«Но как мне приступить к писанию, ...

...когда не знаю, успею ли, а в том-то и мучение, что говоришь себе: вот вчера успел бы, - и опять думаешь: вот и вчера бы…» Набоков, "Приглашение на казнь".

Помнишь запах детского сада? Когда утром открывалась дверь, тебя впихивали и наступало моментальное удушье – пахло винегретом, пригоревшей кашей, деревянными шкафчиками, в которых стояли сандалики… Что было нарисовано на твоем шкафчике? – на моем грибочек. А у тебя была морковка, по-моему, но старый австрияк тогда еще молчал в тряпочку. Холодная тоска переходила в тошнотворный ужас, когда огромный Саидов останавливал на тебе жабий взгляд, ты знал, что получишь ребром ладони по шее или коленом в живот и будут зеленые круги перед глазами, а плакать нельзя. Ни в коем случае нельзя плакать. Уйти в угол и грозно бормотать шепотом, отчаянно ненавидя себя. Конечно, его-то за что ненавидеть?.. Ты во всем виноват.
Туалет был покрашен синей краской до верха бачка, а выше белой. И обкалупанная труба. От бачка свисала ржавая цепь с желтоватой ручкой – тебе казалось, что эта ручка – страшная ценность, слоновая кость. С бачка капало. В туалет вы загнали сопливого Лёшу, в девчачий туалет (неужели их было два? издержки раздельного воспитания. в супердорогом садике твоей дочки – и то туалет-унисекс). Вы были очень смелые, потому что гон был одобрен воспитательницей Светой. Воспитательниц было две – Света, молодая и Анна Михайловна, пожилая, горбатая, добрая. Света любила поставить кого-нибудь на табурет посреди тихого часа за то, что не спал. Анна Михайловна оставалась с тобой до вечера, пока тебя, последнего, не забирала мама.
Вы сидели на скамейке во дворе. Было темно, почти шесть, ноябрь. Ты терепонил палкой серые сухие листья, а что делала она? Просто ждала. Приходила мама, с работы, ставила на скамейку набитые сумки из плащевки – на секунду, рука занемела, извинялась, поздно, позже всех, и вы шли домой, и к сумкам прибавлялся ты – за руку через дорогу – а сил нет и обед еще не приготовлен – для кого, какие обеды по ночам? И ей наверняка было жалко тебя и она чувствовала себя виноватой, что вот, ты сидел один, последний, всех забрали… А утром тащила упирающегося, рыдающего по доскам над грязью по тому же пути. Как челнок. Утром туда, вечером оттуда. А выходных ты совсем не помнишь.
Перед входом в детский этот ад сидела девочка, вероятно гипсовая. Она венчала собой полукруглую лестницу, к которой ещё бы перила – и графская усадьба прям. Девочка нянчила куклу, держа на коленях, и только это ее спасало, потому что она была изваяна без одежды. Из ее наготы вам осталась только бороздка в начале гипсовой попы. Понятно, что это место было самым востребованным и, стало быть, самым грязным. И девочку покрасили серебряной краской. А через год ты прочел про золотого мальчика, который умер что ли… И сразу вспомнил ее, страдалицу. И ещё ты ее вспоминал, когда читал про пытки фашистами партизан..
Господи, хоть одно воспоминание, от которого не хотелось бы завыть в голос!