Он, в общем-то, симпатичный был.

В микрорайоне все друг друга знали, его младший брат учился в параллельном классе, но познакомились они только в то лето, когда она закончила школу.

Предстояли вступительные экзамены, а пока они по утрам стучали у теннисной стенки, а вечером играли в волейбол за школой. Цвела сирень, трава была мокрой от росы, окна хрущевок были открыты, вокруг фонарей кружились мошки. В березовой аллее мучили гитару, играло радио. В темноте шлепки по мячу становились звонче, играющие лупили всё сильней, и однажды он случайно попал ей мячом в лицо. Ослепнув от слёз, она плюхнулась в траву, он бросился извиняться, утешать, а потом сел на траву за ее спиной и обнял. Они сидели в центре круга, мяч летал над ними. Она улыбалась, сочилась кровь из разбитой губы. Он целовал её сзади в макушку, едва касаясь волос, в темноте этого никто не видел, и никто, кроме нее, об этом не знал. Мяч летал уже в полной темноте, закрывая огромные, немосковские какие-то звезды.

Потом он пошел её провожать, до дома было два шага, за ними увязались братья Комиссаровы. Братья жили с ней в одном подъезде, Комиссаров-младший был в нее тоскливо влюблен, старший ему сочувствовал, и отделаться от них было невозможно. Так, вчетвером, они два раза обошли её дом - впереди он и она, кусающая разбитую губу от досады, сзади угрюмо сопящий конвой. На повороте в аллею он вдруг схватил её за руку и втащил за собой в мокрый колючий куст. И пока брошенные Комиссаровы бестолково топтались в аллее, она уже вовсю целовалась с ним, не отдышавшись от бега.

Никакой подготовки к экзаменам. Днем он работал в мастерской по ремонту телевизоров, а она валялась на диване, разглядывая потолок, бродила голышом по раскаленной квартире, пиная валяющиеся на полу учебники, пила воду из-под крана. Вечером он ждал ее у подъезда, иногда она встречала его у метро. Они не целовались при встрече, почему-то она стеснялась окружающих. Он работал сверхурочно, чтобы заработать несколько отгулов, которые они могли бы провести вдвоём.

Потом начались черемуховые холода, и пошли дожди, и её раскрытый зонтик, брошенный на пол, мешал жильцам подъезда, в котором они целовались. И они ушли на лестницу черного хода, но ей было неудобно и холодно на выкинутом кем-то собрании сочинений Сталина, даже когда он развязал пачки и разложил тома. Книжки разъезжались, она не понимала, почему нельзя целоваться стоя, и почему он ведет себя так …странно…

Она всё-таки поступила в институт и уехала на картошку. В день перед отъездом сломался замок в её квартире, и они с мамой не могли попасть внутрь. Сосед с пятого этажа безрезультатно ковырял замок, они с мамой сидели на ступеньке и отщипывали поочередно от буханки бородинского, запивая кефиром. Смеялись. Потом она сходила к метро, встретила его, привела, он подергал дверь, разбежался на тесной лестничной клетке и вышиб дверь нафиг. Сосед только горестно вздохнул, свесившись со своего пятого этажа.

Вечером мама похвалила её за то, что она не гонится за внешним блеском. Тогда она, наконец заметила, что носит безнадежно старомодные штаны и рубашки с отложным воротничком. Лучшая подруга всё время напевала: мне говорят - он маленького роста, мне говорят – одет он слишком просто… Он, действительно, был, что называется, метр с кепкой, совсем ненамного выше её, маломерки. И говорил не всегда впопад, и не все книжки читал, а может, и вовсе не читал книжек, но до какого-то момента ее это не волновало...

Он писал ей в совхоз, одиннадцать писем за месяц. Письма были ни о чем, последние она не дочитала до конца. Вернувшись в Москву, каждый вечер говорила себе – завтра обязательно позвоню, из института приходила поздно, мама её упрекала, он опять звонил, нельзя же так…

Потом он подкараулил её у подъезда, от него пахло водкой, он пытался её обнять, она вырвалась, испытав острый приступ отвращения, взбежала по лестнице на четвертый этаж, заперлась в ванной, плакала… Он позвонил ещё раз, трезвый, скажи мне, что это, действительно всё, что это конец, скажи серьезно и честно…

Несколько лет назад она его встретила в компьютерной фирме, когда принесла ноутбук в ремонт. Проводив её вечером, в огромном парадном старого дома на Остоженке, он сказал, глядя в сторону, что давно понял, почему она его бросила. Я знаю, что виноват, сказал он, но ты ведь простила меня? И посмотрел на нее снизу вверх. В тот день на ней были туфли на высоком каблуке.

Она долго думала, но до сих пор не понимает, что же он имел ввиду.

Серьезно и честно...