- Ты доверенность принес? - спросила она неприязненно. – Числа правильно поставил?

   Хомяков заволновался, неловко, сминая углы, потянул из портфеля бумагу, перепуганно бормоча «ты проверь, проверь, вы ведь едете…»

- Мы уезжаем тридцатого, у Павла Ивановича отпуск с понедельника,- Оля отняла у Хомякова доверенность, разгладила смятые углы, аккуратно сложила. Она называла нового мужа по имени-отчеству, чтобы не травмировать бывшего лишней интимностью. Оля втайне гордилась своим тактом.

- А это ничего, что вы Китика из зимы в Эмираты эти везете? Он не простудится, когда вернется? Будет прогретый, а тут морозы…

- А ты бы хотел, чтобы он все каникулы в Москве проторчал,- привычно завелась Оля,- тебе дай волю, ты ребенка обложил бы ватой. Чтобы дохлый рос, как ты…

- Что ты, Оленька, конечно, раз ты считаешь… Просто я подумал – у него же ушки… Но если ты считаешь…

   Они замолчали. Оля отвернулась от Хомякова, досадуя, что он так быстро с ней согласился, и она не успела выпустить поднявшееся раздражение. Ей пора было на работу, но она медлила. Хомяков звучно высморкался, извинился, пряча скомканный платок в карман. «Рубашка мятая, совсем перестал гладить…», - подумала Оля, и бездумно,  привычным движением поправила бывшему мужу завернувшийся воротник. Помолчали ещё минуту. Хомяков как будто не мог решиться задать какой-то вопрос, но в тот момент , когда наконец собрался, Оля глубоко вздохнула, поправила сумочку на плече и встала. Ей действительно пора было на работу.

   Она шла к метро, и неожиданная, странная ей самой тёплая и несколько брезгливая жалость к Хомякову вытеснялась заботами предстоящего дня.

   Хомяков сидел на скамейке и казался очень маленьким.