красное и белое
Эпизод 1: Доисторическая пулеметная вышка росла будто прямо из травы, описывала, слепо поворачиваясь, полный круг. Когда торчащее из железа цевье, совсем исчезнув, стало вновь разрастаться, губя кого-то, но уже не его - он забросил ногу на рыхлый край и лег на живот уже в опасном снаружи. Косым курсом впереди шел танк, похожий на железный куль, утюжащий пространство косым утюгом, с кожей бронтозавра. Он вскочил и легко, как во сне, побежал к нему, по полегшей траве, волшебно необнаруженным. Бросил легкую гранату, попал в бок, тотчас начавший гореть желтым бездымным огнем, очень ярким на фоне осени, унылости, серости. Когда он уже почти был обратно, вслед ему затарахтело, и он падал на землю у края окопа, стараясь иметь наименьшую парусность, представляя в голове свое минимальное сечение, и вжимался, втягивался, грушей проваливался в спасение окопа, где слышен был балагурящий голос и где его, вместе с подвигом и чудесным спасением, совершенно никто не заметил, а я меж тем еще чувствовал жжение тех пуль пулемета которые должны прошить меня, и которые чувствовались по всей грудной клетке незаполненным пунктиром, как границы еще несуществующих республик на белой, пустой, диковатой контурной карте.
Один из них, офицеров, стоял в гражданском - в полотняном костюме, как начал воевать - остальные смотрели на него с невысказываемой завистью, думая что ему удастся отговорится или хоть избежать немедленного расстрела, - несколько дней оттяжки разбирательства – и он сам понимал это же и молчал, потому что никто его не мог упрекнуть, он с самого начала был таков, еще когда не было ясно, что все закончится вот так. Эта мысль о попытке спасения овладела всеми как огонь, перекрывая все остальные прежние соображения. Они уже на краю поля, у перелеска, изо всех сил стараясь не думать о тех, кто еще ведет бой.
Не было сказано ни слова, но уже через минуту они шагают, быстро как только возможно быстро, через осенний голый перелесок, странными декадентскими дачниками - она в диагонально морщащем черном вечернем платье, повиснув на руке спутника, он в дачных штанах с завернутыми как у рыбака штанинами и босой, кто-то сзади - в синем и морской фуражке. Они шли по грунтовой дороге. «Где дорога к морю?»- спросил он. «Можно пойти, там короче» - «Где дорога глуше?», произнес он, ее обнаженная рука тотчас вытянулась, и они, не останавливаясь ни на секунду, поворотили вслед за ее простиранием, будто их перемещение плавно лилось, было целенаправленным походом, а не слепым шараханием прочь. Они шагали задами деревни – за забором играли в домино мужики. Один из них, ближний к длинной жерди, - которая весь забор и составляла, - из-под очков с неодобрением посмотрел на компанию, но думал явно об игре, и неодобрение относилось только к позиции в его собственной партии. Я вспомнил, что дальше дорога идет через болота и озерцо с крутыми боровыми берегами, где была избушка и рыбачили местные, - и понял вдруг, что не взял велосипеда, а нужно, как он мог забыть! – тогда съездил бы домой, взял ключи, догнал бы их, успел бы сказать о случившемся. Сказал об этом, так же просто, как помыслил, и видел, как она бросила вопрос кому-то, ковыряющемуся на своем участке: «он только съездит в Берлин и вернет» - но не дали, хотя все эти люди были им обязаны! и пропало его представление как он катит, вжимая педаль в тугую пустоту над грунтом, такое четкое, что ему пришлось его отдельно гасить, как непокорную огневую точку. Они почти бежали дальше, плотной и разнозненной группой. Дорога уже вышла в поля, вдоль нее росли двойные, со скрученной шкурой, деревца, косо поднимавшиеся из нескошенных вокруг них травяных опушек. В их случайном временном сочетании была непреодоленная неустойчивая странность, как будто они бежали в поисках кабака, чтобы туда ввалиться и там захохотать, и там распасться и эту странность утерять, но только ни одного кабака не было в сотне километров, и уж тем более впереди, за той черной стеной елового леса, до которого им только нужно было успеть добраться.

Эпизод 2: «Отец рано объяснил ему отсутствие разницы между сословиями, и он с детства одевался сколько возможно просто, и теперь сам чувствовал, что выглядел странно и глупо в холщовой косоворотке и манжетах с бельевыми пуговицами». Он блуждал смущенной рукой по запястьям и ключицам, спеша повторить траекторию взгляда недоверчивого, задавленного сомнением как непосильной тяжестью, контролера в дикой папахе, который, он видел, был разъярен именно натуральностью его простоты, совсем не замечая откровенного маскарада остальных. Папаха нависла над ними в проходе вагона, сомнение солдата с каждой секундой назревало в нарыв, который вот-вот сейчас ужасно прорвется – пока вдруг мое лицо не расколол оглушительный и благодатный кулачный удар - солдат разрешил свои сомнения скорым приговором, уравняв меня в гражданских правах и отпустив грех. В следующую же секунду вижу в своих бледноватых руках стопку фотографий, которые он сунул мне, возвращая как ненужный более иск - ярко-цветных фотографий глянцевой печати, каких не могло быть в том революционном году - как я мог так расслабиться? мы были на волоске - на них всех одно и то же: 3D-красный крест на черном блестящем фоне.