роlter-zeit-geist
Меня зовут Джон Смит, и я абсолютно счастлив. Я танцую стрип, пою по утрам, не пропускаю ни одной сучки и сутками рублюсь в комп. Мне тридцать пять. Тридцати шести не будет. Никогда.
Еще два месяца назад я был в полном дерьме. Дерьмо, которым я занимался, называлось структурным продуктом, дерьмо, в котором я жил называлось среднестатистическая семья. Под этим термином, как под могильной плитой, лежало не так уж много. Только надежды на удачный брак, надежды на удачный секс, надежды на успешного сына. 
 По первым двум пунктам – мы с Джулией вышли из религиозных семей, каждый со своим багажом убеждений. Я – о том, что Всевышний – один из самых удачных проектов человечества, она – что брак, секс и домашний ужин – вещи практичные и последовательно совместимые. Причем, последовательность именно такая. За тринадцать лет нашего брака ужин был всегда. 
По последнему пункту – мой сын Джеймс – то самое поколение next, которое перестаешь понимать уже не в четырнадцать, а в девять лет. Пожалуй, больше добавить нечего. 
Ах, да, еще попугай B.J., чью страсть к пению сдерживало одеяло, пес Чиби, чью страсть к размножению еле сдерживал поводок; и семь лет грядущих выплат за дом. 
Как видите, от счастья меня отделял один шаг. И этот шаг был сделан в то утро, когда рухнул ипотечный рынок, в активы которого я вложился давно и намертво. 
С работой тоже возникли проблемы – кому нужен структурный продукт, когда рассыпалась сама структура?
Падало все, не нарушая тенденции, я тоже шагнул к окну.
Полет не был долгим, а потом я увидел Бога. О, да, Он – есть, и, знаете что самое удивительное? Он – негр! Ха, ха, теперь, отбросив бренную оболочку, я могу сказать это громко, не опасаясь обвинений в неполиткорректности, всевышний – НЕГР, в рот мне ноги!
 - Гребаный сукин сын! – крикнул Он мне, о, да, что Бог суров я знал еще с детства. А дальше был свет и была тьма. 

Нет ни рая ни ада, мама, ты была не права. Мы все остаемся здесь, рядом с вами. Мы можем стоять у вас за плечом, вы ни хрена не поймете, лишь вздрогнете внезапно. Мы можем войти в ваши сны, в ваши мысли, ха, вы зовете это озарением, и голосом свыше. Мы можем стать вами, жить вашей жизнью, чувствовать вкус хлеба и вина, мы можем все, кроме одного – быть самим собой. 

У меня был большой выбор. Влезь в голову своему боссу, стать Анджелиной Джоли, черт возьми, наконец, пойти в Овальный кабинет! Я мог быть Президентом США!
Я пошел домой. 

Тринадцать лет привычки, наверное – так. За тринадцать лет семейных ужинов я был ей должен. Что-нибудь, может быть одно озарение, одна подсказка свыше, например, что с последней кредитки не растрачен небольшой лимит… А потом, потом я свободен.

Знаете, я чуть было не крикнул с порога «Дорогая, я – дома!». Хотя, что бы это изменило… Джулия разбирала постель, как заведенная механическая кукла. Сколько прошло с того моего шага? Я не знаю. 
Я делаю шаг, и вот я – это ты. 
Я ждал чего угодно. Депрессии, горя, тоски, в конце концов. Но… Но?! Гребанный сукин сын??? То же самое я слышал от Бога. Джули, за что? 
 За все эти годы?! За все однообразные вечера? Чертовы семейные ужины?! Несчастна все это время? Мой уход лишь добавил проблем, не изменив по сути, ничего. Просто, очень плохое, вдруг, стало просто безвыходным. Ну, да, я думал так же, но я же не знал, что так думаешь и ты. Джули, девочка, почему ты молчала? Чего ты хотела все эти годы? Жить. Смеяться. Танцевать. Петь. Петь?! Т-твою ж мать.
Я вылетел пулей, если такое сравнение допустимо. Меня где-то носило, над ночным городом, над чьими-то снами, над чужим смехом и звоном чужих надежд. 
Я вернулся. 
Мы легли спать. Нам снился я. А кто же еще? О, да, я был великолепен! Я делал такое… Дьявол, а что это такое я делаю, Джули? Я никогда так не делал. Джули, проснись! Ага, вон мы чего, оказывается, хотели? А почему мы нам этого никогда не говорили, а? Хренова пуританка. Мы ж были не против… Мы ж могли…
Духи не умеют плакать? – чушь собачья. Я рыдал в голос, и сон становился кошмаром. Проснулись мы поздно. Джеймс куда-то ушел. Надеюсь в школу, хотя…

