Тебя не любят отпускать из регистратуры, нужно просить свободную от дежурства сестру, чтобы заменила, хотя выписывать направления – не велик труд. Но на этот раз ты рассчитываешь на сочувствие вместо обычного раздражения, и уверенно идешь к директрисе. В том, чтобы отпроситься с работы именно к онкологу, есть что-то трагически значительное.
   Директриса тоже это чувствует, и, убрав с лица обычную брезгливую гримаску, даже интересуется, когда будет готов результат гистологии.
   После визита к врачу ты несколько расслабляешься – на неделю можно об этом забыть. Но условленный день приближается, и тревога растет, от неё всё труднее прятаться за обыденными мыслями. Ты никому не говоришь о своем волнении. От дежурного сочувствия, неловкого и слишком короткого, было бы ещё тяжелее.
   В это утро ты просыпаешься, постепенно вспоминая, что тебе сегодня предстоит, и ощущая наваливающуюся тоску. Готовишь завтрак, собираешь сына в школу, едешь на работу, и весь мир вокруг асфальтового цвета. Думаешь, не позвонить ли маме, единственной, кому не всё равно, но понимаешь, что её испуганная любовь вызовет у тебя слёзы. Тебе нельзя себя жалеть – глаза опухнут, нос покраснеет, а ты сидишь в регистратуре, ты на виду,
   Начинается обеденный перерыв. А что, если просто не ходить, думаешь ты. Жить дальше, как будто ничего не было, не почувствовала однажды боль, не пошла в платную поликлинику, не сдала послушно этот анализ…
   Входишь в приемный покой, и на тебя накатывает тошнота. За столиком сидит регистраторша - такая же, как ты, нет, не такая, гораздо моложе и ухоженней. Нужно подождать – зачем-то пытаясь улыбаться, проваливаешься в неудобное, чересчур мягкое кресло. Яркие тяжелые журналы, их слишком много на хрупком стеклянном столике. В другой день ты бы рассмотрела их от корки до корки, до гороскопов на последней странице – сейчас их вид вызывает острые приступы дурноты.
   Получив ответ, ты возвращаешься на работу. Голова кружится от внезапной слабости, открывая дверь, замечаешь, что руки дрожат. Воздуха почему-то не хватает, не получается глубокий вдох. Ты, как будто, вот-вот должна почувствовать ликование, но оно не наступает. Садясь на свое место за окошком в регистратуре, ты глуповато улыбаешься. Не позвонить ли маме – она обрадуется. Да, но потом расстроится, что забыла об этом твоем дне. Не стоит теперь, когда всё хорошо, доставлять ей это неудобство.
   Остаток дня проходит быстро. Запирая регистратуру, прощаешься с уборщицей, шваркающей тряпкой по криво уложенным плиткам пола. Вдруг, поддавшись мучавшему весь день искушению, ты спрашиваешь ее о внуках, чтобы завязать разговор. Она с готовностью перестает развозить грязь, и, опершись на швабру, рассказывает неинтересные подробности своей жизни. Ты терпеливо киваешь, улыбаешься, и, наконец, выждав паузу, говоришь, что у тебя подозревали болезнь – даже сейчас не решаешься выговорить это слово, - а вот теперь сделали анализ, и оказалось, что опухоль доброкачественная. Уборщица смотрит на тебя, кивает, ничего не понимая, и тебе хочется ее расцеловать, потому что ближе нет у тебя сейчас человека. «Ну, помогай Бог», - говорит она, снова опуская тряпку в ведро с грязной водой, и ты выходишь на улицу, а на улице совсем уже весна, и ветер, и лужи, и солнце, такое яркое, и ты жмуришься от наконец-то наступившего счастья…