электричек в каком-нибудь Нью-Йорке, во всяком случае, в том представлении, которое у меня сложилось на основании того, чего мне хочется, точнее, хотелось в тот момент, как мне это показалось. Я очень обрадовался, когда увидел поверх железнодорожных путей здание академии; потом я неожиданно встретил Наташу О., которая ехала куда-то на велосипеде вместе с одним своим мехматским другом и которую давно до того не видел; она была, кажется, не очень в настроении со мной разговаривать, и поэтому я с нею почти и не поговорил. У Каледина всё было просто и замечательно, как будто не лекцию слушали, а чай пили, с лимоном и корицей. Правда, со второй половины лекции я был вынужден сорваться и пулей бежал с матфака (потому что внизу закончился семинар про объёмы ленточных графов, на котором рассказывалась теорема Мирзахани, некий факт из густопсовой геометрии категории Б, и насельники этого семинара мигрировали вверх; кроме того, мне нужно решать было листочек по коммутативной алгебре, а в этом рассказе всё было некоммутативно), но впечатления от лекции это не смазало, а скорее даже наоборот.

И именно в этот момент, точнее, в тот самый промежуток времени, когда всё было так хорошо, это самое всё опять начало портиться, как будто у апельсина начал немножко подгнивать бочок, как будто первая нитка отъединилась края от распускаемого свитера. Мало того, что перед всем этим, перед тем ещё, как я был в НМУ, я совершенно беспардонно напросился в гости; так я ещё и во время рассказа сел на первую парту и стал как-то отвратительно выпендриваться, притом тем, чего я совершенно не знаю; я, разумеется, не хотел ничего подобного, я хотел только, чтобы все мои знания свелись воедино, как стыкуются космические корабли, но это мне не очень-то удалось, а со стороны это выглядело убого. После этого, во время решения листка по коммутативке, я стал прилюдно как-то психовать, кликушествовать и иными способами вести себя неприлично (что помогло в решении разве что одной-единственной задачи, и без того простой). Сегодня вот тоже я постоянно ужасно вёл себя, всё время вставлял какие-то свои никому не нужные комментарии, например, подбился к людям, которые объясняли друг другу решения задач по коммутативной алгебре и стал пытаться рассказывать решения свои, кривые и косные, несмотря на то, что мне дважды или трижды недвусмысленно намекали, что решения мои здесь всем абсолютно до лампочки. Ох, Господи, как же научиться усмирять себя и ни от кого не зависеть. Впрочем, вечером, когда я, наконец, оставил всех, стало сравнительно терпимо, только была одна проблема: едучи в электричке, я решил зачем-то перебежать в первую дверь первого вагона на платформе Сетуни, и не смог вполне уместиться в электричке, пропутешествовав, защемлён дверями и частично вовне вагона, до Трёхгорки, на которой поезд изверг из себя громадные толпы народу и пустил меня вовнутрь. Никогда не понимал, почему там всегда так много народу выходит; когда я спросил это у [info]azrt, он ответил с некоторым восхищением, с которым он обычно прописывает замечательные тривиальности (вроде той, что объект категории множеств может быть канонически получен как множество как \hom в него из одноточечного множества): «Там три горы». Хорошее объяснение, конечно.

9 comments|post comment

Сеттачка [25 Sep 2014|01:15pm]
[ mood | happy ]
[ music | Coldplay -- Viva la Vida ]

В детстве я читал запоем и какую-то ерунду, вроде детских энциклопедий и колмогоровского математического энциклопедического словаря, а художественную литературу никогда не читал, за исключением школьного возраста, когда я едва коснулся всякой русской классики и очень много поел стихов Державина, которые до сих пор влияют на формулы, в которые я облекаю свои измышлизмы. Помню, как бабушка переезжала поближе к квартире моих родителей и моей, чтобы иметь возможность удобнее ездить сидеть с моим братом, когда он родился, около 2006 или 2007 года, и при переезде были перебраны все книги, среди которых нашёлся синенький томик Державина, с колонной на обложке, изданный в брежневские времена в Бресте, и привезённый оттуда моим батюшкой, который возвращался с военной службы, которую он, по счастью, проходил в Германии (по счастью -- потому что тогда был Афганистан; батюшка рассказывал, как их ещё в военной части в России построили по росту и рассчитали на первый-второй на первую и вторую роту соответственно; первая в итоге поехала в Германию, а вторая -- в Афганистан). Вот, когда этот томик выплыл на поверхность, батюшка принёс его домой, открыл на определённой странице, дал мне в руки и сказал читать вслух. То было стихотворение «Водопад», из которого я наперёд знал только строчки

