Маленькая светская хроника 1998 г: Люк Бонди, Красная площадь, Изабель Аджани, колбаса: как это было
1998 год. Петер Штайн ставит в Москве «Гамлета» (театр Советской Армии). К нему на премьеру и день рождения приехал из Австрии Люк Бонди (режиссер и директор фестиваля Винер Фествохен, прославившийся постановками в берлинском Schaubuehne). Худой, маленький, с выразительными глазами навыкате, немного мандельштамовское лицо. Меня приставили к нему переводчиком и автомедоном - мой гнилой Лансер с белорусскими номерами был еще на ходу.

1. …Я пришел к нему в номер, мы познакомились. Обхождение у Бонди было аристократическое: он сразу поставил меня рядом с собой, и, думаю, не мог бы заподозрить саму возможность иного расклада, причем в этом равенстве не было ни капли наигрыша или натуги (пишу это всем тем, кто с такой легкостью использует невозможное слово "обслуга").

Вдвоем мы сходили на Красную площадь, купили у глухонемого кривую кроличью ушанку и перекусили на Никольской баварскими колбасками. Колбаски посоветовал я, потому что питался как-то в ларьке. «Никогда не ел таких вкусных колбасок», искренне признался Бонди, благодаря меня за изысканную кухню. Шагаем обратно через холм Красной площади. Длинный ярлык из шапочной подкладки развевается за мерзким мехом, как ленточка - Бонди похож на спятившего матроса. Но мне неловко и не хочется встревать в ход вещей. Каждый наряд милиции нас останавливает, у ребят срабатывает какое-то чутье - хотя чего странного, казалось бы? иностранец купил шапку. Милиционеры же, как собаки, реагируют на перебивку стиля: бомж в ушанке нормален, иностранец в плаще тоже. Смесь, как всякая ненормальность - преступна.

На Пятницкой, в виду «Балчуга», издалека появилась милицейская «шестерка», по некоторому перекосу в морде которой мне сразу стало ясно, - едет по наши души. Так иногда бывает, когда идешь по пустому коридору, а тебе навстречу идет человек - и ясно за двадцать шагов и ему, и тебе, что столкновение неизбежно, и вы издалека начинаете уклоняться друг от друга, избегая встречи, - тем самым, как в греческой трагедии, только приближая предписанный коллапс.

Точно – «шестерка» лихо подрулила к нам, оттуда высыпало четверо ребят с автоматами. Стали проверять швейцарский паспорт - «отсутствие регистрации», неучтенная где-то виза. Я сказал про «Балчуг», про регистрацию в отеле - но наряд просто не мог выпустить жирный кусок. Обезьяний кулачок, обхвативший горсть изюма, уже застрял в горлышке кувшина. Слово за слово, перебранка возросла в тоне. Я переводил в общих чертах, Бонди был изумительно спокоен. Вдруг где-то в его кармане зазвонил мобильник, он стал обхлопывать себя по карманам в поисках верещащего handy. Отыскал.

- Бон жур, Изабель! – радостно воскликнул Люк в хэнди. Дальше я понимал только смысл: – жё … Моску… полис рюсс…

Он начал рассказывать в трубку про окружающие его события, то ли с актерским умением обыграть ситуацию, то ли с режиссерским нежеланием упустить характерный момент, - а скорее всего, по простодушию. Полис рюсс недоверчиво внимал изложению, уставив на рассказчика вытертые до белого металла пламягасители зажатых подмышкой автоматов.
Договорив, Бонди нажал на кнопочку и доверительно добавил мне, чтобы не обидеть меня сепаратностью разговора:

- Изабель Аджани.

Старший корсар посмотрел в глаза Бонди, прищурился и затем просиял, нащупав что-то умом:

- А сертификат Минсвязи на работу в диапазоне у него есть?

Все остальное, собственно, нужно писать после значка "Постскриптум".

Я не знал тогда, кто такая Аджани, но сертификат на диапазон воспламенил меня. Я сообщил ребятам, что совершенно напрасно они ищут на свою жопу неприятностей (перевод мой), что товарища пригласил лично посол Австрии (и мэр Москвы, добавил я вдохновенно), что я запомнил номера их машины, и что служба безопасности «Балчуга» (и мэрии, добавил бы я сегодня) займется их вопросом через 2 минуты.

- Мир, дружба, колбаса, - сказал мне старший, которому от наступившей ясности даже как-то полегчало, и дружелюбно прибавил Бонди: «Фройндшафт!» Ушкуйники погрузились в ладью и оттолкнулись копьем от берега.

- Они были так настойчивы, - сказал Бонди, - а вы сообщили им что-то такое, что их быстро убедило.

Ему было приятно, что ситуация позволила ему произнести слова, приятные мне.