О чем-то я забыл? – А, да, кредитка. Ну, давай же, тебе нужно наклониться. В тот ящик, давай, давай. Цап! Вот. Код ты помнишь, думай, думай, два-два-четыре-два. 
Потом мы побродили по улицам. До вечера. Зашли в бар Карло, заказали пиво. Кажется, это – я сделал, она здесь ни разу не была. Привычка, опять чертова привычка. 
Как интересно пьянеть, когда пьешь в первый раз. Наверно, зря я привел ее сюда, - тот тип за соседним столиком на нас пялится… А как он должен смотреть на одинокую женщину, хлещущую пиво? А он – довольно ничего, ик. Стоп! Кто из нас сказал это?
Он купит нам пива? Пжжаллста. Станцевать? Лихко!
Да, я прекрасно танцую. Лучше всех в нашей группе в коллежде. Я люблю танцевать. Всегда любила. Почему не знал? Да, потому что, блядь, никогда не спрашивал. А теперь заткнись. Хочешь стриптиз? Как это не надо? Надо. И мальчики просят. А вот так - неплохо? Сука.
Оп-па! Смотри – они нам деньги суют. Нуу, тогда еще и вот так, сейчас сниму это.
Оп! – хозяин бара. Ну, что – допрыгалась?
Что? Это я - милашка? Танцевать по вечерам? – Почему нет? С завтрашнего вечера? Могу. Нет, мы и сейчас можем поговорить, я не пьяна. Дда…


Мы ходим туда вечер за вечером. Я увяз в Джулии, растворился в ее мыслях, в этой незнакомой мне женщине с горящими глазами, в этой извивающейся на подиуме полупьяной чертовке, сбрасывающей одежду под хриплые крики. Я был почти счастлив. Меня почти не стало. Пока однажды не зазвонил телефон.
 - Ваш сын не был в школе уже три недели, - строго произнесла трубка, - И мы хотели бы уточнить….

 - Засранец, о чем ты думаешь? – я в ярости влетел в комнату, - Пока мы с матерью с таким трудом… Особенно сейчас… 
Он даже не оторвался от гребанного компа.
 - О чем ты думаешь? – с отчаянием повторил я. Действительно – о чем? Я никогда этого не знал. Что тебе нужно? Что? Завалить этого урода? И все? Ну, давай. Уж если играть, то играть красиво, ты ж помнишь, чей ты сын? Да? Чертова лузера, который… Брось, я не бросал вас. Я не боялся. Может, самую малость… Ладно, хватит. Давай, взлетай. Как не летает? Дракон должен летать. И плевать пламенем, иначе это – не дракон. Нет опции? Здесь вообще мало что есть – голимая игра. Постой, откроем-ка сайт разработчиков… Почта.

Мы честно отрабатываем наши деньги. Сначала обновленным драконом. Потом тестами новых игр. Для 13-и лет неплохо, да? О, да, отец бы гордился. Да, я так уверен, даже если бы был жив.
 А мама – мама занята, и с Чиби нужно что-то делать. Хотя бы выгулять.
Тише! Держи его – у соседской сучки – течка. Не натягивай поводок, сколько раз говорил, ему ж один раз рвануть, скотине бездумной. Бездумной? А интересно….
 - Стоять! Стоять! Чиби – назад! – я слышал свозь пелену морока. 
Не помню. Не знаю. Хорошо. Но я – вернулся. Чесался всю ночь, к утру вырвал себя из собачьего естества, из тягучего животного безумия. 
Хорошо. Так хорошо, как не было никогда до. Никому из нас. А почему? Что мешало? Что может быть проще, чем просто делать желаемое? Быть самим собой? Неужели… 
Кто я? Меня почти не осталось. Хотя, так ли это плохо? – Хорошо. 
Я танцую стриптиз. Пою по утрам. Я играю в комп сутками, и, клянусь Богом, не пропущу больше ни одной сучки. Когда-то меня звали… а как меня звали?


- Что это? – человек в белом халате кивнул на пациента, стоящего на четвереньках и лающего на монитор.  
 - Аааа, - доктор Тейлор кивнул, - Это удивительный случай, коллега. Парень выбросился из окна небоскреба. Как все они, - он мотнул головой влево. Там, за окнами, белели небоскребы Уолл Стрит.
  - С какого этажа?  
 - Со второго.
 - Повезло.
 - Не совсем, - доктор усмехнулся, - Он угодил на прохожего. К его несчастью, это был Тайк Мейсон.
 - А, тот самый афро, простите, рестлер?
 - Он самый, - доктор кивнул, - Так что к вывиху стопы добавилась черепномозговая травма, оторванное ухо, неделя комы, а теперь мы имеем то, что имеем.
 - Он не знает, кто он?
- Знает. Он поочередно воображает себя своими домашними – сыном, женой, собакой.  
 - Интересно. Он узнает своих домашних? Жену? Сына?
Доктор слегка приподнял бровь:
 - У него никогда не было семьи. Его отец умер, когда ему было тринадцать. Мать пошла на панель, чтобы оплатить учебу сына в колледже.
 - Бедняга.
 - Почему же? – доктор улыбнулся, - Он – счастлив.


PS На самом деле, предполагался Вася Иванов, но Вася несовместим с небоскребом.