«Се ты, отважнейший из смертных!
Парящий замыслами ум!
Не шёл ты средь путей известных,
Но проложил их сам -- и шум
Оставил по себе в потомки!
Се ты, о чудный вождь, Потёмкин!»
,

которые я вычитал в одной из детских энциклопедий в статье про Потёмкина. Я долго ждал, когда же они начнутся (а они там странице на пятой, если не ошибаюсь), и в итоге читал так занудно, что батюшка велел мне чтение прекратить. Я, впрочем, настоял и продолжил читать, но уже чуть получше -- впрочем, читать стихи я всё одно никогда не умел, что составляет причину вечного моего позора, ибо ладно бы я только не умел -- я ещё и люблю это делать! Потом я зачитал Державина до развала обложки, люди, которые могут найти мои комментарии в контактике от 2007 или 2008 года, заметят, что я говорю совершенно чугунными выражениями в державинском духе. Потом я научился писать получше, конечно, но всё равно сравнительно дурно. А разные державинские стихи, вроде «Всегда прехвально, предпочтенно, во всей Вселенной обоженно и вожделенное от всех, etc.» или «О Ты, пространством бесконечный, живый в движеньи вещества, ...» я периодически до сих пор повторяю про себя (это мне так кажется, на самом деле -- вслух), когда иду один по улице.

Но то было уже в сравнительно сознательном моём возрасте, уже даже в старшешкольном, а в детстве я читал только детские энциклопедии, и очень скоро, поэтому я никогда не прочитывал правильно новые слова, только скользя по ним взглядом и переставляя в них буквы, нередко совершенно по-идиотски. Самое смешное слово из всех таких было «сеттачка», которое, конечно, должно было быть «сетчатка», родители припоминали мне это лет пять, наверное; ещё в память мне запал «Эмдепокл», который должен был бы быть Эмпедоклом. Таких слов было очень много, но сейчас я почти все забыл, да и вообще забыл бы про это, если бы не оказалось, что город «Лытаркино» на самом деле называется Лыткарино. Я вообще узнал о существовании такого города около 2009 года, когда [info]zatwornik@lj жаловался на то, что на Яндекс-Картах Лыткарино есть, а Саратова нет. Обиднее всего, конечно, получилось, что я ещё это самое «Лытаркино» назвал вслух в несколько уничижительном контексте, искренне считая, что город этот так и называется. Уповаю, впрочем, что я этим всё же не сильно кого-либо обидел.

Теперь вот батюшка приехал в Москву и привёз яблок, из которых я, быть может, сварю варенье, если не поленюсь и не съем их просто так. Вчера вот тоже ел яблоки, съев, между прочим, самое сладкое яблоко, какое я вообще когда-либо ел; его сбил тот самый Артём К., которого я нечаянно задел «Лытаркиным», палкою с яблони, растущей во дворе одного из патетических профессорских домов по Университетскому проспекту. Перед этим мы шли в Стекловку, и по пути сорвали ещё яблок с деревьев то ли около института горного дела, то ли какого-то физического института по улице Вавилова; эти были зелёные, сочные и вкусные, в то время как те первые были красные, рыхлые, сочные и невероятно сладкие. Вообще не знаю, зачем я туда ходил; я, вроде бы, хотел пойти в Стекловку, но, подойдя к ней, решил, что я там всё знаю и что лучше было бы пойти погулять вместе с двумя очаровательными второкурсниками. Хорошо вчера было, конечно; особенно когда мы стояли на криво положенной плитке около станции «Профсоюзной», туда-сюда качаясь на ней, с Артёмом К. и брызгались водой в луже, простиравшейся под плиткой, а Влад Х. смотрел на нас немножко как на дегенератов (хотя не знаю, думал ли он об этом так). Эх, надо бы пойти будет ещё раз и набрать яблок, если я надумаю варить варенье, всё-таки.

