Когда приземлились в Ереване – уже стемнело. Шофер по кличке Пузырь, добрый молодец из Калуги, лихо выкатив из аэропорта, сразу же был остановлен милиционером. Комендантский час – У тебя пропуска нет? – Да есть пропуск – А чего не налепил – А смотри чего сейчас будет…

  Ничего особенного не было, милиционер поговорил с Пузырем, заглянул в окно козлика, улыбнулся, поблагодарил. За что это он нас, - спросили мы, пока Пузырь выруливал на полосу. Ну, как же! Строители, из Москвы! Каждый раз так – сперва морда кирпичом, а как скажу кто - благодарят, честь отдают, один вот брелок подарил. Потому и пропуск не леплю…

 - А ты сам в Ленинакане-то был? - Бог миловал, я здесь, начальство, в основном, вожу. Мы молча переглянулись.

  Город показался темноватым после Москвы, но в гостинице Ани светились почти все окна.

   - Вы не пугайтесь, - сказал Пузырь – наши-то все уехали на выходные, только там Гуревич остался. С чего бы нам пугаться Гуревича? – Ну, номер-то один, а он пьет там. Опять не удалось его в самолет посадить, вы уж как-нибудь… А где же мы спать будем? – Да вы не бойтесь, там места хватит, а у меня тут баба есть, армяночка – я у нее ночую…

   Гуревич храпел в углу,  в номере нечем было дышать. Мы открыли окно. Над окном на потолке - пять дырок в штукатурке, следы от пуль. За окном теплый восточный город, запахи, звуки. Поедем завтра в Гегарт? – спросили мы Пузыря, -  Легко!..

    Земля, по которой мы ехали,  казалась Иудейской пустыней, которую мы никогда не видели. Мы с тобой смотрели на нее одними глазами и знали, что самая древняя земля не может быть другой. Позже, уже одна, я убедилась, как мы были правы.

   Наш козлик переваливал с холма на холм, когда впереди послышались пронзительные звуки. Три старика в национальных костюмах шли по дороге и играли. Мы предложили их подвезти, они залезли в кузов и заиграли снова. Они играют для вас, благодарят – проорал Пузырь. А нельзя попросить их перестать? – Нельзя, обидятся. Да я и языка не знаю.

   Самым противным инструментом был дудук…

   На обочинах стояли продавцы мацони и твердого сыра. Их длинноухие овечки что-то жевали тут же. Пузырь достал из-под сиденья бумажный пакет и развернул его со словами «сейчас посмотрим». Армянка положила милому в дорогу лаваш и помидоры. Мы предложили артистам коньяк, они отказались и сошли у ближайшей деревни. Там их встречали – начиналась свадьба. Старики подхватились и снова заиграли. Глядя в их удаляющиеся спины, мы подумали, что уже привыкли к резким звукам дудочек. Прощаясь, музыканты видели облегчение на наших лицах, и теперь нам было стыдно.

  Брошенные церкви – а может, часовни – с дырой в своде, на месте креста, где в ярком круге света мелькают ласточки. Каменный, испачканный ласточками алтарь, подставка с песком – она же как-то называется? – в которой, вдруг, горит свечка, а селений вокруг нет  на много километров. Хачкары.

      В Гегарте мы сразу попали в праздник. Только что совершилось жертвоприношение,  священник опускал пальцы в кровь барашка и с молитвой оставлял след на лбу каждого прихожанина. Мальчишки, измазанные кровью, носились, оскальзываясь на песке. Над ними гудели сотни мух. На столах лежали пучки травы, которые тоже опускали в кровь. Высокий монах быстро шел по почти отвесной стене, поднимаясь к кельям по осыпям, на которых, казалось некуда поставить ногу. Там тропинка есть – объяснил Пузырь. Ты посмотрел на меня и сказал Пузырю, что нам пора ехать.

   -Давно хотел искупаться в Севане, - пожаловался Пузырь, - а то как же, был - и не искупался. Далековато, конечно, и холодный он, говорят…

   Севан лежал на вершине, и не был виден, пока мы не поднялись к нему по серпантину. Он был настолько ярким, что казался нарисованным, и в нем не отражались облака. При одном взгляде в эту ледяную голубизну, Пузырь поник и сдулся, но мы смотрели на него очень строго. Вздохнув, Пузырь снял брюки.

   -Отойдем, - сказал ты мне, и мы пошли вдоль берега прочь, но мат Пузыря, казалось, был слышен  даже в долине.

   В гостиницу приехали полумертвые от усталости. В номере у двери стоял чей-то рюкзак,  проспавшийся Гуревич курил у окна с приехавшим строителем, и рассказывал сипло, почти без голоса:

- Прилетели раньше всех, раньше спасателей... Там по развалинам ходил кто-то, что-то ещё падало. Пришлось плиты на руках поднимать, у Мишки грыжа потом вылезла. Генподрядчик уже бумаги спустил, а техника ещё не пришла. Утром уже в Ленинакане были, я побриться не успел, а у них ни крана, ни простого трактора. Вонь на вторые сутки стояла, за неделю спали-то часов пять, там же, на камнях. Так что, тебе, считай, повезло…

- А ты чего, так с декабря  домой и не ездил? – спрашивал Гуревича собеседник.

- Да ну. Потом всё равно сюда возвращаться. Подумал – приеду, спрашивать начнут… Что рассказывать? Мишка вон, волосы покрасить хотел перед самолетом, представь – уехал мужик в командировку, возвращается через неделю весь седой… -  Гуревич засмеялся и тут же закашлялся. И кашлял очень долго.