Батюшка приезжал в 7-20 утра, а я вчера так умаялся, что забыл поставить будильник, и заснул даже в одежде; проснулся я совершенным чудом около 6-10 и бегом помчался собираться и почти к 7-20 успел на Павелецкий вокзал. Зато потом с 9-30 примерно до 11-28 замечательно сладенько поспал на диванчике на четырнадцатом этаже матфака; заснул, листая листки Вербицкого и пытаясь наглядно представить т. н. «обобщённое расслоение Хопфа» (делал я это только чтобы поскорее заснуть, что бы там не говорили всякие: дело в том, что меня укоряют в том, что я влюблён в одну свою однокурсницу, которая как-то раз решила выпендриться то ли передо мной, то ли перед Васильевым знанием слов «обобщённое расслоение Хопфа»; россказни эти, разумеется -- совершенная ложь). Пироги, испечённые моей бабушкой (той самой, переезд которой был причиной моего знакомства с Державиным) и тоже привезённые батюшкой, сыном ея, источали приятный убаюкивающий аромат, и я заснул тонким, но плотным сном, какого никогда у меня не было -- я мог в любой момент проснуться и тут же мог сразу заснуть обратно. Снилась мне, среди всего прочего, какая-то круглая галерея, от которой расходятся два крыла здания, прототипом которой служит галерея сразу за входом в математическое здание университета Мэриленда. Только она была гораздо больше, стены были мраморные и там был нисходящий эскалатор; вообще это здание было зданием торгового центра, совмещённого с университетом; магазины чередовались с лекционными комнатами примерно так же, как в московских торговых центрах они чередуются с туалетами. На мраморных стенах круглой галереи было выбито в больших количествах что-то очень непонятное; среднее между настенными росписями в египетских гробницах, очень непонятной инфографикой и коммутативными диаграммами. Успел достоверно разглядеть я только одну, на которой очень схематически изображалась следующая конструкция: для каждого мужчины есть женщина, которая родит ему ребёнка, и каждый ребёнок, когда вырастет, проголосует на президентских выборах, поэтому президент канонически изоморфен прямому произведению мужчин и женщин. Я ходил, кажется, покупать одежду с матушкой, и объяснял ей, чем плох был наш лектор по топологии (сиречь господин [info]_gr_). Я говорил примерно следующее: «Он даже не знает, почему на когомологиях грассманиана есть структура H-пространства!» (думаю, честно говоря, что это неправда). На этих словах мимо прошёл Вербицкий и блаженно улыбнулся.

6 comments|post comment

Неинтересные заметки [21 Sep 2014|09:03pm]
[ mood | tired ]
[ music | Regina Spektor -- Machine ]

Если идти в то время, когда солнце уже зашло, но фонари ещё не погасли, от Биржевой площади к ближайшему вестибюлю станции «Площадь Революции» по той стороне Богоявленского переулка, что ближе к Новой площади и дальше от ГУМа, можно видеть, как темнота обволакивает и переваривает рыхлые стены главного собора Богоявленского монастыря, но выплёвывает жёсткий золотой металл его купола, как капризный ребёнок съедает в супе весь бульон, но брезгливо оставляет сладковатую варёную луковицу. Но, всё же подпираемая (хоть и невидимыми) сводами, луковица купола не сиротливо остаётся на дне тарелки, а горделиво висит в напряжённо-беспечном воздухе вечерней Москвы, похожая на золотой неопознанный летающий объект. Позже, за углом дома, в свете другой летающей тарелки -- фонаря, висящего на проводе, перекинутом через верх переулка -- вырисовываются контуры стен собора, подобные столпу света, извергаемого кораблями пришельцев в стереотипных комиксах, но варьирующегося и перекатывающегося излишественными волнами нарышкинского барокко из-за духовных неоднородностей -- птиц сиринов, невидимых розовых китоврасов и многих других, чудесных и нам неведомых -- которыми, как комками, кишит каша русского мира. Видимо, если попасть внутрь этого луча, можно вознестись вверх, в самую луковку, но сине-чёрно-серая темнота остужает и кристаллизует свет, созидая из него непроницаемые соборные стены. А подле этого столпа, железные и грушеобразные, тянутся к инопланетянам Иоанникий и Софроний Лихуды, в жёлтом свете фонаря, истинно провинциальном в своей бежевато-рыжеватой желтизне, подобные недопитой бутылке тёмного зелёного стекла, под каким-то таким же фонарём, но за 850 километров оттуда, тянущейся вверх, к техногенному свету неверной лампочки, возмущаемой в летний период колебанием мотыльков. И храм, и памятник, и бутылка -- всё одно, и скуфья греческих братьев, и фольга шлема луковицы, и кокарда пивной крышечки, всё тянется вверх, само подымая вверх тех, кто попадёт под их своды, в их зону влияния. Думая об этом и наблюдая за храмом, я врезался в дорожный знак.

Был сегодня на марше; атмосфера, несмотря на впрямь ощущавшееся обилие провокаторов (после конца митинга я наблюдал, как какие-то козлы кинули яйцами в плакат одной пожилой даме, а потом на обвинения их безделье заявили, что они, дескать, не могут работать по инвалидности) и «дружинников», чувствовалась совершенно синкретическая, особенно когда я последовательно пообщался с господами под имперками (точнее, одним из них, стоявшем поодаль от основной массы, и говорившим очень дельные вещи), [info]asyarorschach, которая ткнула меня в бок и убежала бесследно, мудрыми учёными и любящими отцами Маратом З. и Александром К., настоящими (если не ошибаюсь, пятигорскими) казаками под корниловско-бандеровским красно-чёрным флагом, либертарианцами, в т. ч. [info]akater@lj, студентом НМУ, который мне обещал в среду досдать листок по анализу на многообразиях, человеком, который рядом со мной сидел в очереди на суд, когда меня взяли во время оглашения приговора Ходорковскому, и ещё некоторыми людьми. С другой стороны, для меня всё прошло гораздо скоротечнее, чем полгода назад, потому как часть плакатов у нас отобрали, в том числе прошломаршевый про Роскомнадзор и самый хороший, где «Крым -- Россия», с Камчаткой на месте Керчи и Архангельском на месте Армянска, в нательном золотом кресте, простирает чёрные угловатые руки к Сиднею, Новому Йорку, Рио-де-Жанейро, Парижу и Токио. Зато мои милые однокурсники, [info]mr_utnubu с флагом Уральской республики и [info]azrt, начертавший на своём ватмане джефферсонианскую формулу «несогласие есть высшая форма патриотизма» и многие другие, совершенно прекрасные, привлекли к себе внимание публики разного характера, в том числе самого Ильи Лазаренко, [info]ilya-lazarenko@lj и, кажется, одного австралийского корреспондента, и дали даже интервью (не знаю, впрочем, кому). Это их торжество, к которому я никоим образом руку не приложил, было вызвано, кончено, тем, что накануне они занимались делом, а не как я -- выпивал. То, что делал я это в обществе людей в высшей степени достойнейших, в числе которых был великий русский математик Саша Е. и несколько подлинно колоссальных оппозиционеров, вины моей не умаляет -- я с упорством, достойным лучшего применения, косплею мольеровского суконщика, не становясь, ясное дело, ни умнее, ни тоньше. Во всяком случае, когда в субботу днём я вместе с Васей Б., милой дизайнером-первокурсницей и [info]0player отмечал день рождения последнего, разрезая маленький тортик с мордой вроде «Hello Kitty» рыжим ножичком, который мы прячем от соседей, и с трудом отыскивая в своей неказистой норе стаканы и тарелки для четырёх человек, это было гораздо честнее. О, как же хорошо, когда никто не выпендривается!!

4 comments|post comment

Wolsey died in Leicester abbey where the abbots buried him [18 Sep 2014|08:47pm]
[ mood | annoyed ]
[ music | Bitch Alert -- God Doesn't Like Me ]

Вчера совершенно неожиданно для себя самого попал в точную последовательность, возвращаясь после НМУ. Проникнувшись опять любовью к голубой линии, я решил от НМУ поехать не с синей «Смоленской», а с голубой. Меж тем, войдя в крайний вагон первого состава, шедшего в сторону «Филей», я увидел, что в вагоне все места заняты, и ни один человек при этом не стоит. Решив, что, стоя, пока остальные сидят, я буду слишком горд, ибо поставлю себя выше остальных, я решил повести себя прилично и вышел. Следующий поезд приехал почти сразу и шёл в сторону Москвы-Сити; решив, что надо -- значит надо, я поехал до конечной станции этого ответвления, а там зашёл на платформу Тестовскую. Ближайший поезд до Одинцова был в одиннадцать вечера, а через полчаса, без трёх минут десять, был поезд до Усова. Решив, что мне нечего делать ещё полчаса, я стал конспектировать Фейгина, и почти сразу, как я закончил, подъехал поезд. Я в него сел и почти сразу очутился на «Рабочем посёлке», а там, не успел я перейти с усовской платформы на одинцовскую, подъехала электричка. Как же было всё точно, совершенно никаких когомологий, кроме как на Тестовской, а там в когомологиях сидел Фейгин. То есть я попал в резольвенту для Фейгина? Боже правый.

Сегодня совсем не то, и «Смоленская»-голубая совсем другая, и нет в её сотах мёда, и в рюкзаке моём его нет -- а вчера был. Эх, древняя конечная красной ветки, что ты здесь забыла? «Преобразись, Смоленский рынок!» -- заклинал тебя Ходасевич ещё когда, и вот, то не бабы курями торгуют, то Скопенковы листки принимают, да по Основам Гидродинамики. Смоленск! да, помнится, как Виталий Арнольд возил меня туда писать олимпиаду, и как Антон З., чтобы меня поддеть, напевал «Wake Me Up When September Ends», когда мы взбирались на соборную горку среди какой-то помойки. Теперь я у него диффуры принимаю, как же это пошло, «какой ужас и какой идиотизм». Милый, милый Виталий Дмитриевич! Как он на меня ласково посмотрел из-за своей бороды, когда я слямзил брошюрку (с намерением вернуть её обратно, разумеется) из выездного магазинчика МЦНМО и зубрил по ней определение градуированной алгебры! Мог ли я подумать тогда, что судьба так ребром вывернет меня, совершенно против моей воли, в оппозицию к его дядюшке? Ох, Смоленск, Смоленск! или Смаленск, белорусский город всё-таки, первая столица БССР. Станции «Смоленская» и «Белорусская» недаром разведены, ведь и Смоленск от Беларуси откушен, купно с Вильней и Троками, эпонимом товарища Троцкого. А от Белорусского вокзала поезд в Шереметьево ходит, а там хорошо, там ранг m_x/m_x^2 так подскакивает, что раздувай -- не раздуешь, да и не надо -- там хорошая особенность, горенштейнова. Скоро ли я снова окажусь там, в этой чудесной особенности, на этом острие? Совершенно вот не имею понятия; похоже, что не знаю даже, когда.

Господи, сейчас приду домой, а там сосед мой Вася Б., и что мне делать? Пока он не возвращался, я жил наедине с собой, а теперь как буду? Как всё скучно и унизительно, как всё пошло, как же дальше быть.

5 comments|post comment

Дожди, дожди [15 Sep 2014|12:31am]
[ mood | sick ]
[ music | para bellvm -- Искоростень ]

Холодно, Господи! Небо из приятственно-синего стало невыносимо холщовым, и проволока моего взгляда слишком мягка и тупо заточена, чтобы проткнуть его холст, оседающий на землю мелкодисперсной кашей. Влага хлюпает теперь везде, и самое мерзкое, что и внутри меня самого, всё пронизывает этот невыносимый московский ветер, и приносит с собой воду -- зачем она нужна вообще? Чувствую себя как в Петербурге в апреле-месяце сего года; теперь мне кажется, что мне нечего надеть, хотя на самом деле мне просто лень встать, чтобы посмотреть, что из тёплых вещей у меня есть.

На самом деле, я просто простыл, поехавши в пять утра в Пушкино понаблюдать на выборах. Когда только я туда приехал, произошло нечто, смутившее меня и настроившее на мысль о том, что эта затея была всё же неуместной -- именно, когда я встретился с другими людьми того же кандидата около 7:30 около какого-то торгового центра в Пушкине -- а ещё с утра моросила какая-то гадость и было довольно холодно -- я заприметил на ступеньках ещё не открытого торгового центра мужчину в одних трусах со многими ссадинами, но держащегося на непристальный взгляд столь благородно, сколько можно держаться в этой ситуации (если присмотреться, то он вёл себя всё же неадекватно, но непонятно, от воздействия каких-то веществ или нет); этот мужчина спрашивал что-то у женщины, которой это явно не нравилось; после он выпросил телефон у одного из наблюдателей и, после того, как этот наблюдатель кому-то позвонил, голый мужчина убежал восвояси. Я ещё перед этим весьма плохо выспался, поэтому -- и ещё от холода -- находился в оцепенении, и разум мой каждое мгновение весь целиком кристаллизовался в состояние сна, в котором секунд за пять -- пятнадцать мне успевало присниться много всего нетривиального, но неуловимого -- запомнилось оттуда мне только то, что там присутствовал [info]0player. Много в таком состоянии не наблюдёшь, но помимо меня там было ещё два человека от того же кандидата, которые отнеслись ко мне снисходительно. Впрочем, толк от меня какой-то всё же вышел, когда я делал вид, что контролировал проведение выборов на дому. Боюсь, как бы в одной из этих квартир я не подцепил бы какой-нибудь заразной болезни. Во всяком случае, когда я вернулся на участок, через некоторое время мне стало совсем дурно и я, отпросившись, пошёл, хлюпая по лужам, из этого мокрого ада.

Холодно, холодно! И ведь тепло, в котором я единственно могу согреваться, тоже происходит от воды, только от горячей. Как же я ненавижу воду, как давно я уже не видел огня. Да что там огня, электрический обогреватель тоже был бы хорош -- электричество же тоже что-то вроде огня, так же, как лунный свет -- некое неустойчивое, неверное подобие солнечного. Но огонь гораздо правдивее. Пора, пора! Я сожгу дотла твой светлый город Искоростень, оттого что нет тепла и любви.

post comment

navigation
[ viewing | most recent entries ]
[ go | earlier ]